Пан, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Премьер-министр Кого Йелу и принцесса Айя Мадзоти стремительно шли по дворцу, направляясь прямиком в личные покои императорской семьи. Во избежание задержек оба держали в руках символы своих должностей: Кого нес компас из голубого нефрита, а Айя – церемониальный бамбуковый меч, чтобы их могли узнавать издалека.

В столь поздний час большинство придворных и фрейлин спали, и караульные без слов расступались перед спешащей парой.

Но когда эти двое уже собирались миновать ворота в Стене Спокойствия, перед ними вдруг скрестилась пара мечей, лезвия которых буквально на дюйм разминулись с носом Кого Йелу.

Тот попытался остановиться, но Айя врезалась в него. Клинки последовали за повалившимся наземь министром и рассекли его мантию. Проступила кровь.

Кого Йелу неуклюже поднялся на колени. Закрывая одной рукой глаза от ярких лучей шелкокрапинных ламп, которые держали «плавники дирана», он вскинул другую, демонстрируя компас из голубого нефрита:

– У нас важное дело, требующее неотложного внимания императрицы.

Две женщины-караульные, не обращая внимания на сильный дождь, бесстрастно посмотрели на него.

– Императрицу нельзя беспокоить.

С момента исчезновения Фиро Джиа усилила меры безопасности во дворце и стала затворницей. Не только официальные собрания двора были отложены на неопределенное время, она отныне не созывала даже Тайный совет. Дворцовая стража поступила в подчинение «плавников дирана», и Ви с Шидо изменили протокол, запретив пускать кого-либо в императорские покои ночью.

Невероятная подозрительность регента стала темой для сплетен при дворе и подпитывала еще более нелепые фантазии сказителей в чайных домах.

Кого Йелу указал на затянутый тучами горизонт:

– Вы что, не слышите набат? На Пан совершено нападение!

«Плавники дирана» переглянулись, одна из женщин ткнула пальцем в Айю и заявила:

– Она вооружена.

– Это бамбуковый меч! – вскричала Айя. – Вот поглядите сами, им нельзя рубить!

Она протянула меч, чтобы «плавники дирана» могли его осмотреть.

Со времен императора Рагина дворцовый протокол запрещал кому-либо, помимо стражников, появляться внутри дворца с оружием. Единственное исключение составляла мать Айи, маршал Гин Мадзоти, которой было даровано это почетное право.

Когда маркиз Пума Йему по возвращении в Пан был помещен под домашний арест, Айю Мадзоти как старшего из военачальников, сохранивших доверие государыни, поставили во главе столичного гарнизона. Вот почему ее бумажный жезл был заменен на бамбуковый меч.

– Не имеет значения, – ответила одна из «плавников дирана». – Императрица не разрешает кому-либо входить в ее опочивальню в такое время, за исключением нас. Если у вас есть для нее сообщение, я его передам.

– Мы, вообще-то, не кто попало! – возмутилась Айя Мадзоти. – Перед вами премьер-министр Дара и генерал, обороняющий Пан! Мы пришли, чтобы переговорить с императрицей, немедленно!

Однако «плавник дирана» нисколько не смягчилась:

– Любой может оказаться убийцей.

Кого Йелу, все еще отряхивающий грязь с мантии, выглядел задумчивым.

– А как… как насчет тех юнцов, что согревают по ночам ложе императрицы? – осведомился он.

– Они раздеваются здесь и входят к ней голыми, – пояснила «плавник дирана».

– Дабы показать, что не прячут оружия, – проговорил Кого.

Женщина кивнула.

Айя старалась не смотреть на трех молодых людей, поспешно удалившихся в сопровождении «плавников дирана». Мысль о собственной наготе отвлекала и порядком смущала ее. Подобно двум младенцам, они с Кого Йелу под эскортом четырех «плавников дирана» в чем мать родила пробежали под проливным дождем через Дворцовый сад. Под ноги стекала вода, волосы прилипли к спине. Принцесса поежилась – не столько от холода, сколько от унижения.

«Можно ведь найти какой-то способ, чтобы позволить посетителям чувствовать себя более комфортно, раз уж императрица настаивает на таком… обращении. Допустим, установить вокруг каждого гостя ширмы, чтобы торчала одна голова, как у выглядывающих из норы кроликов…»

Говорил по большей части Кого Йелу, Айя была слишком смущена, чтобы брать слово.

Императрица Джиа сидела на постели. Без макияжа и соответствующих регалий, завернутая в простой шелковый халат, с задумчиво склоненной головой, она выглядела хрупкой и ранимой. В этот миг она была отнюдь не самой могущественной персоной в Дара, но обычной пожилой женщиной, одинокой и очень даже смертной.

Но это длилось недолго.

Джиа подняла взгляд, и ее глаза цвета выдержанного сливового вина встретились с глазами Айи. В этом стальном взоре не было ни слабости, ни милосердия, и девушка опять поежилась.

– Какие меры вы предприняли на данный момент? – спросила Джиа невозмутимым тоном.

Ответом ей была тишина.

Кого Йелу повернулся к Айе. Вид у него был ничуть не более презентабельным, чем у нее, но он, похоже, воспринимал свое жалкое состояние с большим достоинством. Премьер-министр многозначительно кашлянул.

– Э-э-э… Ох! – Айя не знала, куда деть руки, поэтому исполнила поклон джири, – это хотя бы позволило ей отвести взгляд от немигающих глаз императрицы. – Я отрядила к озеру Тутутика три эскадры имперских воздушных кораблей.

– Вот как? – Голос Джиа звучал по-прежнему невозмутимо. – Целых три эскадры? А тебе не кажется, что это перебор?

У Айи упало сердце.

– Маршал Мадзоти писала: «Когда численный перевес на твоей стороне, навязывай войну противнику, а когда ты слабее, то пусть противник…»

– Не надо цитировать мне Гин, – оборвала ее Джиа. – Я хочу, чтобы ты думала, а не вела войну на бумаге. Тебе не приходило в голову, что появление этих теней-кораблей так далеко от города может быть отвлекающим маневром?

– Ваше императорское величество, – вклинился Кого Йелу. – Лично мне стратегия Айи кажется верной. Сражение близ Пана вызовет панику и более крупные разрушения в столице, тогда как, встретив… э-э-э… мятежников на подступах к городу, мы значительно снизим потери. Маловероятно, что это отвлекающий маневр, ибо нам доподлинно известно, что император не располагает значительной армией…

– Доподлинно известно? – Джиа перевела ледяной взгляд с Айи на премьер-министра. – Мы теперь знаем, что Дзоми многие годы состояла в заговоре с Фиро с целью втянуть Дара в войну. Вы с Гори приняли руководство над «предусмотрительными» всего несколько месяцев назад. Вы уверены, что они рассказали вам всю правду?

– Фиро не хочет втягивать Дара в полномасштабную гражданскую войну…

– Так вы строите весь расчет на доброй воле моего сына, – сына, который теперь поднял мятеж?

– Он вполне мог взбунтоваться у берегов Руи и повести армию маршем на Пан, – сказал Кого Йелу. – Но предпочел удалиться в изгнание в одиночестве. Даже сейчас император не восстал открыто, и большинство людей считает, что он просто исчез, может быть, даже попал в плен к разбойникам…

– Думаю, ты преувеличиваешь: число людей, верящих в эту историю, не столь уж велико, – заметила Джиа.

– Тем не менее Фиро не обратился к верным ему генералам с призывом примкнуть к нему. Он зол на вас за то, что вы заключили мирный договор с льуку, но я не верю, что он хочет разрушить мир и процветание, царящие под сенью Дома Одуванчика. Его целью, похоже, являетесь только вы.

– Только я… – Голос изменил Джиа. Потом она холодно посмотрела на Кого. – Поскольку ты так хорошо знаешь мысли Фиро, то, может быть, находишься с ним в более тесной связи, чем я полагала? Хочешь устроить государственный переворот и отвести меня к нему в цепях?

Премьер-министр бухнулся на колени:

– Ваше императорское величество, я всегда честно служил народу Дара. Незаконно вырвав печать Дара из ваших рук, то есть из рук регента, назначенного императором Рагином, молодой император создаст ужасный прецедент. Это подтолкнет к бесконечным попыткам заявлять претензии на власть в будущем и разрушит наследие Куни. Клянусь памятью моего почившего старого друга, что я не поддерживаю необдуманные действия Фиро.

– Ты по-прежнему считаешь, что мир с льуку был правильным решением?

– Я верю в это всей душой, – сказал Кого.

Джиа вздохнула.

– А ты? – обратилась она к Айе.

Та тоже упала на колени:

– Мой долг – защищать Пан от врагов, как чужеземных, так и внутренних, и я готова исполнять его до последнего вздоха.

Айя Мадзоти больше всех прочих была потрясена известием, что Фиро исчез после неудавшегося вторжения на Руи и Дасу. Ей, стороннице освободительной войны, сложно было выбирать между инстинктивным желанием повиноваться Джиа, большую часть ее жизни бывшей хранительницей печати Дара, и восхищением перед человеком, который всегда был ей как родной брат.

Но пока Джиа держит в своих руках печать Дара, она остается регентом – единственным законным правителем. Мать Айи закончила свою жизнь, так и не избавившись от клейма изменницы, потому что поддерживала право Фиро наследовать престол вперед Тиму и пыталась присвоить себе полномочия, которыми не обладала. Айя не повторит ее ошибки, даже если сердце разрывается от сочувствия к несправедливо обиженному Фиро.

«Мама, я не позволю, чтобы имя Мадзоти снова олицетворяли с предательством».

Джиа вздохнула и продолжила невозмутимым тоном:

– Ты прав: Фиро нужна только моя голова. Он не захочет развязать в Дара гражданскую войну и дать льуку шанс воспользоваться воцарившимся хаосом. А еще молодому императору присуще романтическое стремление решать вопросы в прямом поединке, как предпочитал делать Гегемон… Посему он, скорее всего, предпримет стремительную, мощную атаку на Пан с небольшим, но отборным войском, с целью добраться до меня как можно скорее.

– Это означает, что ему нужно некое быстроходное и способное преодолевать преграды средство, – сказала Айя. – Иными словами, воздушные корабли.

Джиа кивнула, но было неясно, убеждена ли она в правоте собеседницы.

– Айя выслала навстречу Фиро превосходящие воздушные силы, – вступил в разговор Кого Йелу. – Вполне вероятно, что мы сумеем быстро разгромить его и взять в плен, не понеся при этом больших потерь. Император необдуманно прибег к силе в стремлении отобрать у вас трон, чего, впрочем, стоило ожидать при его воинственном характере. Я уповаю на то, что, будучи схвачен, Фиро впоследствии оценит мудрость вашего решения заключить мир с льуку и сберечь множество жизней.

– Оценит впоследствии мою мудрость… – пробормотала Джиа. А потом с горечью рассмеялась.

На пороге спальни появилась «плавник дирана»:

– Госпожа, у Стены Спокойствия собралась целая группа министров и генералов, они хотят видеть вас. Если попросить их всех раздеться, то это затянется надолго…

– Мы поступим иначе, – промолвила Джиа, вставая с кровати. – Оденьте меня. Я соберу весь двор. Если мой сын хочет прямой конфронтации, он ее получит.

Никогда еще прежде, если верить придворным историкам, официальное собрание двора в Большом зале для приемов не проводилось в столь поздний час.

Впрочем, определение «официальное» было в данном случае не совсем точным. В свете шелкокрапинных ламп – которыми принцесса Айя, дабы снизить риск возникновения пожаров, распорядилась недавно заменить в Большом зале все факелы – открывалась не слишком презентабельная картина. Министры и генералы одевались в спешке, а потому многие предстали без подобающих придворных регалий: один забыл взять символ своей должности, у другого отсутствовала часть церемониального доспеха… Некоторые спросонья даже надели мантии наизнанку.

Когда императрица Джиа заняла свое место на помосте, возвышающемся над занавешенным Троном Одуванчика, к ней потянулись с докладами две колонны растрепанных чиновников и военных.

– Воздушные корабли у берега озера Тутутика стоят на своих позициях, – отрапортовал один «предусмотрительный».

– Другие воздушные корабли замечены к северу от Пана на расстоянии десяти миль, – сообщил второй.

– Еще корабли? – выпалила Айя. – Но как такое возможно?

На этот вопрос у «предусмотрительного» ответа не было. Он лишь сказал:

– Командор Дюн из Четвертой воздушной эскадры запрашивает разрешения на атаку.

– Нет! – отрезала Айя, вспомнив о предупреждении императрицы. – Наша задача – прикрывать столицу с воздуха.

– К югу от Пана замечены многочисленные огни фейерверков, – подал голос третий «предусмотрительный». – Точное место запуска неизвестно, но, похоже, это происходит не в каком-либо городе или деревне. Командор Муту, чьи люди несут дозор у ворот Каны, запрашивает разрешения направить разведывательную партию в составе пяти их отрядов, возглавляемых сотниками.

– В разрешении отказано, – заявила Айя. Кровь отлила у нее от лица. – Нам неизвестно, не отвлекающий ли это маневр… Передайте трем направляющимся к озеру Тутутика эскадрам приказ немедленно возвращаться! Что еще?

– Беспорядки у ворот Тацзу. Там собралась толпа, люди бьют в барабаны и цимбалы, играют на кокосовых лютнях и распевают куплеты из «Женщин Дзуди».

– В такую непогоду? – усомнилась Айя.

Молодой стражник, который принес донесение, кивнул:

– А еще они кричат… кричат, что… – Стражник испуганно покосился на императрицу.

– Называют меня узурпатором, тираном и шавкой льуку, а может, и еще как-нибудь похуже, – пришла ему на помощь Джиа. – Все в порядке, не тушуйся. Ты просто посыльный.

Молодой воин с облегчением сглотнул. И добавил:

– Командир гарнизона отправил к башне отряд с приказом арестовать зачинщиков, но солдаты… э-э-э… замешкались, и толпа успела рассеяться и скрыться.

– Почему же солдаты замешкались? – спросила Айя, подчеркнув последнее слово.

– Собравшиеся использовали какой-то фокус: наполнили воздух дымом, и в нем ярко проступила гигантская фигура императора Рагина. Некоторые из солдат попадали на колени и стали молиться императору, а остальные отказались разгонять толпу. Командир гарнизона велел высечь их.

– Рисана была бы довольна своим сыном, – проговорила Джиа тихим голосом. Судя по тону, новость эта словно бы ее позабавила.

Некоторое время все молчали.

– Что еще? – осведомилась императрица.

– Густой дым и неприятный запах распространяются из нескольких складов на Рыночной площади…

– Докладывают о появлении призраков императора Рагина и императрицы Рисаны в аудиториях Императорской академии…

– Солдаты у ворот Фитовэо забаррикадировались в дозорной башне. Они утверждают, что железные поручни заряжены шелкокрапинной силой и кусаются. Командир гарнизона затребовал инженеров…

– Многочисленные члены Коллегии адвокатов стоят на коленях перед дворцом, требуя сообщить, где находится секретарь предусмотрительности Кидосу…

И так далее в том же духе…

– Ну вот, а ты говорил, что Фиро не располагает значительной армией. – Джиа с горькой усмешкой посмотрела на Кого Йелу.

Тот поклонился:

– Император весьма предприимчив.

Айя почувствовала, как когти паники скребут ее горло. Прежде доклады «предусмотрительных» никак не указывали на то, что у Фиро имеются достаточные человеческие или материальные ресурсы, чтобы напасть на Пан с разных сторон, или что столица полна протестующих. На деле все оказалось не так, как она думала. Ее план обороны рухнул.

– Со стороны Фиро очень умно призвать на помощь призрак своего отца, – проговорила Джиа почти с восхищением. – Куни всегда умел расположить к себе сердца солдат.

Кого Йелу снова поклонился:

– Военные наблюдатели на всех уровнях сохраняют преданность вам. Хотя многие молодые солдаты находятся под впечатлением боевой доблести императора, старшим командирам можно доверять. Всеобщего мятежа не будет.

– А Фиро и не нужен всеобщий мятеж. Ему вполне достаточно, чтобы солдаты замешкались, когда он покажется.

– Ренга! – Айя обрела наконец дар речи. – Немыслимо, чтобы император повел нападение на Пан со всех сторон одновременно. Это наверняка провокация. На самом деле он концентрирует силы для настоящей атаки только с одного направления.

– Допустим, – не стала спорить Джиа. – Но мы не можем высылать отряды солдат и воздушных кораблей при каждой призрачной угрозе, чтобы убедиться, насколько все серьезно. Вполне вероятно, что у Фиро действительно имеется лишь немногочисленный корпус из преданных соратников, но, окружив нас привидениями, он свел на нет наше численное преимущество. Мы не способны определить, где находятся его настоящие силы.

– Неправда, – заявила Айя, – мы можем это сделать.

«Я – дочь Луана Цзиаджи и Гин Мадзоти. Меня не переиграть».

Кого Йелу и Джиа переглянулись.

– Император тщательно изучал тактику моей матери, – пояснила Айя. – Будучи непревзойденным мастером ложных маневров и неожиданных действий, маршал Мадзоти всегда говорила, что для запутывания противника следует казаться слабым там, где ты силен, и сильным там, где ты слаб.

– Продолжай, – кивнул премьер-министр.

– На западе воздушные корабли появились раньше всего, и они продолжают держаться в отдалении. – По мере того как принцесса излагала свои доводы, голос ее становился все более уверенным. – Кроме того, дозорные сообщают, что они вообще не двигаются. Напрашивается вывод, что эти корабли представляют собой наименьшую угрозу.

– Это, без сомнения, наживка, как я и предполагала с самого начала, – заметила императрица. – Фиро намеревается таким образом выманить наши воздушные силы из Пана.

– Император хочет, чтобы именно так мы и думали, – сказала Айя. – В силу того что нападение с запада выглядит отвлекающим маневром, это и должно быть единственное истинное направление атаки.

Джиа и Кого Йелу в неуверенности переглянулись.

– Помните, как говорил император Рагин? «Изучив все расклады, все равно придется бросить кости и положиться на удачу», – заявила Айя. – Я убеждена, что Фиро находится на западе и что мы быстро покончим с ним, если сосредоточим свои силы именно там.

После коротких дебатов, в которых принимали участие остальные генералы, собрание согласилось с Айей. (Сказать по правде, никто просто не решился спорить с дочерью легендарного маршала Мадзоти, особенно после того, как она сперва процитировала свою мать, а затем и императора Рагина.)

– Я отменяю свой приказ отозвать адмирала Темурури. Отправить ей в поддержку две оставшиеся эскадры воздушных кораблей! Держаться скрытно, но действовать без промедления! – распорядилась Айя. – Мы, в свою очередь, тоже приготовим императору сюрприз!

– Проследите, чтобы Фиро не причинили вреда, – добавила императрица.

Позже той же ночью, близ озера Тутутика, к западу от Пана

Адмирал Темурури тридцать лет прослужила в воздушных силах, однако не могла припомнить битвы более странной и запутанной, не говоря уже о том, что сердце женщины терзали самые противоречивые чувства.

Непрекращающийся дождь хлестал по корпусу ее флагмана «Рана-Кида», отчего тот гудел как боевой барабан. Стоя на мостике под защищающим от ветра козырьком, адмирал напряженно вглядывалась в даль, стараясь увидеть тени неприятельских кораблей. Позади и ниже ее следовали в тесном строю все воздушные силы Пана.

В эту непогожую ночь они пролетели всего лишь несколько миль, но Темурури размышляла над тем, какой долгий путь пришлось ей проделать, чтобы оказаться здесь сейчас в качестве главнокомандующей воздушным флотом.

Она была внебрачной дочерью купеческого сына из Гана и горничной. Их с матерью вышвырнули на улицу спустя неделю после ее рождения. Главным конкурентом того купца был клан Темурури, так что имя, которое мать дала девочке, стало своеобразной местью всему семейству, на большее у бедной женщины просто духу не хватило.

Мать и дочь бродили по Гэджире, перебираясь из города в город. Они брались за все: стирали белье, мыли посуду и помогали служанкам на кухне, подряжались на сбор фруктов и поденную работу в полях, иногда просили подаяние. Когда совсем уж ничего не подворачивалось, мать собирала коренья, чтобы пожевать их и хоть как-то перебить голод. Девочка научилась ловко лазать по деревьям, пугая маму прыжками с ветки на ветку на манер обезьянки, и таскала яйца из птичьих гнезд.

Власть имущие определяют жизнь бедных. Так уж устроен мир. Они даже не мечтали об иной жизни.

– Мы приближаемся к тому месту, где был замечен вражеский флот, – шепотом доложила штурман.

– Всем стоп! – так же вполголоса распорядилась адмирал.

Действуя в скрытном режиме, воздушные корабли соблюдали светомаскировку и старались не производить шума. Не горели шелкокрапинные лампы или факелы, запрещалось даже использование сигнальных колоколов и трещоток. Приказы по кораблю передавались шепотом по цепочке. Сообщение с другими судами было бы невозможным, если бы не изобретение Темурури: между летящими в тесном строю кораблями были протянуты сигнальные линии, концы которых крепились к прикрытым кожухами трещоткам.

– Смотреть в оба! – отдала приказ адмирал. Потом, понимая, какой вопрос крутится в голове у каждого из стоящих на мостике, добавила: – Мне известно не больше вашего.

«Как вообще можно разглядеть хоть что-то в такой дождь?»

Ночные воздушные битвы в Дара случались редко. Воздушные корабли, полупрозрачные корпуса которых светились изнутри, плыли, как медузы, по чернильно-синему небу, освещенному только звездами, и превращались в легкие мишени. Поэтому, если судам приходилось выполнять боевую задачу ночью, они действовали в скрытном режиме, подобно механическому крубену под водой. Сражения сводились, как правило, к мелким стычкам, один корабль против другого. Противники кружили в темноте, действуя почти вслепую и на ощупь, на малом ходу, больше напоминая глубинных созданий, чем обитателей неба.

Большие флотилии избегали перелетов вслепую, поскольку велик был риск столкновений и поражения дружественным огнем. Но принцесса Айя Мадзоти приказала флоту из пяти эскадр скрытно выдвинуться против врага.

Ночью.

В самый разгар бури.

Странный приказ. Похоже, принцесса не понимала принципа применения воздушных кораблей, но сейчас был неподходящий момент для того, чтобы выдвинуть свои возражения.

– Вы это слышали? – шепотом спросила штурман.

– Что это такое? – осведомилась Темурури.

– Какое-то жужжание… или, скорее, стрекотание.

Офицеры на мостике затаили дыхание и прислушались. Невозможно было сказать, действительно ли они слышат что-то, кроме стука дождевых капель по оболочке из лакированного шелка, или же это им просто кажется.

– Чего вы ждете? – поинтересовалась военный наблюдатель. – Мы видели фейерверки всего полчаса назад. Враг должен быть прямо перед нами. Пора уже нарушить затемнение и залить округу светом!

– Вас ничуть не смущает, что мятежники не придают никакого значения скрытности и запускают фейерверки каждые десять минут? – Темурури старалась, чтобы в голосе ее не прозвучало презрения, но получалось не очень хорошо. – Вы не допускаете, просто как возможность, что они хотят, чтобы мы устремились вперед, словно мотыльки на огонь?

– Но… но приказ принцессы Айи…

– Как было бы хорошо, если бы императрица полагалась на настоящих, опытных военачальников, – проворчала Темурури.

Остальные офицеры на мостике согласно закивали. Подозрительность Джиа по отношению к военным вошла в пословицу. Пума Йему, вопреки всему, что он сделал на службе Дому Одуванчика, и победе, одержанной в битве возле острова Полумесяца, находился в данный момент под домашним арестом. И это был лишь недавний пример, маркиз оказался последним в длинном перечне генералов и аристократов, кого лишили власти за последние два десятка лет.

Но какой прок биться головой об стенку? К тому же если адмиралу и позволено высказывать свои мысли перед военным наблюдателем, то всех прочих офицеров за подобное могут обвинить в измене.

– Так что вы собираетесь предпринять? – спросила военный наблюдатель, побагровев. – Вы еле-еле тащитесь, спотыкаясь всю дорогу. Уважаете вы принцессу или нет, приказ есть приказ, и его следует выполнять.

– Прекратите зудеть. Дайте подумать.

Темурури закрыла глаза и вознесла молитву повелительницам Кане и Рапе.

Чтобы ее корабли не сталкивались в темноте друг с другом, Темурури выстроила их так плотно, что впередсмотрящие могли видеть соседнее судно. Подобная формация также содействовала скрытности, поскольку флотилия становилась более компактной. Но в таком строю воздушные корабли могли лететь лишь очень медленно, а это, как только что попеняла военный наблюдатель, противоречило указанию Айи «действовать со всей поспешностью». Не важно. Темурури не станет рисковать жизнями экипажей ради слепого выполнения нелепых приказов принцессы.

Приведший их сюда золотой фейерверк регулярно расцветал в небе одуванчиками, но полчаса назад вдруг прекратился: возможно, причиной был усилившийся дождь. С того времени флот летел по счислению.

«Разве можно разглядеть хоть что-то в такой ливень?»

Глаза адмирала открылись.

Сейчас от кораблей императора их отделяет, наверное, несколько сотен футов. В такой драке вслепую тот, кого застигнут врасплох, будет отдан на милость сопернику.

– Первая эскадра, подняться на двести футов. Вторая эскадра, снизиться на двести футов…

План Темурури состоял в том, чтобы расположить корабли на разных высотах и медленно двигаться вперед, словно сеть, которую набрасывают на стайку рыбок. В сполохах фейерверка было видно, что воздушных судов у противника мало. Если тут нет подвоха, то численное превосходство флота Темурури должно оказаться решающим.

Адмирал вглядывалась в темноту, и сердце ее отчаянно колотилось.

Когда завоевательные войны Мапидэрэ и последовавшие за его смертью мятежи превратили Дара в ад на земле, всем безродным и безземельным стало еще сложнее найти работу. Мародеры из числа солдат и разбойники представляли постоянную угрозу, а потому землевладельцы и арендаторы поглядывали на бродяг с подозрением. Не желая продавать себя в дом индиго, мать и дочь не нашли иного выхода, кроме как заняться воровством. Темурури была смышленой и скорой на ногу, и ей не раз доводилось, удрав от собак или рассерженных продавцов, принести теплую булочку или жареную куриную ножку матери, прячущейся в развалинах какого-нибудь храма.

Когда Гегемон разделил страну между королями карликовых государств Тиро, непрестанно враждовавшими друг с другом и из месяца в месяц повышавшими подати, для простого люда совсем не осталось надежды. За все время своей юности Темурури не могла припомнить ни одной ночи, когда ей удалось бы спокойно проспать до утра. Она здорово поднаторела в воровстве, научилась виртуозно взбираться на высокие стены и бегать по крышам, ныряя, прыгая, кружась, кувыркаясь и переворачиваясь в воздухе, и всегда возвращалась с добычей – сияющими драгоценностями, украденными из хорошо охраняемых особняков.

– Я очень беспокоюсь за тебя, – вздыхала мать. – Это слишком опасно. Когда-нибудь тебя достанет стрела или меч стражника.

– Ничуть не опаснее, чем таскать из гнезд птичьи яйца, – беспечно отмахивалась девушка, в глубине души зная, что мать права. Но что еще им оставалось делать? Много ли возможностей у простых, как трава, людей в мире, где колоссы сражаются за власть и славу?

А потом Куни Гару, король Дасу, призвал всех талантливых мужчин и женщин поступать к нему на службу. На острове Дасу была удивительная страна, где выросшая в доме индиго женщина стала маршалом и где за необычную и полезную идею, вроде использования пара от раскаленных камней для вращения гребного колеса, можно было получить сотни золотых. Даже если это были раздутые слухи, возвеличивающие очередного тщеславного и глупого короля Тиро, что им было терять? Темурури и ее мама договорились с контрабандистами и приплыли на Дасу.

Здесь мать стала прачкой во вспомогательном корпусе маршала Гин Мадзоти, а Темурури поступила в состоящие из одних лишь женщин воздушные силы. Она научилась жить и сражаться на гигантских машинах, сложных и хрупких одновременно. Ей пришлось довольствоваться армейским рационом (по крайней мере, он был питательным) и постоянно упражняться, чтобы поддерживать физическую форму и требуемый вес. Темурури брила голову наголо, чтобы не зацепиться волосами за канаты и снасти. Она привыкла работать веслом по нескольку часов кряду так, что спина, казалось, вот-вот разломится пополам, латать пропускающий газ мешок в ненастную погоду на высоте в тысячи футов над бушующим морем, перекрывать вентили и протягивать шланги под огнем, запускать боевых змеев и сбрасывать горящие масляные бомбы, не обращая внимания на творящуюся вокруг суматоху. Девушка научилась читать показания приборов и перемещать балласт, ремонтировать покрытый лаком корпус и шелковый такелаж, совершать опасные прыжки на тонкие причальные мачты, чтобы заякорить корабль и обрезать швартовы при экстренном взлете. Она забиралась на стойки, висела на лонжеронах, бегала по шатким переходным мосткам, пока судно стонало, дергалось и вертелось на ветру.

Темурури исполняла эти обязанности с радостью, потому как благодаря акробатическим навыкам, сформировавшимся в те годы, когда она промышляла воровством, превратилась в полезного члена экипажа, своей новой семьи. Вахтенные офицеры и командиры просили девушку продемонстрировать прыжки и перевороты, а товарищи восхищались ею. Капитан судна поручила Темурури обучать остальных, чтобы вся команда умела так же ловко и быстро перемещаться по кораблю, как она сама. Впервые в жизни ее умение владеть телом и двигаться в пространстве стало не отметиной стыда, но причиной гордости.

Темурури нашла свой род и свое племя.

Паутина молний расколола темноту, как если бы «Рана-Кида» вдруг оказалась внутри громадной банки Огэ. На несколько секунд все озарилось светом в резком контрасте белого и черного.

– Многочисленные неизвестные суда на северо-северо-западе! – напряженным шепотом доложила впередсмотрящая.

Темурури и сама уже успела разглядеть чужие корабли, и от этого зрелища у нее перехватило дух. То были просто невероятные штуковины: гладкие, лоснящиеся, каждая раз в десять больше «Рана-Киды».

Но адмирала не столько поразили их размеры, сколько то, как они двигались.

За время краткого проблеска света Темурури словно бы перенеслась в другой мир. Она была уже не на швыряемом бурей воздушном корабле, но где-то глубоко под водой.

Исполинские силуэты извивались над ней, покрытые серебряными чешуйками, блестящими, как зеркала. То были не машины, но живое воплощение силы и грации повелителя Тацзу. Казалось, что массивные корабли – а подходящее ли это в данном случае слово? – вовсе не имели определенной формы. Буквально на глазах они из похожих на луковицу дисков превращались в удлиненные веретена и обратно, выпускали плавники, хвосты, крылья и гребни, а потом снова втягивали их. Они извивались, выгибались, поднимались и опускались, легко скользя сквозь пространство. На миг адмиралу померещилось, что она видит перед собой крубенов, скинувших оковы смертной оболочки.

У Темурури даже сомнений не возникло, что эти корабли способны к эволюциям, немыслимым для ее собственных судов. То были не знающие соперников властелины воздушной стихии. Вообразить, что с ними можно сражаться, было безумием.

Гром рокотал в ночи, и в нем слышался хохот богов и демонов.

Такое благоговение при виде летящих кораблей она в последний раз испытывала больше десяти лет назад.

За время службы в воздушных силах Дасу Темурури неоднократно вызывалась добровольцем на самые опасные задания и никогда не пасовала перед трудностями. Но дело было вовсе не в ее бесшабашности или стремлении выслужиться. Она оберегала свой экипаж как семью.

За проявленную храбрость и самоотверженное поведение Темурури регулярно получала повышения и успешно продвигалась по служебной лестнице: командир отделения, вахтенный старшина, начальник палубной команды, помощник капитана. На исходе войны Хризантемы и Одуванчика она уже командовала судном.

В день вступления Темурури в должность король Куни лично поднес ей короткий ритуальный меч из бронзы, который носили все капитаны воздушных кораблей как символ своего ранга. Она смотрела на лицо этого человека, которое впервые видела так близко, хотя и хорошо знала его по выступлениям перед армией, и не представляла, что сказать.

Внезапно Куни поклонился ей.

Потрясенная, Темурури неуклюже изобразила джири, непривычная к церемониальным доспехам, которые никогда не носили в воздухе, и не зная, куда деть руки.

– Гин говорит, что ты отважный и талантливый командир, – промолвил король Куни. – А Рисана заметила, что ты с бо`льшим изяществом передвигаешься по раскачивающимся элементам воздушного корабля, чем она по сцене. Для меня честь, что ты сражаешься на моей стороне.

Донельзя смутившись, женщина пробормотала нечто нечленораздельное, чего и сама не поняла.

– О чем ты сильнее всего мечтаешь? – спросил король.

Темурури терялась в догадках, какого ответа от нее ждут. Что следует сказать в такой ситуации? Что она грезит о том, чтобы служить ему до последнего вздоха? Хочет стать адмиралом флота, командовать дюжинами кораблей под знаменем Дасу, на котором иссиня-черный крубен выныривает на поверхность красного моря? Желает получить однажды титул герцогини или маркизы, а вместе с ним еще и поместье, которое передаст детям и внукам, обеспечив грядущим поколениям потомков богатство и почет?

– О том, чтобы не сражаться вовсе, – выпалила Темурури. – Видеть служащих со мной сестер целыми и невредимыми, живущими в достатке и безвестности. Видеть, как мои дети зарабатывают себе на хлеб честным трудом, вспахивая землю плугом или вырезая писчим ножом логограммы ано, а не целятся стрелой в другое бьющееся сердце и не лазают по стенам и крышам, чтобы украсть еду и набить пустой желудок.

Темурури сомневалась, что подобный ответ могла бы дать маршал Мадзоти, и, разумеется, король едва ли ожидал услышать от нее такие слова. Но она не маршал, да и кривить душой не хотелось.

– Это, быть может, самая труднодостижимая, но и самая благородная мечта из всех, – промолвил Куни.

Подобное заявление до глубины души поразило Темурури, и она вдруг почувствовала, что в глазах защипало, хотя никакого повода плакать вроде бы не было.

– Я не великий воин и не искусный полководец, – продолжил король. – Но накануне церемонии внимательно изучил твой послужной список. Много раз ты щедро делилась наградой за успех с товарищами, а вину за неудачи всегда брала на себя. Ты никогда не уклонялась от схватки, но и не стремилась увенчать себя ярким плащом воителя, заляпанным кровью тех, кто следует за ним. Ты сражалась не ради личной славы, но из любви к своим товарищам. Я склоняюсь сейчас перед тобой не для того, чтобы польстить твоим немалым талантам, но в признание величия твоего духа. Никогда не забывай о своей мечте. В равной степени важно знать, как ради чего, так и во избежание чего мы сражаемся.

Прежде, издали наблюдая за королем, Темурури смотрела на него с восхищением, но едва ли с любовью. Благодаря этому человеку ее мать, ее товарищи и она сама получили средства для жизни и возможность отличиться. Но в тот миг, когда один из величайших государей Дара воздал ей почести, о которых она и не помышляла, Темурури поняла, что Куни предоставил ей и ее соратникам нечто гораздо большее – шанс ощутить себя частью нового народа и заново обустроить Острова, сражаться за собственное будущее, встать в полный рост и заставить важных господ слышать их голоса, а не лежать покорно, как трава, попираемая безжалостной стопой.

После гибели Гегемона и наступления мира, воцарившегося с основанием династии Одуванчика, многие воевавшие за Куни Гару мужчины и женщины оставили службу. Темурури с матерью вернулись в Гэджиру, во владения королевы Гин Мадзоти. Там они на пожалованную Темурури пенсию купили большую ферму. Она вышла замуж за мужчину, принявшего ее имя и обращавшегося с ее матерью как со своей. У них появились дети, и ее радовало, что они растут, окруженные любовью и заботой. Темурури была бы рада провести отпущенные ей годы в покое и безвестности, потому что навидалась столько смертей и проявлений насилия, что этого хватило бы не на одну жизнь.

Но с приходом льуку все снова изменилось. Объятая ужасом империя Дара готовилась к войне. Маршал Мадзоти, которую освободили из тюрьмы, так однако и не сняв с нее клеймо предательницы – Темурури не переставала сожалеть, что имя Гин оказалось запятнанным по причине ее чрезмерных амбиций, – обратилась к ветеранам войны Хризантемы и Одуванчика с призывом снова взяться за оружие и выступить против кажущегося непобедимым врага. Темурури с мужем долго спорили, но в конце концов она решила, что не может оставить детей. Война – удел молодых и глупых, тех, кому нечего терять.

Но потом мать пришла к ней и сказала, что она должна сражаться.

– А как же ты? Как Фи, Наги-тика и Луна-тика?

– С нами все будет хорошо, – заверила мать. Давненько уже Темурури не слышала в ее голосе такой твердости. – Однажды император Рагин поклонился тебе. Ты помнишь об этом?

Она пристыженно опустила голову. Разве можно такое забыть?

– Но у нас нет подъемного газа, нет способа одолеть огнедышащих чудовищ и…

– Император Рагин мог спастись, – перебила ее мать. – Но он добровольно сошел с воздушного корабля, чтобы разделить судьбу своих подданных. Сейчас он томится в плену у льуку, а те изо всех сил стараются разрушить все им созданное. Я простая женщина и не притворяюсь, будто знаю толк в трудах моралистов. Но я помню, как маршал Мадзоти цитировала Кона Фиджи, который говорил, что подданные должны быть готовы умереть за правителя, знающего цену их таланту.

«Дело не в таланте, – мысленно возразила ей Темурури. – Куни заглянул в мое сердце, увидев там то, о чем я только мечтала. А потом попросил меня никогда не забывать эту мечту».

И она оставила мать, детей и мужа и записалась добровольцем к маршалу Гин Мадзоти, в ее армию обреченных.

Темурури испытала потрясение, увидев новые имперские воздушные корабли. Лишенные подъемного газа с горы Киджи, они наполнялись новым газом, получаемым от перегнивающего навоза. И оснащались новейшим шелкокрапинным оружием: сложным, хрупким и смертоносным – как человеческое сердце. Суда эти обладали способностью трансформироваться, сцепляться друг с другом, образуя летающие крепости, которые смогут сдержать напор льуку и сохранить красоту Дара.

Но дело было не только в машинах: глаза у Темурури защипало при виде управлявших ими людей. Столь многие из ее товарищей, старых и новых, решили сражаться не потому, что искали славы: просто для них невыносимо было оставаться в стороне и не внести свою лепту в общее дело.

Во время битвы в заливе Затин она командовала имперским воздушным кораблем «Сила Близнецов». Темурури и ее команда сражались храбро, сбив немало гаринафинов. А когда в результате предательства Ноды Ми их корабль превратился в пылающие обломки, Темурури до самого конца оставалась на посту, отказавшись покинуть судно после того, как приказала экипажу сделать это.

Горящий остов врезался в город-корабль льуку, и ей каким-то чудом удалось не разбиться. Темурури спасли, хотя левую руку, обгоревшую и покалеченную, пришлось ампутировать.

Она сожалела только о том, что не сумела принести больше пользы.

– Прожекторы! – выкрикнула Темурури. – Всем занять боевые посты! Приготовиться к маневру уклонения!

Теперь они находились почти над флотом противника, и таиться дальше не имело смысла.

Из переговорных труб доносились отрывистые приказы, сигнальные колокола и трещотки добавляли шума. Команды разбегались по балкам и переходам. Ожили шелкокрапинные факелы, их сфокусированный зеркалами свет острыми лучами пронизывал ненастную тьму. У бойниц, пригнувшись, стояли лучники, готовые к бою. Расчеты арбалетов заняли места у станин, готовые налечь на лебедку и натянуть тугую тетиву.

Яркие лучи нашли цель и сомкнулись на поблескивающих волнистых силуэтах кораблей мятежного императора, чужеродная красота которых очень гармонировала с бушующей вокруг бурей.

Смятение, с самого начала охватившее сердце Темурури, до сих пор не развеялось.

За время своего регентства Джиа успела обидеть многих из тех, кто служил в вооруженных силах Дара. Жалованье не увеличивали, а порой и урезали; введение института наблюдателей, ясно свидетельствующее о недоверии императрицы к кадровым военным, вызывало всеобщее негодование. Поняв, что сражений против льуку не предвидится, ветераны, по крайней мере те из них, кто служил не только ради денег, в массовом порядке подавали в отставку.

Темурури осталась в армии из чувства долга. Она была уверена, что льуку нападут снова, и ей ненавистна была мысль, что молодые солдаты пойдут в бой против этих кровожадных волков с севера, не опираясь на опыт ветеранов, купленный ценой крови и увечий. Темурури не сдавалась, из года в год она обучала экипажи, навещая детей и мужа только во время праздников и отпусков.

Когда Фиро заставил наконец Джиа вступить в войну, сердце Темурури возликовало. Многие воздухоплаватели из числа тех, кого она обучала, пошли к нему добровольцами. Молодой император в очень многих отношениях был точной копией своего покойного отца. Понимающий, харизматичный правитель, он посвятил свою жизнь борьбе с льуку и освобождению островов Руи и Дасу. Почти лишенный материальных и человеческих ресурсов, он все-таки сумел сколотить армию вторжения, одержавшую невероятную победу близ острова Полумесяца.

Ах, как же сокрушалась потом Темурури: она не просто скорбела по всем не вернувшимся домой воздухоплавателям, по всем отважным патриотам, чьи тела никогда не обретут последний приют в своих родных деревнях. Мечта молодого императора, бывшая также и ее мечтой, оказалась разбита вдребезги, когда до конечной цели уже оставалось рукой подать. И сделал это не враг, но сама императрица-регент.

– Но они не… не атакуют, – пролепетала, запинаясь, военный наблюдатель. – А просто… просто летят.

Да, это была правда. И как они летели! Темурури завороженно наблюдала за тем, как лучи прожекторов силились не выпустить из перекрестья стремительно перемещающиеся вражеские корабли. Их чешуйчатые корпуса казались сделанными из жидкого металла, неизвестного в подлунном мире. Суда эти не столько летели, сколько текли. В один миг корабли мятежников представляли собой неровные сферы, нависающие над имперским флотом, подобно съежившимся лунам, а уже в следующий превращались в длинных змей, уносящихся прочь, словно скакуны мифического племени бессмертных. Темурури не могла различить ни одной конструкции, напоминавшей гондолы, казематы с бойницами или оружейные площадки. Она не видела ничего похожего на весла, паруса, лопасти, струи пламени или потоки газа. Эти суда не использовали ни один из известных ей принципов инженерного устройства.

Первое ее впечатление подтвердилось. То были крубены из другого мира, собравшиеся перед стайкой пучеглазых морских окуней. Темурури радовалась возможности узреть столь невероятные машины, но одновременно и огорчалась, поскольку это произошло при столь печальных обстоятельствах.

«Что же мне предпринять?»

При всем настойчиво выказываемом императрицей Джиа недоверии к боевым офицерам, Темурури искренне восхищалась ею. Джиа была весьма толковой правительницей, сумевшей восстановить экономику Дара после испытаний в войне с льуку. Она бережно относилась к наследию императора Рагина. Ее настойчивое стремление к миру, вызывавшее много критики и насмешек, находило понимание у Темурури, чьей заветной мечтой было не сражаться вовсе.

Что ни говори, но любая война – это путь к смерти и страданиям. Адмирал негодовала на моралистов, протестующих против реформ императрицы, благодаря которым ответственные должности теперь занимали те, кто сумел сдать имперские экзамены, вне зависимости от связей и родословной. Эти реформы превратили бюрократию из сборища держателей мелких поместий, руководствующихся некими не слишком внятными традициями, привилегиями и круговой порукой, в хорошо отлаженную и смазанную машину, работающую в рамках четко сформулированного закона при помощи тщательно сбалансированной системы поощрений. Темурури не было дела до слухов о склонности Джиа к интригам или о ее многочисленных любовниках: насколько она могла судить, императрица никогда не позволяла своим личным слабостям влиять на политическую жизнь. И Темурури искренне верила в то, что ее долг – сражаться за эту сжимающую печать Дара твердую руку, против любого восстания и мятежа, против всех, кто захочет ввергнуть Острова во мрак беззакония.

Но разве дело императора Монадэту не было таким же справедливым, а его намерения – столь же похвальными? Он был любимым сыном императора Рагина, лишенным законного права на престол по вине тетушки-матери. Отомстить за гибель его отца, разбить ненавистных льуку и освободить народ северных островов от жестоких поработителей означало исполнить наказ правителя, которого Темурури ставила превыше всех на свете. Несправедливость заключенного императрицей Джиа унизительного мира с льуку ранила ее до глубины души. Мысль о том, чтобы сражаться против человека, желающего избавить страждущих под ярмом, была ей ненавистна.

Как же сделать правильный выбор? Кто из этих двоих более верен наследию Куни Гару, который однажды поклонился Темурури, призывая, чтобы она помнила, ради чего и во избежание чего стоит сражаться?

– Адмирал, какие будут приказания? – спросила военный наблюдатель, выводя ее из задумчивости. – Команда в тревоге и замешательстве. Нам следует исполнять свой долг.

Темурури тяжело вздохнула. Нервы у всех членов экипажа «Рана-Киды» были слишком натянуты, чтобы она могла предаваться мукам выбора. С каждой секундой вероятность несчастного случая возрастала, пусть даже пока корабли императора просто летели, не нападая.

Ей следует определиться, как действовать.

– Ничего не предпринимать! Полная остановка. Передайте команде: пусть все просто остаются на своих местах. Не стрелять и не пытаться брать вражеские суда на абордаж.

– Адмирал, вынуждена вам напомнить, что наша задача – найти мятежников, напасть на них и стремительно разгромить, – проговорила военный наблюдатель с ноткой предупреждения в голосе. – Трон Одуванчика не потерпит колебаний в преданности.

– Я прекрасно это осознаю, – ответила ей Темурури. – Однако позвольте и мне, в свою очередь, напомнить, что полученный нами приказ включает также запрет причинять какой-либо вред императору, на которого мятежники могли воздействовать обманом или силой.

– Но не можем же мы вообще ничего не делать!

– Я этого не говорила. Мы все будем… петь.

– Петь?! – Военный наблюдатель и все офицеры на мостике удивленно уставились на Темурури.

– Мы все будем петь, – решительно повторила адмирал. И первая затянула:

– Неужели я вижу падающий в долине снег? Или это дождь умывает лица детей? О моя скорбь, как сильна моя скорбь!

Один за другим офицеры присоединялись к хору. По мере того как приказ передавался по переговорным трубам экипажу корабля, а при помощи световых сигналов и всему флоту, пение становилось громче и громче.

Военный наблюдатель обвела товарищей взглядом, помедлила и наконец тоже запела вместе с ними:

– Нет, не снег покрывает долину. Нет, не дождь умывает лица детей. О моя скорбь, как сильна моя скорбь! Это воины, павшие, точно осыпающиеся лепестки хризантем. Мой сын, о мой сын, он не вернется домой после сражения…[5]

Все в Дара знали, что в свое время эта древняя народная песня Кокру, исполненная женщинами из вспомогательных войск Куни Гару, поколебала решимость армии Маты Цзинду сражаться на последнем рубеже обороны под Рана-Кидой.

Но вряд хоть кто-то догадывался, что эта самая песня, затянутая одиноким моряком на флагмане императора Монадэту, напомнила Фиро Гару о мудрости его матери и удержала молодого императора от того, чтобы начать вторжение, которое унесло бы жизни сотен и тысяч обитателей Неосвобожденного Дара.

Поющие голоса авиаторов имперского флота пробивались через ненастную ночь, атакуя движущиеся туда-сюда, извивающиеся, меняющие форму воздушные корабли мятежников.

Темурури уповала на то, что эта песня снова поможет спасти жизни людей. Мятежники императора и имперские солдаты – это братья и сестры. Как может сын поднять оружие против своей тетушки-матери? Разве регент способна пойти войной на молодого суверена, которого она обязана обучать и защищать? Это одинаково неправильно с точки зрения Кона Фиджи и неграмотного крестьянина. Ведь сие противоестественное деяние лишь порадует врагов Дара и огорчит дух почивших императора Рагина и маршала Мадзоти.

Но корабли мятежников продолжали маневрировать в воздухе, как если бы их команды не состояли из сыновей и дочерей Дара, как если бы император Монадэту, в отличие от Гегемона, залепил воском уши повстанцев, последовавших за ним.

Темурури захлестнуло разочарование. Тьма в душе была чернее, чем небо в беззвездную ночь. Выходит, им все-таки предстоит напрасное кровопролитие, как во времена бессмысленных войн между королями Тиро.

Внезапно Темурури услышала жужжание… Хотя нет, скорее, это походило на стрекотание.

«Должно быть, именно этот звук и уловила штурман прежде».

И тут пришло осознание, одновременно пугающее и таящее в себе надежду.

– Носовые стрелки, дать залп по ближайшему вражескому кораблю! – скомандовала адмирал.

Колокола и трещотки передали приказ на боевые площадки. Напряженно наклонившись вперед, Темурури смотрела, как огненные полосы пересекают пространство между «Рана-Кидой» и странной, бурлящей и мерцающей массой по левому борту. Она сжала кулак, не зная, что именно надеется увидеть: как стрелы бессильно отскакивают от обшивки или как корпус поглощает пламя.

Летящие звезды погрузились в жидкий металл и мгновенно исчезли, словно бы их и не существовало вовсе.

– Носовые арбалетные остановки, пли! – рявкнула адмирал.

Четыре арбалетных расчета на нижней палубе гондолы уже натянули до предела тетивы. Длинные болты с толстыми бамбуковыми древками и наконечниками из тысячекратно выкованной стали легли на пусковые ложа, после чего с громким теньканьем, исходившим от тетивы, устремились к странным кораблям.

Серебристая кожа воздушных судов поглотила болты без всяких видимых повреждений. Не было ни шипения газа из разорванных мешков, ни ослепительной вспышки заряда, приведенного в действие шелкокрапинным взрывателем. Болты просто исчезли, как если бы упали в воду.

Корабли мятежников продолжали парить в небе и менять форму, абсолютно равнодушные к укусам противника.

На мостике «Рана-Киды» стало как-то зябко. На лице у каждого из членов экипажа явственно проступил испуг. Уж не облачены ли корабли императора в доспехи самого Фитовэо, непроницаемые для оружия смертных?

Однако адмирал никакого страха не выказала. На лице ее застыло загадочное выражение – нечто среднее между безумием и верой.

– Задействовать все весла! – распорядилась Темурури. – Курс на столкновение!

Похоже, военный наблюдатель хотела что-то возразить, но потом поджала губы и кивнула. Вахтенный офицер выкрикнула команду в переговорную трубу. Штурман и гребцы подтвердили получение приказа. Медленно набирая скорость, «Рана-Кида» двинулась к неприятелю.

– Приготовиться к столкновению! – завопила военный наблюдатель, и все на мостике ухватились за поручни или подвешенные ременные петли.

Все, кроме Темурури. Она стояла, расставив ноги, единственная рука уперта в бок, на лице застыло какое-то сверхъестественное спокойствие.

«Рана-Кида» врезалась в громадный корабль мятежников, по-прежнему извивающийся и вращающийся, словно живой смерч. Как спокойная поверхность пруда расступается перед волнорезом гоночной лодки, так и светящаяся кожа разошлась перед тупым носом имперского воздушного судна.

Что-то громко защелкало, ударяясь о корпус «Рана-Киды», словно судно плыло через облако с градинами или как если бы жемчуг сыпался на сандаловый поднос.

Темурури напряженно вглядывалась через ветровое стекло. Дюжины, сотни крошечных серебристых крылышек бились о него, закрывая обзор.

Адмирал испытала облегчение, а потом и радость. Теперь ей все стало ясно.

– Это… это не корабль! – вскричала военный наблюдатель.

Темурури рассмеялась. Ее догадка оказалась верной.

Трещинки паутинкой побежали по ветровому стеклу.

– Ложись! – крикнула Темурури и сама упала на пол.

Стекло раскололось, и серебристые тени, каждая величиной с птицу, впорхнули внутрь. Они ринулись на мостик, как летучие мыши в пещеру, и офицеры бросились от них врассыпную. Военный наблюдатель, оправившись первой, осторожно поднялась на колени и поймала одну из «летучих мышей», после чего передала ее Темурури.

То была крохотная машина из бамбука и шелка, покрытая серебристой краской, с привязанными к хвосту шелковыми лентами и гибкими тростинками. У нее не имелось ни острого как бритва клюва, ни брызжущей кислотой груши, ни начиненной порохом бомбы. Механическая птица оказалась совершенно безоружной.

Офицеры на мостике стали поднимать вышедшие из строя орнитоптеры и с восхищением разглядывать их, а миниатюрные крылышки продолжали между тем без устали махать.

– Запустить сигнальные ракеты! – скомандовала Темурури. Она вскинула перед собой руку, не только затем, чтобы прикрыть лицо от мечущихся по мостику механических птиц, но и с целью спрятать широкую улыбку. – Императора тут нет.

Тиро-Козо, больше года тому назад

– Какой смысл обучать орнитоптеров летать стаей, будто птицы? – раздраженно осведомился Фиро.

Облако из орнитоптеров роилось над двором в центре комплекса мастерских. Перемещаясь из одного конца открытого пространства в другой и обратно, рой менял форму: он походил то на размытый плоский диск, то на плотный шар, а иногда на длинный изгибающийся пояс. Это напоминало Фиро стайку скворцов, порхающих в сумерках.

– Ренга, неужели вам даже чуточку не интересно, как это устроено? – спросила Рати, загадочно улыбаясь. – Что, если я скажу, что не обучала все эти орнитоптеры лететь по одному и тому же маршруту? На самом деле пробковые цилиндры с инструкцией внутри каждого из них пытаются только удержать искусственных птиц на лету, по большей части сохраняя одно и то же положение.

Фиро смягчился:

– Что ж, ты и впрямь заинтриговала меня. Ладно, объясняй.

– Мне всегда были интересны птичьи стаи и та смышленость, какую пернатые при этом выказывают. Как способны тысячи отдельных созданий, собравшись вместе, координировать свой полет так, будто это единый организм? Можете вообразить сотни воздушных кораблей, сбившихся в кучу плотно, как птицы в стае?

Фиро поморщился, представив, сколько столкновений наверняка случилось бы, попытайся люди выполнить подобный маневр.

– А вот птицы, куда как уступая умом капитанам воздушных судов, проделывают это без труда, – продолжила Рати.

– Так в чем же их секрет? – спросил Фиро.

– Я не знаю точно, как птицы делают это, но подозреваю, что они подобны солдатам, марширующим в строю. Каждый отдельный солдат в ряду не задумывается об общей картине, о действиях всей формации в целом. От него требуется лишь равнять шаг по идущему впереди, двигаться не слишком быстро и не слишком медленно и не врезаться в тех, кто идет слева и справа. Все, что нужно каждому солдату или птице, – это ориентироваться на соседей.

– Допустим. И что это тебе дает?

– Очень многое. Я снабдила механических птиц усиками из тростника и соединила между собой короткими шнурками. Затем записала для них инструкцию оставаться в воздухе и держаться на месте. Если птица врезается в соседку или если шнурок натягивается, гироскопический стабилизатор сам выравнивает ее положение. Таким образом, хотя движение каждой механической птицы, по существу, хаотично, в стае они действуют так, как будто управляются коллективной волей.

– Но как мы можем применить сие на практике? – задал очередной вопрос Фиро. – Выглядит впечатляюще, но усики и ленточки ограничивают вооружение, которое птицы способны нести. Подобная связанная стая окажется вовсе не такой полезной против льуку, как орнитоптеры, каждый из которых обучен вести атаку на цель. Согласен, это забавно, но не более того.

Рати Йера пожала плечами:

– Не все обязательно должно быть полезно, ренга. Иногда достаточно что-то построить только потому, что это весело.

Долгое время после этого они вдвоем глазели на стаю у них над головами: та меняла направление полета и форму строя, перемещалась в лучах яркого солнца, как некое блестящее, постоянно преображающееся существо.

– Акула!

– Медуза!

– Слон!

– Воздушный корабль!