Крифи, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Гозтан взобралась на вершину холма и окинула взглядом поле, покрытое обломками и бурьяном, – все, что осталось от древнего города Крифи.

Тут и там среди развалин виднелись грибовидные крыши, но выглядели шатры грязными, неухоженными, прохудившимися. Однообразие ландшафта не нарушали ни дым от костров, ни скачущие всадники; в гнетущей тишине не слышалось песен молодых пастухов. Отощавшие стада давно уже отступили в предгорья, оспаривая друг у друга жалкие остатки растительности, уцелевшей поблизости от некогда густонаселенной столицы Укьу-Тааса.

Гозтан слышала только слабый хор отчаянных стонов и горячечный бред страждущих, мольбы сотен воинов-льуку облегчить их жажду и утолить голод, остудить бегущую по венам огненную лаву – дать спасительную амброзию, которой у них больше не имелось.

Как подобное могло случиться? Что пошло не так?

Молодой наро-вотан подбежал к Гозтан и устало доложил:

– Вотан, возле старого рынка произошла очередная драка. Когда мы подоспели, шестеро кулеков были ранены. Двое из них едва ли выживут.

Судорога исказила ее лицо.

– Как это случилось?

Жертвами безумия тольусы пало столько танов, что ради поддержания порядка Кутанрово пришлось призвать своих опальных политических соперников, даже старого врага вроде Гозтан.

– Одна из кулеков заметила, как ее товарищ выскользнул из лагеря, и заподозрила, что он прячет тольусу. Она пошла за ним, а когда увидела, что приятель нырнул в расщелину в стене и не возвращается, решила, будто тот тайком ест ягоды. Она собрала в лагере целую ватагу кулеков, и они напали на него.

– Но как получилось, что драка закончилась убийством? – спросила Гозтан. – Я ведь приказала изъять все оружие в отрядах, где потребление тольусы было широко распространено.

Видно было, что наро-вотану неприятно рассказывать, но он заставил себя продолжить:

– Та женщина укусила беднягу за шею в надежде высосать хоть немного сока тольусы из его крови…

Гозтан скривилась и знаком велела ему замолчать.

Прошло всего три недели с того дня, как Кутанрово запретила выдавать тольусу в Крифи всем, кроме шаманов для религиозных церемоний. Подобное решение выглядело странно, ибо именно она поощряла щедрое использование ягод во время праздников, повествовательных танцев и всевозможных собраний для «поддержания духа льуку», во время которых кьоффир лился рекой, а тольусу раздавали направо и налево – по крайней мере, тем, кто провозглашал себя сторонником непреклонных.

Поначалу последствия принятого Кутанрово решения были почти незаметны. Некоторые воины сделались раздражительными, участились случаи драк и раздоров. Считая это свидетельством избалованности наро, которым отказали в привычной роскоши, таны сурово выговаривали виновным и ужесточили наказания для тех, кто затевал поединки и нарушал военную дисциплину.

Среди степных племен встречались случаи, когда воины впадали в своего рода безумие по причине тяги к кьоффиру и тольусе. Но такие примеры были редкими и рассматривались обычно как проявление слабости. Повинных в этом изгоняли и не давали им желаемого до тех пор, пока они снова не становились самими собой, а если пострадавший был лицом влиятельным, ему просто скармливали необходимый минимум ягод. Безумие тольусы никогда не было серьезной проблемой.

Никто и представить не мог, во что выльются эти первые драки и споры: неделю спустя разразился небывалый кризис. Тяжелейшему приступу безумия тольусы подверглось такое количество воинов и даже танов, что жизнь в Крифи оказалась практически парализована. Большую часть времени больные проводили в состоянии тупой апатии, полностью лишившись сил и аппетита: они просто катались по земле и просили дать им тольусы, абсолютно не способные подняться и заняться чем-нибудь полезным. Но время от времени, словно одержимые некоей демонической силой, больные вдруг начинали дико метаться, и их приходилось держать, пока они снова не впадут в привычный ступор.

Хуже всего было то, что страдали дети. Некоторые, совсем крошки, уже родились с безумием в крови. Теперь они плакали и сучили кулачками, не понимая, что происходит, и требуя дать им нечто, чего даже не могли назвать. Эти крики и рыдания сводили с ума нянек, осознававших, что они бессильны помочь несчастным младенцам.

Порядок держался только на кулеках и наро низкого ранга, получавшим по службе регулярный паек из тольусы.

Не замечать проблему стало попросту невозможно. Кутанрово пришлось наконец раскрыть причины внезапного отказа от повсеместного употребления священных ягод.

Оказывается, она вела торговлю с пиратами – Кутанрово не преминула указать, что прецедент тут создала пэкьу, – и среди прочих товаров получала партии дикой тольусы, растущей за пределами Укьу-Тааса.

Танванаки прокляла Кутанрово, а потом прокляла себя. Она не препятствовала тану-гаринафину, позволяя той щедро раздавать тольусу, ибо видела последствия: боевой дух креп, военные танцы были такими зажигательными, а песни такими громкими, что у Танванаки создавалось ощущение, будто воины любят ее больше, чем любили в свое время ее покойного отца. Учитывая, как много проектов сделать Укьу-Тааса более похожим на Укьу провалилось и с какими трудностями Танванаки постоянно сталкивалась, она не могла добровольно отказаться от этих духоподъемных сборищ, которые были одними из редких светлых моментов в ее жизни, становившейся все более неуютной. Она и сама несколько раз принимала тольусу для участия в празднике, а потом возвращалась на ложе, ведя за собой целую вереницу мужчин-танов, тоже одурманенных тольусой и готовых ее ублажить. (Вечно недовольный Тиму не только не поддерживал жену, но и словно бы намеренно выводил ее из себя, постоянно задавая дурацкие вопросы, вроде того, можно ли доверять официальным отчетам про увеличение поголовья скота или хороший урожай. В результате Танванаки напрочь отлучила его от своего тела.)

Ей следовало предвидеть, что добром это все не закончится! Жалкие плантации тольусы на лавовых отложениях на островах Руи и Дасу давали так мало ягод, что их едва хватало на нужды гаринафинов и на священные ритуалы, а потому неуместная щедрость Кутанрово выглядела подозрительно. Однако Танванаки предпочитала ни о чем не спрашивать тана, так как боялась, что ответ ей не понравится, а лишаться последнего из доступных удовольствий она не желала.

– Вот уже примерно месяца два, – неохотно продолжила Кутанрово, – как пираты стали отказываться продавать тольусу, сколько бы золота я им ни предлагала.

Танванаки поежилась. С того момента, как стало известно, что у Дара есть свои собственные боевые гаринафины, она задавалась вопросом, как удавалось Джиа и Фиро обеспечивать воспроизводство поголовья крылатых скакунов, не имея тольусы – десять лет назад Танванаки уничтожила единственную плантацию на острове Полумесяца, предварительно вывезя все ягоды в Укьу-Тааса. Теперь, когда стало очевидно, что в самом Дара тольусу не только выращивают, но и ввозят контрабандой в Укьу-Тааса, пэкьу смущало другое. Джиа и ее министры наверняка понимают, сколь велико военное значение этого растения, и приняли меры по строгому контролю за ним. Откуда же тогда у пиратов появилась возможность добывать так много дикой тольусы?

– В ожидании возобновления поставок я ввела ограничения на раздачу тольусы, – оправдывалась Кутанрово. – Однако наши успехи в отражении вторжения дара-рааки и новый мирный договор, предусматривавший увеличение дани, требовали больше празднеств. Я боюсь богов и верю им, а потому распорядилась устраивать больше…

– Хватит уже оправдываться! – рявкнула Танванаки, заскрежетав зубами. И распорядилась: – Раздать всю тольусу из военных запасов, чтобы заглушить эту вспышку безумия! Она скоро пройдет, а мы всегда сможем решить трудности с размножением гаринафинов в следующем году.

– Дело в том, что тут… – Кутанрово замялась, – тут есть… э-э-э… еще одна проблема.

И она поведала пэкьу, что как раз перед тем, как флотилии пиратов перестали поставлять дикорастущую ягоду, некая загадочная напасть поразила плантации тольусы на острове Руи. Все растения оказались покрыты каким-то белым налетом, похожим на иней. Листья стали скручиваться, цветы опадать, ягоды сморщиваться, и в считаные дни все плантации похожих на языки лавы растений погибли. На данный момент на всем Руи не осталось ни одного живого куста тольусы.

– Почему ты мне своевременно обо всем не доложила? – потребовала ответа Танванаки, испытывая нехорошее предчувствие.

В памяти у нее всплыл коварный план, который пытался воплотить в жизнь Луан Цзиа десять с лишним лет тому назад. Неужели кошмар стал явью? Без тольусы льуку обречены на гибель.

– Я думала, мы сможем пополнить запасы, посеяв семена дикой тольусы, ввезенной из Дара, – сказала Кутанрово. – Но… но они, к сожалению, не взошли.

Танванаки вскочила с места столь резко, что едва не упала, когда кровь прилила к голове.

– Как такое возможно?

– Семена не дают ростков, – промолвила Кутанрово уныло. – Я… я не знаю почему. Кое-кто из туземных рабов говорит, что плоды, наверное, специально обжарили или еще каким-то образом обработали, чтобы убить в них жизнь. Но лично я в это не верю. Что грязноногие невольники смыслят в наших священных ягодах?

«Может, это воля богов, решивших покончить с нами? – размышляла Танванаки в отчаянии. – Или это… заговор? Нет, невозможно!»

В конце концов угроза вымирания, нависшая над боевыми гаринафинами, вынудила Танванаки совершить немыслимый прежде поступок. Она обратилась к старой подруге Гозтан Рьото. Со времени поражения в битве возле острова Полумесяца тан-гаринафин находилась в опале, но в вопросах, касающихся гаринафинов или тольусы, пэкьу не могла довериться никому, кроме нее. Поэтому Гозтан вернули прежнее высокое положение, и даже Кутанрово не осмелилась против этого возражать.

Когда Гозтан ввели в курс дела, она обнадежила Танванаки:

– Еще не все потеряно. У нас ведь остались плантации тольусы на Дасу. Их немного, поскольку открытые выходы лавы на поверхность на этом острове встречаются редко, но они есть. Если мы сумеем спасти эти растения от болезни, то сможем использовать собранные ягоды, чтобы помочь страдающим от безумия воинам и преумножить поголовье гаринафинов.

Пэкьу велела Гозтан немедленно этим заняться, и тан отбыла выполнять поручение.

Дабы помешать переносу заразы на Дасу, Танванаки запретила любое сообщение между островами: по воздуху, по воде или через туннель. Намереваясь попасть на Дасу, Гозтан и ее люди искупались в обжигающе горячей воде, после чего голышом взошли на борт корабля. На середине пролива их встретило судно с Дасу, и прежде, чем перейти на него, они снова приняли ванну, чтобы не пронести на себе ни единой пылинки с острова Руи.

К счастью, плантации тольусы на Дасу избежали загадочной хвори. Вскоре Гозтан и ее команда вернулись, везя с собой все ягоды, какие удалось собрать. Но во время краткой встречи с Кутанрово всплыли новые невеселые подробности. За время отсутствия Гозтан ситуация в Крифи катастрофически ухудшилась. Столица льуку напоминала теперь скорее госпиталь, чем сердце Укьу-Тааса. Подобную картину тан наблюдала также и в других поселениях по пути через Руи.

Повсюду таны и воины дремали в шатрах в тени полуразрушенных стен, грезя о тольусе. Время от времени всеобщая летаргия прерывалась отдельными вспышками насилия. Внезапно кто-нибудь накидывался на окружающих, требуя отдать ему драгоценные ягоды. С налитыми кровью глазами, пуская пену изо рта, больные сбивались в одержимые безумием толпы и набрасывались на отряды танов и воинов, пытающихся поддерживать порядок.

– Где пэкьу? – спросила Гозтан.

Кутанрово отвела взгляд и ничего не сказала.

Гозтан вздохнула. Ей было известно, что триумф над Фиро не обрадовал Танванаки. Ведь это была не честная победа, добытая оружием, но результат угрозы жестокой расправы над беззащитными туземцами, что уничтожило последние основания верить, будто льуку пришли сюда как «освободители». Более того, Танванаки и Гозтан обе подозревали, что Джиа отозвала Фиро, ибо боялась молодого императора сильнее, чем льуку. Более позорный способ «победить» сложно было придумать.

Неудивительно, что Танванаки отказывалась смотреть в лицо реальности, признавать, насколько провальными были все ее попытки воплотить в жизнь мечту отца и достичь тех целей, которые она ставила перед собой. Укьу-Тааса нуждалось в успокаивающем ощущении присутствия власти, и пустоту, которую не смогла заполнить Танванаки, заполнили другие. Кутанрово, которой удавалось избежать безумия благодаря имеющемуся у нее как у верховной шаманки доступу к скудному запасу тольусы для религиозных нужд, объявила повальную болезнь карой богов за то, что дух льуку пришел в упадок. С целью умилостивить богов она распорядилась принести еще больше человеческих жертв. Тысяча туземных рабов были преданы смерти в ходе торжественного многодневного ритуала.

Однако это не помогло. Не наблюдалось никаких признаков того, что болезнь готова покинуть тела хворающих: они по-прежнему тяжело дышали, стонали и сгорали в лихорадке. Трупы принесенных в жертву дара свалили в кучу на месте бывшего дворца, образовав мрачное подобие срытой уже к тому времени Мингенской башни. Над разлагающимися телами кружили падальщики, смрад поднимался в небо. Повсюду тучами роились и жужжали мухи.

После ритуала жертвоприношений все стало лишь еще хуже. Пока самые вменяемые в Крифи льуку собрались, чтобы быть очевидцами убийства и отпраздновать его, случился пожар в кладовых и погребах близ плавучих пристаней, где хранились зерно и мясо, полученные в качестве дани из Дара. Был ли то умышленный поджог, или же просто какой-нибудь беспечный наро уронил факел? Этого сказать никто не мог. Когда пожар потушили, большая часть дани сгорела. Гозтан надеялась, что боги, те из них, кто присматривает за этой проклятой страной, удовлетворены сполна и на этом несчастья льуку закончатся.

До сих пор специально созданным патрулям из низших кулеков под командованием наро и танов из стана соглашателей удавалось держать запуганное местное население в состоянии покорности. (Не будучи в фаворе у Кутанрово, эти наро и таны получали меньше тольусы, чем ее сторонники, а потому оказались по большей части не подвержены безумию.) Никаких организованных восстаний рабов пока, к счастью, не было.

Но Гозтан боялась даже представить, какими окажутся последствия, стоит лишь туземцам понять, что правящая раса Укьу-Тааса находится в критическом состоянии.

– Начинайте распределять тольусу, – распорядилась Гозтан. – Пришло время очистить головы льуку от безумия и восстановить хоть какое-то подобие военного порядка.

Затем она посмотрела в сторону впечатляющего силуэта Большого шатра. Прошло много дней с тех пор, как Танванаки в последний раз выходила из своего добровольного заточения.

Тиму жался в углу маленького шатра, служившего ныне его жилищем. Он руками прикрывал от удара лицо, на котором остался бледный отпечаток ладони Танванаки.

Дьана заслонила отца собой:

– Мама, мамочка! Пожалуйста, не бей его! Что бы папа ни натворил, он сильно раскаивается!

Но Танванаки не обратила на дочь никакого внимания. Она стояла и презрительно смотрела на свернувшегося калачиком мужа. Какое жалкое зрелище! Ее левая рука, сжимающая свиток, дрожала.

– Кутанрово обнаружила это у одного из твоих стражников, когда он тайком пытался пробраться на рыбачью шаланду на побережье. Это твой почерк?

Тиму медленно отвел руки от лица и посмотрел на жену. Потом сглотнул.

– Да, – прохрипел он.

Танванаки разорвала шелковый свиток пополам с такой силой, что восковые логограммы поломались и посыпались на пол, а потом отбросила его в сторону. После чего сделала два шага вперед, оторвала кричащую Дьану от Тиму и несколько раз пнула мужа в ребра и в живот.

– Как смеешь ты плести заговоры против меня! – бушевала пэкьу. – Ты говорил, что попытаешься построить Дара, где будет место для льуку, а сам у меня за спиной приглашаешь армию своей матери прийти и перебить мой народ!

Тиму стонал и крякал, получая удары, но сопротивляться не пытался, только прикрывал лицо и голову.

– Я не строил злых умыслов против нашего народа. Это была всего лишь просьба прислать еще один груз продовольствия и одежды для Укьу-Тааса… Ой! – вскрикнул он, когда жена сломала ему ребро.

– Мама! Нет! Пожалуйста… – Дьана вырвалась из хватки Танванаки и упала на отца, защищая его своим телом. – Ты же делаешь ему больно!

– Это тайный шифр! – заорала Танванаки, взирая сверху вниз на свернувшегося в клубок Тиму. – Я знаю, как устроен твой вероломный ум. Сплошные аллюзии, игра слов и жонглирование потайными смыслами – ничто не является тем, чем кажется. На самом деле ты пытался сообщить Джиа, что мы слабы, побудить ее к вторжению!

– Но мы действительно слабы…

– Папа, не говори ничего! Перестань оправдываться…

– Вранье, все вранье! – Танванаки наклонилась и теперь кричала Тиму в лицо. – Пусть зерно и мясо уничтожены огнем, но я не получала никаких донесений о нехватке продовольствия! Мы пустили-таки корни в Укьу-Тааса. Как только Гозтан восстановит домашние посевы тольусы, все мигом наладится. Как смеешь ты ставить под сомнение нашу несравненную силу, наш несокрушимый дух…

– Вадьу, – прохрипел Тиму голосом, срывающимся от боли. – Ну что ты несешь? Только послушай сама себя… Ты хоть способна видеть настоящий мир за пределами Большого шатра? День расплаты близится, хочешь ты того или нет.

Кутанрово Ага и Гозтан Рьото пришли к пэкьу на совет. Больше в шатре никого не было.

– Ты знала? – прорычала Танванаки.

Выслушав доклад Гозтан, она почувствовала себя так, словно бы ее изо всей силы ударили под дых. Кутанрово, напротив, выглядела скучающей.

– Ну же, отвечай!

Кутанрово с вызовом наклонила голову:

– До меня давно уже доходили отрывочные сведения о том, что тольуса с лавовых плантаций, составляющая наш стратегический запас, уступает по силе действия дикорастущей тольусе, получаемой от пиратов.

Вернувшись, Гозтан немедленно распределила драгоценную тольусу с Дасу среди больных. Хотя поначалу ягоды вроде как оживили их, однако положительный эффект быстро иссяк. Напротив, они как будто обострили жажду, и, выйдя из ступора, больные становились еще более буйными, чем прежде. Теперь они с такой дикой силой набрасывались на друзей и близких, что их приходилось запирать.

– Почему ты ничего не предпринимала, получив эти сведения? – сурово осведомилась Танванаки.

– Неправда, я принимала меры! – возразила Кутанрово. – Прятала рапорты куда подальше и наказывала тех, кто осмеливался говорить о разнице между нашей и привозной тольусой.

Танванаки, не веря своим ушам, воззрилась на нее:

– Ты замалчивала донесения и скрывала от меня правду? И о чем, интересно, ты только думала?

– Вотан, давайте не будем пороть горячку и попытаемся взглянуть на все беспристрастно, – начала Кутанрово. Она не вела себя так, будто была в чем-то виновата. Наоборот, начала самоуверенно расхаживать по Большому шатру, сопровождая поток слов красноречивыми жестами. – Тольуса – это сердце духовности льуку. Пусть сама я верила, что более сильное действие дикой тольусы из собственно Дара по сравнению с ягодами, выращенными на Руи и Дасу, есть знак божественного обещания нашего расселения по всем островам, однако далеко не каждый обладает таким твердым духом и ясным умом, как я. Мне подумалось, что слухи о превосходстве тольусы из Дара над нашей способны подорвать боевой дух воинов-льуку и породить пораженческие настроения: дескать, боги благоволят местным, а потому осыпают их дарами.

Бросив короткий взгляд на Гозтан, Кутанрово продолжила:

– Подкорректировать факты было необходимо, чтобы бороться с определенной… э-э-э… предвзятостью в отношении нашего неизбежного господства над всем Дара, особенно среди танов и воинов, подвергшихся разложению под туземным влиянием. С учетом того, что вскоре мы будем полностью владеть Дара, я почла за лучшее скрыть от всех, из какого источника получаю тольусу, обладающую более мощным действием.

– Подкорректировать факты, – повторила Танванаки насмешливо. – Ну и ну! Да ты, как я погляжу, не менее ловко обращаешься со словами, чем столь презираемые тобою туземные книжники.

Прежде чем Кутанрово успела ответить, вмешалась Гозтан:

– Сдается мне, что боги не имеют ни малейшего отношения к силе тольусы с центральных островов Дара.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Танванаки.

– Тольуса, которую туземцы называют ягодами дзоми, не была известна в Дара до прибытия в эти земли пэкьу-вотана Тенрьо, – пояснила Гозтан. – Отсюда напрашивается предположение, что дикорастущая тольуса в Дара может происходить только от семян, принесенных нами из Укьу. Учитывая, как мало времени прошло, мне кажется сомнительным, чтобы на разных островах могли возникнуть различные виды растений. В конечном счете даже наша тольуса в Укьу-Тааса была получена от диких ягод, собранных на острове Полумесяца.

Лицо Танванаки посуровело. Она уже догадалась, к чему клонит Гозтан.

– Продолжай.

– Туземцы сведущи в улучшении сельскохозяйственных культур, – сказала Гозтан. – Нам же это искусство неведомо. Культивирование и селекция способны менять природу растений, о чем свидетельствуют различные сорта сорго и риса, которые выращивают местные: в каждом из сортов развито то свойство, которое требуется земледельцу. Я сравнила жалкие остатки полученной от пиратов тольусы с местными ягодами с острова Дасу. И не верю, что ввезенная тольуса вообще является дикорастущей. Она выведена человеком, причем выведена с расчетом усилить ее одурманивающее действие.

– Чепуха! – воскликнула Кутанрово. – Тольуса – это само воплощение нашего свободного духа. Как смеешь ты утверждать, что его сила могла быть укрощена, поддавшись манипуляциям дара-рааки? Это святотатство! Это чистой воды пораженчество…

– Есть и другие подтверждения того, что имело место вмешательство извне, – спокойно заявила Гозтан. – Я проследила за тем, как развивалась эпидемия загадочной болезни, поразившей плантации на Руи. Впервые недуг проявился у плавучих пристаней в Крифи, где причаливают корабли податного флота, а уже оттуда он распространился повсюду. Я допускаю, что хворь сия была завезена вместе с чужеземной тольусой, причем не случайно, а с намерением сделать нас полностью зависимыми от поставок, которые ныне прекращены.

– Скажите пожалуйста: «культивирование сельскохозяйственных культур», «селекция»! Ты говоришь прямо как туземцы, с их вечной болтовней про «возделывание почвы» и «покорение природы»! Тебе, должно быть, заняться было нечем, коли ты нашла время вникать во все эти глупости…

– Сознание человека затуманивается, и он деградирует, будучи погружен в навеянный тольусой бред и забавы ради предаваясь убийствам рабов.

– Снова святотатство! Снова пораженчество…

– Довольно! – рявкнула Танванаки.

Гозтан озвучила самый сильный из таившихся в ее сердце страхов – то, что она, не осмеливаясь признать, упорно пыталась отрицать.

«Неужели меня переиграли? Может, мне больше следовало опасаться не строптивого императора Фиро с его боевыми гаринафинами, а притворной покорности Джиа?»

– Подозрения Гозтан… резонны, – проговорила пэкьу задумчиво. – Пираты ведь не представили тебе доказательств того, что тольуса, которой они торговали, была найдена в дикой природе? И почему семена этих ягод не взошли? Чем еще, кроме человеческого вмешательства, можно объяснить столь странное обстоятельство?

Кутанрово смутилась, но на один лишь миг.

– Если – я подчеркиваю, если – выдвинутая таном Гозтан возмутительная теория заговора истинна, то тем больше у нас причин держать в тайне настоящий источник поставок тольусы. Можете себе представить, что станется с обычным наро или кулеком, когда он узнает, что приближающие его к богам священные ягоды суть продукт туземного искусства? Такое знание способно еще сильнее подорвать дух льуку и настроить воинов против наших славных традиций, привить им мысль, что обработка и порабощение земли являются приемлемыми даже для нашего гордого народа…

– «Дух льуку», «славные традиции», «гордый народ» – все это пустые слова! Взгляни уже в лицо реальности, дура! – Мир закружился перед глазами у Танванаки, кровь стучала у нее в висках.

Пэкьу должна уметь отличать правдивые истории от ложных.

– Взывать к так называемой «реальности» – это самый хитрый трюк соглашателей! – яростно возразила Кутанрово. – Это мы творим реальность, а вовсе не наоборот. Если бы великий Тенрьо Роатан придерживался столь пораженческих настроений, мы никогда не разбили бы адмирала Криту и не завоевали Укьу-Тааса. Дара-рааки превосходили нас вооружением и числом, но пэкьу-вотан твердо стоял на своем, поэтому мы…

– Хватит уже рассказывать мне про моего отца! – оборвала ее Танванаки. – Чтобы победить туземцев, он тщательно изучил их, узнав все, что только мог. Мы же отказываемся учиться у них даже ради того, чтобы выжить!

«Вообще-то, я и сама ничуть не лучше Кутанрово. Ее, по крайней мере, ослепило презрение к местным, а какое оправдание есть у меня? Я допустила, чтобы Укьу-Тааса стало зависимым от врагов: они регулярно поставляли нам продовольствие, а это неизбежно повлияло на дух льуку и на наше самоуважение. Мы жаждем того, что они нам дают.

Как смогу я посмотреть в глаза отцу, оказавшись среди облачных гаринафинов?»

Танванаки сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Сейчас не время стенать и искать виновных, надо действовать.

– Твоя так называемая «корректировка фактов» едва не погубила нас. К счастью, у нас есть еще тольуса с острова Дасу, чтобы поддержать гаринафинов. Не спускайте глаз с больных, чтобы они сами себе не причиняли вреда. Давайте им больше воды, но никаких ягод. Только когда последние остатки «улучшенной» тольусы покинут их тела и они станут смирными, начинайте скармливать им понемногу чистые ягоды, если будет необходимо. Нам известно, как лечить подобное безумие, хотя в таких масштабах мы никогда еще с ним не сталкивались.

«Джиа, ты, может, и воображаешь, что покалечила нас. Но мы пустили в Дара корни, и тебе не удастся выкорчевать нас, как сорняки из своего сада».

– Теперь, когда полученное в виде дани зерно и мясо уничтожены, надо как-то пережить осень и протянуть до следующей поставки дани. Придется ввести в Укьу-Тааса систему строгого распределения продуктов. Вот вы обе этим и займетесь. И ни в коем случае нельзя потерять урожай. Мы еще можем пережить этот шторм.

– Это все пустяки и временные трудности, – беспечно заявила Кутанрово. – Вотан, не позволяй слабакам обмануть тебя…

– Продолжайте кормить местных. – Танванаки строго посмотрела на нее. – Когда столь многие наши воины слегли с безумием, нельзя допустить никаких восстаний. Это вам понятно?

Кутанрово и Гозтан одновременно кивнули.