Храм Спокойных и журчащих вод в горах Римы, то же самое время (двенадцатый месяц десятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы, за месяц до истечения мирного договора между Укьу-Тааса и Дара)

В следующие несколько дней, пока Саво поправлялся, он из любопытства и от скуки начал посещать утренние и вечерние занятия, которые устраивались для послушников монастыря.

Он узнал о сострадании, которое испытывает Руфидзо Исцелитель ко всем смертным, как к жертвам, так и у мучителям; узнал, что бог этот открыт всей вселенной, от сияющих в небе звезд до извивающихся в земле червей; о том, что каждое человеческое существо несет по отношению к другим обязанность уменьшать число страданий в этом мире.

Старая монахиня, которая проводила вечерний урок, ударила молоточком по наполненному водой бронзовому котлу, и звонкий вибрирующий звук разнесся по залу.

– Море вселенной широко и безбрежно, – нараспев провозгласила она. – И в беспрестанной смене приливов и отливов мы все вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса.

То, что монахиня употребила выражение на языке льуку, нисколько не удивило Саво. Настоятель Сломанный Топор все ему разъяснил.

Когда сам он еще был спасенным беглецом-льуку по имени Ку Куротен, настоятель Отброшенный Тесак предложил ему провести утреннее занятие. В обычае исцелистов было просить странников время от времени выступать перед братией, ибо последователи Руфидзо верили, что их бог безразличен к любой иерархии и способен открыться не только своим верным адептам, но и тем, кто сомневается, как посвященным, так и неофитам.

Вместо того чтобы повторить одну из историй, которые он узнал про Руфидзо Исцелителя, бывший тан льуку почувствовал желание рассказать про Торьояну Миролюбивого. Он силился поведать о деяниях бога, неведомого его слушателям-дара, и, когда ему не хватало слов, переходил на язык жестов.

Послушники горячо поблагодарили его, заявив, что это была одна из самых трогательных историй, какие им довелось услышать за многие месяцы. Ку Куротен прослезился.

– Мы все утонули бы в безбрежном море страданий, – промолвил настоятель Отброшенный Тесак, – если бы не корабль, который есть вера, – вера в то, что мир можно исцелить, в то, что мы не заложники грехов своих родителей или преступлений нашей юности. Разве ты не видишь, Ку Куротен, что Торьояна Миролюбивый – это всего лишь еще одно имя Руфидзо Исцелителя? Твой приход сюда – воистину знак свыше.

Монахи и монахини стали просить Ку Куротена присоединиться к ним и стать братом.

– Но на совести моей много грехов, – возразил Ку Куротен. – Я убивал, пытал, калечил – и значительно увеличил число страданий в этом мире.

– Но ты же сам говорил, что Торьояна Миролюбивый был некогда могучим воином, гордившимся смертоубийством и купавшимся в крови, – сказал настоятель. – Однако, отложив в сторону боевую палицу и отказавшись поднимать ее снова, он стал великим учителем. Я некогда был разбойником с каменным сердцем и, не задумываясь, убивал ради наживы, однако отбросил нож, присоединился к исцелистам и сумел обрести душевный покой, исполняя свой долг. Решив посвятить себя Руфидзо Исцелителю, мы оставляем позади свои имена, свою прежнюю жизнь, полную борьбы и насилия, и начинаем все заново. Не важно, что ты делал в прошлом. Возьми новое имя, и это станет переломным моментом, ибо таким образом ты выразишь желание шагнуть в будущее.

Вот так Ку Куротен стал братом по имени Сломанный Топор. Со временем деяния Торьояны Миролюбивого дополнили легенду о Руфидзо Исцелителе, а слова нового брата из числа льуку стали частью богослужения этой секты дара.

– Бесполезно искать мести, глупо жаждать наказания, – продолжала престарелая монахиня. – Во имя справедливости творится новая несправедливость. Возмездие не исцеляет, а ненависть не лечит. Истинное проклятие – оказаться в ловушке из бесконечной цепи обвинений, ибо оттуда нет выхода.

Саво вспомнил кошмар Киго-Йезу, представил, какие новые ужасы случатся, когда брат Фары вторгнется в Укьу-Тааса. Он вспомнил кровавые кампании Гегемона, движимого желанием искоренить зло, и зажигательные речи пэкьу Тенрьо, его клятвы победить и отомстить за преступления адмирала Криты.

«А я ведь и сам дитя завоевания, плод союза, которому не хватало согласия, – с отчаянием подумал юноша. – Пусть я не убивал своими руками, жизнь моя есть плод насилия, совершенного во имя меня. Я так же не в силах изменить свое существование, как остановить войну между двумя народами».

Старая монахиня снова ударила молоточком по котлу, и по поверхности воды опять побежала рябь, а зал наполнил мелодичный звон.

– Выйдите из потока времени, встаньте в стороне от запросов истории. Посмотрите в лицо ужасам и посвятите себя оздоровлению и исцелению.

Льуку вторглись в Дара и причинили его народу невероятные страдания. Однако монахи и монахини этой обители не отреклись от своей веры. Перед мысленным взором Саво возникла статуя, которую он недавно видел в святилище: она сочетала в себе черты Торьояны Миролюбивого и Руфидзо Исцелителя, объединяя верования пришлых агрессоров и туземных жертв. Танто-льу-наро стал новым настоятелем вместо почившего старого, и созванное по этому поводу собрание постановило переименовать обитель в храм Спокойных и журчащих вод: в память об озере из слез в Укьу и водопадах Дара, представлявших два сакральных аспекта одного божества.

Склоняя вместе со всеми голову, Саво чувствовал, как сердце его наполняется миром и покоем, согревая теплом трепетно хранимую шкатулку в форме карпа. Как давно уже не испытывал он такого уюта, не ощущал себя столь желанным гостем.

«Мы оставляем позади свои имена, свою прежнюю жизнь, полную борьбы и насилия, и начинаем все заново».

Боль тоски и утраты пронзила его. Он нашел свой дом, но, чтобы войти туда, необходимо отречься от того, что было раньше.

Поутру Саво разыскал настоятеля и, испытывая одновременно трепет и надежду, изложил ему свою просьбу.

Не выразив ни малейшего удивления, Сломанный Топор повел юношу по вымощенной досками длинной тропе, которая вела от спален монахов к комплексу зданий, являвшихся средоточием духовной жизни ордена.

Всего таких зданий было три. Они отражали три различных аспекта миссии Руфидзо Исцелителя и назывались «Серебряное руно», «Накидка из плюща» и «Снежное перо».

«Серебряное руно» представляло собой внушительное сооружение размером с большой склад, какие можно найти в порту Димуши, да и внешне оно было такое же простое и незатейливое. Однако внутреннее пространство разделялось на множество этажей, где находились помещения самых разных размеров и назначения. Пока настоятель водил его туда-сюда, Саво понял, что в здании этом все организовано как в больнице: тут были приемный покой и палаты для больных, кабинеты лекарей и операционные. Дюжины монахов и монахинь в рясах занимались целительством: изготавливали снадобья из животных, растений и минералов, лечили пациентов при помощи акупунктуры и массажа (как обычного, так и поющими чашами), шелкокрапинных разрядов и ванн, оперировали больных, в том числе применяя и методы хиропрактики…

– Большая часть наших вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса, включая и меня самого, работают в «Серебряном руне», – пояснил настоятель. – Для последователей Руфидзо медицина традиционно была важнейшей сферой деятельности, и в Дара при всех храмах, посвященных зеленоглазому богу, издавна имелись больницы. Но вот только по мере того, как святилища обретали силу и славу под покровительством императрицы Джиа, которая и сама является непревзойденной травницей, некоторые настоятели начали забывать об истинном своем предназначении: заботиться о недужных, вне зависимости от богатства или заслуг оных. Следуя передающейся из уст в уста молве, пациенты, коих отвергли в больших обителях, приходят к нам, надеясь обрести здесь последнее прибежище. Мы лечим брошенных и отринутых: прокаженных, преступников, райе, беглецов, изгнанников, тех, кто уже стоит в ожидании на берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает и чье единственное желание заключается в том, дабы за ними присмотрели до мига последней переправы. А еще мы щедро делимся знаниями с теми, кто хочет изучать медицинскую науку, но не имеет средств или рекомендаций, чтобы стать учеником у настоящего лекаря. Когда они заканчивают обучение и готовы вернуться в большой мир, мы просим только об одном: никогда не отворачиваться от страданий, всегда уделять толику своего времени пациентам, которых прочие доктора стараются не замечать.

Сото представил себя целителем тела, но не ощутил к этому призвания.

– Тогда пойдем дальше, – сказал настоятель.

«Накидка из плюща» оказалась намного меньше. Построенная из бамбуковых столбов и увенчанная крышей из листьев, она вовсе не имела стен. Подобная конструкция напомнила Саво беседку посреди виноградника или воздушную ширму в детской. Тут тоже кипела деятельность: около двух десятков монахов и монахинь ухаживали за цветами в горшках и прочими растениями или хлопотали снаружи в огороде. В одном углу возле миниатюрной живой модели местности – с горами, долинами, островами и рифами – собралась небольшая группа. Люди поливали макет водой из ведер и обдували его воздухом из больших мехов.

– Здесь вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса учатся искусству исцелять землю, – объявил настоятель.

– А что это означает?

– Пэкьу-вотан Тенрьо утверждал – да и его дочь Танванаки придерживается того же мнения, – что туземцы из Дара порабощают и ранят землю, – сказал Сломанный Топор. – И тут последователи Руфидзо Исцелителя в некотором смысле с ними согласны. Вырубка лесов, распашка дерна и занятия сельским хозяйством действительно истощают землю и вредят ей. Изучая природу этого вреда и изыскивая способы, как его уменьшить, мы относимся к островам Дара как к живому существу, о котором можно заботиться и которое можно лечить.

У Саво голова пошла кругом.

– Это, должно быть, гигантский труд.

– Да, сие очень сложно. Помимо пагубных последствий сельского хозяйства, монахи и монахини изучают урон, наносимый рыболовами коралловым рифам и стаям китов, а также истребление животного мира вследствие чрезмерной охоты и окультуривания земли. Само процветание Дара ускорило означенные процессы, не оставляя земле и морю шанса восстановиться самостоятельно. В точности как мы наследуем грехи, совершенные нашими предками в отношении других людей, так совесть наша отягощена и мучениями прочих существ, пострадавших от человека, будь то стебель травинки или цветок одуванчика.

Тут Саво вздрогнул. Однако его собеседник не заметил этого и продолжил:

– Впрочем, не только народ Дара вредит земле. В Укьу-Тааса гаринафины и длинношерстный скот, принадлежащие нашим с тобой соотечественникам, также внесли свой вклад в общий перечень несчастий. Мало того, беглецы с островов Руи и Дасу рассказали мне, что даже предпринимаются попытки срыть гору Киджи, чтобы расширить площадь пастбищ посредством заполнения моря! – Сломанный Топор в ужасе покачал головой. – Какое тщеславие! Для исцеления ран, причиненных земле, требуется время, – этим придется заниматься не одному поколению.

– Братьям и сестрам удалось открыть действенные способы исцеления земли? – с надеждой спросил Саво. – Если да, то хорошо бы рассказать об этом всем людям.

– Трон Одуванчика и прочие временные власти по преимуществу не трогают нас, потому что мы не вмешиваемся в политику, – ответил настоятель. – Выяснив что-либо полезное для восстановления жизнеспособности земли, мы не можем обратиться с петицией ко двору в Пане или к губернаторам провинций. Вместо этого мы стараемся убедить ученых. Возделыватели особенно восприимчивы к нашим идеям. Однако вплоть до настоящего времени значительными успехами мы похвастать не можем, потому как сложно убедить людей переменить привычный уклад – достаточно напомнить, как трудно уговорить наш собственный народ оставить скотоводство и обратиться к земледелию! Но мы не прекращаем попыток.

Саво представил себя целителем земли, но не ощутил к этому призвания.

– Тогда пойдем дальше, – сказал настоятель.

«Снежное перо» оказалось значительно меньше «Серебряного руна» и «Накидки из плюща». Миниатюрное здание из толстых гранитных блоков, добытых в каменоломне на склоне горы, было внутри теплым и уютным. Хитроумная система световых колодцев в крыше, дополненная рассеивающими зеркалами, наполняла пространство светом. Половину помещения занимали высокие, до потолка, полки, уставленные плоскими ящичками из сандалового дерева, где хранились хрупкие рукописи. Ящички эти были похожи на шкатулку Саво. На другой половине располагалось около дюжины письменных столов – низких, широких и с наклонными крышками, – за которыми сидели монахи и монахини, корпевшие над раскрытыми свитками. Они работали при помощи довольно странных приспособлений и инструментов, каких Саво прежде видеть не приходилось.

– Что это за место? – спросил он удивленно.

– Хотя я не один год прожил в Дара, однако до сих пор не так хорошо разбираюсь в вопросах, связанных с письменностью, как те, кто здесь родился, – признался, немного поколебавшись, настоятель. – Мне думается, лучше всего описать это место как… лечебницу для книг.

Поскольку овладение логограммами ано требовало долгих лет занятий, грамотных в Дара было мало, а на создание книг уходила масса времени и усилий. В результате большая часть трудов классиков ано существовала только в отрывках и в противоречащих друг другу версиях. Книги являлись чрезвычайно ценными артефактами, и даже богатые и образованные люди могли позволить себе иметь лишь небольшое их число.

Поэтому подавляющее большинство студентов никогда не изучали сочинения классиков полностью. В школьные годы они копировали те несколько книг, что находились в распоряжении учителя, и досконально штудировали их. Что же касается других книг, ученикам приходилось полагаться на отрывки, процитированные на память наставниками. Ну, еще можно было пополнить свои знания, познакомившись с коллекцией другого ученика. Понятно, что с каждым последующим неточным воспроизведением текста ошибки неизбежно накапливались. Особо богатые и привилегированные имели возможность получить доступ к библиотеке при одной из дорогих частных школ, но большинство учеников могли воспользоваться более или менее внушительным собранием только по достижении ранга кашима, дававшего им право посещать библиотеки Императорских академий.

Книги, и без того немногочисленные, были очень уязвимы: их могли разрушить наводнения и пожары, изгрызть крысы или пожирающие воск черви. Но еще больше страдали они от войн и неразумных действий правителей.

Когда император Мапидэрэ повелел сжечь все книги, которые показались ему ненужными в новой империи, это стало беспрецедентной катастрофой для ученого мира. Хотя он и распорядился уничтожить не вообще всё, а сохранить по одному экземпляру каждого труда, на практике это зачастую отнюдь не было решением проблемы, как могло показаться на первый взгляд.

Каждый экземпляр любой книги классиков ано был уникальным: он содержал комментарии и аннотации не одного поколения ученых; по мере того как копии переписывались от руки, неизбежно накапливались ошибки и исправления. Так, например, фрагмент «Трактата о нравственности» Кона Фиджи, найденный в древней усыпальнице, содержал такие истории о Единственном Истинном Мудреце, которых более не было нигде, а рукопись труда Ра Оджи «Учение в радость», хранящаяся в придворной библиотеке древнего Мэташи, включала эпиграммы, не вошедшие в другие копии. Исполняя приказ нового императора, чиновники не мудрствуя лукаво выбирали экземпляры для сохранения практически наугад, а это означало, что не содержащиеся в данном варианте отрывки сочинения, равно как и иные трактовки древних классиков, были обречены на гибель в огне.

Однако утрачено было не все. Солдаты и чиновники Мапидэрэ оказались попросту не в силах добраться до каждой книги. Образованные люди во всех Семи государствах Тиро – да, в том числе и в Ксане, правителем которой изначально был Мапидэрэ, – сопротивлялись как могли. Книги передавали доверенным слугам, уезжающим в далекие края, закапывали под древними деревьями-пагодами, укрывали под слоем золы в жаровнях храмов, маскировали под настенные гобелены или ковры, зашивали в подкладку одеяний, прямо на глазах (и под самым носом) у городской стражи вывозили контрабандой на повозках золотарей… Любящие знание мужчины и женщины, чиновники и простые служащие, не способные смириться с мыслью об уничтожении прошлого, даже неграмотные крестьяне и солдаты, преклонявшиеся перед магией логограмм, шли на немалый риск (невыполнение императорского приказа каралось штрафом, тюремным заключением, а иногда даже смертной казнью), пряча хрупкие творения возвышенных умов от цензоров Мапидэрэ.

После восхождения на трон императора Рагина и основания династии Одуванчика ученость и образование в Дара расцвели, словно нежные цветы после суровой зимы. Спасители книг стали обнародовать свои сокровища, и со временем древние академии вернули значительную часть прежних библиотечных коллекций. Но многие из спрятанных книг, увы, так и не обнаружились: они были украдены ворами, погибли от естественных причин или просто остались лежать в забытом тайнике, словно орехи в кладовой, где белка делает запасы на зиму. Подобно редким птицам, вымершим в результате бездумной охоты, часть трудов древних классиков исчезла навсегда: все существующие их экземпляры погибли от рук цензоров Ксаны или сгинули в войнах, последовавших за Принципатом. Огненная катастрофа Мапидэрэ оставила на литературном наследии Дара глубокий и незаживающий шрам.

Монахи и монахини, поклоняющиеся Руфидзо Исцелителю, считали своим долгом лечить эту страшную рану, нанесенную разуму мира. Они странствовали по Островам, разгадывая тайны сокровищниц, где нашли приют литературные изгнанники, спасали шелково-восковых беглецов из мусорных куч и обгоревших развалин, за большие деньги выкупали скрученных в свитки заложников у пиратов и расхитителей гробниц.

– К моменту своего обнаружения многие книги оказались сильно повреждены, – сказал юноше Сломанный Топор. – А посему, как объяснил мне настоятель Отброшенный Тесак, их надобно реставрировать и копировать. И если в «Серебряном руне» лечат тело, а в «Накидке из плюща» врачуют землю, то здесь, в «Снежном пере», мы стараемся исцелить ум.

Саво смотрел, как монахи и монахини благоговейно и заботливо размещают книги на своих рабочих столах, разворачивая древние свитки руками в перчатках. При ярком свете, падающем через идущие с потолка зеркальные трубы и усиленном увеличительными линзами, врачеватели книг внимательно просматривали свитки: колонка за колонкой, логограмма за логограммой. Обнаружив поврежденную логограмму или дыру в поверхности, они брали в руки воск и нож, разогретый щуп и охлажденную лопатку, краску и чернила, нить и иглу – и старались восстановить оригинал, подражая почерку и каллиграфическому стилю писца. Время от времени исцелители собирались вокруг стола одного из товарищей и переговаривались вполголоса, как врачи у постели больного, споря между собой и обсуждая, как лучше отреставрировать пропавшую логограмму или кусок текста.

– Как вы заполняете лакуны? – спросил Саво у одной монахини, молодой женщины лет двадцати с небольшим, работавшей над сборником стихов. Он указал на большой пробел на свитке, где дюжины, если не сотни логограмм были уничтожены жадными до воска грызунами или червями.

– Мы проверяем, не хранится ли в нашей библиотеке еще один экземпляр этой книги или не цитируется ли выпавший отрывок в других книгах, – ответила монахиня.

– А что, если найденный в другом экземпляре текст не согласовывается с утраченным фрагментом?

Саво на ум пришла одна из последних его бесед с мастером Надзу Тей, касавшаяся апокрифов. Молодой человек шмыгнул носом, глаза защипало. Уж не знак ли это свыше?

– Такое случается чаще, чем можно подумать, – сказала женщина. Она отложила инструменты, посмотрела на Саво и продолжила ласково: – А ты, похоже, много знаешь о книгах.

– Ну… Я нахватался понемногу тут и там.

– Я работаю над стихами Сузарэ, – промолвила монахиня. – Ты знаком с ее творчеством?

– Поэтессы-вообразительницы из древнего Аму? – уточнил Саво, и сердце его забилось чаще.

Монахиня кивнула. И пояснила:

– Ее произведения сохранились только в отрывках из других книг, и иногда цитаты не совпадают друг с другом. Я свожу эти фрагменты воедино, составляю общее собрание, где сохраняю все противоречивые версии, помечаю, откуда они взяты, добавляю любые найденные комментарии. Я не в силах полностью восстановить стихотворения Сузарэ, но могу хотя бы собрать все отрывки вместе, и таким образом голос древней поэтессы, пусть и небесспорный, доходит до нас.

– Мне хотелось бы узнать больше о творчестве Сузарэ. – У Саво раскраснелись щеки. – Одна… один мой друг процитировал мне несколько строк из ее поэмы.

– Сузарэ писала о любви во всех ее сложных формах: о легком увлечении и сильной привязанности, о ревности и непонимании, о вторжении нашего приземленного, несовершенного мира в идеальный поток вечного стремления сливаться друг с другом, о слишком раннем расставании и запоздалых встречах, о стремлении найти зеркальное отражение своей души вопреки всем препятствиям, что воздвигают на нашем пути боги и смертные.

Саво читал строки на столе у монахини:

…белые рукава из холста......бесцельно ивы сережки клонятся…

Жестокая милая дева, Сердце мое истомила ты гладом До самого корня......Цок-цок… бежит колесница......Хлоп-хлоп… восхитительные ресницы…

…россыпь росы, Пташки голубые с клювами-стрелами, Кузнечик зеленый, брошь из нефрита Потеряны в розах песчаных, дерзающих В руку твою…

…ревнуя к Заре с ее ноготками коралловыми и загаром покрытым лодыжкам, На носочках ступая по галькой покрытому пляжу......мигом краской залившись!..беспечно дыханье твое… твои губы, как слива, сочны......от ямочки на подбородке сердце мое замирает… щечки такие, что дух занимается......хлестни меня снова, охотница милая…

И как наяву, слышал, как эти отрывки читает ему голос Фары.

Если изучать только войны и политику, многое упустишь.

Логограммы на странице расплылись, ему не без труда удалось проглотить подкативший к горлу ком. Юноша положил руку на грудь, туда, где хранил у сердца подарок Фары.

А потом решительно убрал руку.

Сильнее всего на свете он хотел быть Тасэ-Теки рядом со своим Одуванчиком, но понимал, что это, увы, несбыточная мечта.

Он не желал быть Саво Рьото, таном-тааса льуку, и убивать соотечественников отца, чтобы отстоять завоевания матери; он не желал быть также и Кинри Рито, братом Дзоми Кидосу, и помогать народу отца уничтожать соплеменников матери.

Он хотел находиться здесь, испытывал настоятельную потребность удалиться от мира, отринуть прошлое и начать все сначала.

– Я услышал зов Руфидзо Исцелителя, – обратился молодой человек к настоятелю. – Пожалуйста, позволь мне присоединиться к вам.