Кладбище Костей, Укьу-Гондэ, двенадцатый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры из Дара

По-прежнему глядя на солнце со спины своего гаринафина, Тово Тасарику обратил внимание, что на поле боя внизу вдруг воцарилась тишина.

«Почему мои храбрые воины перестали издавать боевой клич? Уже сокрушили врага? Ну почему я обречен вести столь скоротечные битвы? Как будущим сказителям оценить мои победы по достоинству?»

Тово посмотрел вниз, полный решимости насладиться триумфом, вопреки тому, что сам сыграл в его достижении не слишком впечатляющую роль, и похолодел.

На всем протяжении поля боя орда льуку остановилась, не дойдя всего лишь нескольких шагов до костяных зверей.

Воины из первых шеренг катались по земле, прижав к голове ладони. Следующие за ними ряды разбрелись, люди размахивали руками, словно пьяные. Даже в тылу наро и кулеки побросали оружие и молились, стоя на коленях, как если бы стали очевидцами некоего чуда.

«Что случилось?»

Тово не видел зигзагов молний над плоской равниной и не слышал громовых раскатов могущественной темной магии. Над полем боя висела какая-то сверхъестественная тишина.

Заинтригованный, тан повел своего скакуна на снижение, напряженно вглядываясь. Земля под льуку, по непонятной причине остановившимися перед костяными зверями, была залита кровью. Кровью, которая продолжала хлестать у них из носов и ушей. Воины умирали.

Костяные монстры подались вперед, головы их были низко опущены, а длинные шеи покачивались из стороны в сторону. Куда бы ни обращались их издававшие безмолвный рев пасти, там мужчины и женщины моментально валились на землю, как трава или кустарник, срезанные, дабы пополнить зимние запасы фуража.

Тово Тасарику отказывался верить собственным глазам. Это было необъяснимо. Попросту невозможно, лишено всякого смысла. И тем не менее именно так все и происходило.

По мере того как Тово скользил над застывшим войском льуку, боевой порядок рушился. Перепуганные наро и кулеки разбегались в разные стороны, стремясь поскорее убраться подальше от проклятого дыхания гигантских акуруро токуа. Древние легенды повествовали о том, как боги некогда положили конец Пятой эпохе человечества при помощи чудовищ, способных наносить раны издалека, убивать взглядом, обращать в камень одним лишь своим дыханием.

Получается, легенды эти оказались правдивыми. Правдивыми буквально во всем.

Однако Тово не мог с этим смириться. Не желал смириться. Ведь если признать, что боги на стороне мятежников, это полностью перечеркнет его планы, обесценит победы и триумфы. Тогда получится, что все жертвы, включая потерянную им самим руку, были напрасными. Нет, он просто не может посмеяться над мечтой каждого льуку, над достижениями Тенрьо и Кудьу Роатанов.

В памяти у Тово всплыл рассказ Тоофа и Радии, этих гнусных предателей, давно уже переметнувшихся на сторону Тэры: много лет назад экипаж «Прогоняющей скорбь», флагманского корабля коварной принцессы варваров, сумел напугать и отвлечь преследующий их город-корабль льуку, использовав разрисованные под саблезубых тигров воздушные змеи и устроив удивительное представление театра теней. Это был всего лишь хитроумный обман. Не исключено, что и сейчас враги вновь прибегли к чему-то подобному.

Тово воспрянул духом. Да, наверняка так оно и есть. Ну откуда у варваров из Дара вдруг возьмется настоящая магия? Это всего лишь очередная иллюзия, еще одно представление, призванное запугать простаков.

Между тем остальные наездники гаринафинов, ошеломленные творящимся на земле хаосом, бесцельно кружили над полем боя, не зная, что делать.

Спускаясь к ним, Тово ударил пятками скакуна, заставив его издать долгий и пронзительный крик, чтобы привлечь их внимание. Орудуя сигнальным копьем, как гигантским указательным пальцем, Тово поочередно указывал на «Семиглавого гаринафина», «Тысячеликого саблезубого тигра», «Когтистую акулу», «Многоногого волка», «Двуликого буйвола»…

– Сжечь их всех! – гаркнул тан. – Тен дьудьу купэруна?

Всадники поняли его и хором откликнулись:

– Льуку кьо!

Костяные звери – всего лишь символы: выдуманный ужас, нарисованные тигры, увеличенные детские игрушки. Может, им и по силам парализовать суеверных кулеков, сражающихся в пехоте, но этот фокус не пройдет с вымуштрованными гаринафинами под управлением благородных наездников. Крылатым зверям ничего не известно об историях, которые рассказывают шаманы, а их всадники насквозь пропитаны несокрушимым духом льуку!

Тово нарисовал сигнальным копьем длинную дугу, и последние из гаринафинов льуку, не обращая внимания на пораженные ужасом наземные войска, удирающие с поля боя, устремились к арукуро токуа и начали на них пикировать.

Стараясь до последнего не отрывать взора от приближающихся гаринафинов, Тэра дернула очередной рычаг, на этот раз увенчанный панцирем черепахи.

В тот же миг навесы из шкуры гаринафина опустились на глазницы черепа-кабины, запечатав Тэру и Торьо внутри.

В утробе каждого огромного зверя команды оживителей засуетились, исполняя приказ о защите костяных крепостей. Люди сходили с открытой спины арукуро токуа, оставляя вырабатывающие энергию паруса и посты впередсмотрящих. Спотыкаясь, скользя и падая, они собирались в брюхе и накрывали гаринафиньими шкурами центральное поющее легкое. Приказ Тэры означал, что мятежникам следует отступить и принять меры для защиты инструмента, производящего «Божественный глас», – так черепаха при угрозе со стороны хищника укрывается под панцирем.

Атака началась.

Раз за разом гаринафины льуку пикировали на искусственных зверей, спины и крылья которых были оставлены защитниками, и полосовали их языками огня в стремлении поджечь костяные каркасы и поджарить спрятавшиеся внутри команды. Укрытия из гаринафиньих шкур устояли, но неприкрытые крылья-паруса и колеса-ноги почернели, обуглились и занялись пламенем.

– Нужно сбить огонь! – крикнул Годзофин. – Если потеряем возможность передвигаться, нам конец!

С тыла от арукуро токуа вынырнули из-под укрытий из гаринафиньих шкур наро и кулеки повстанцев. Воины устремились вперед, каждый нес землю в свертке из буйволовой шкуры. При помощи этого нехитрого снаряжения они стали сбивать ревущее пламя, пытаясь загасить его. Вскоре волосы у них опалились, глаза щипало от дыма, а руки покрылись волдырями и ожогами. Когда куски кожи, которыми они сбивали огонь, загорелись сами, многие агоны прыгали на дымящиеся колеса-ноги, чтобы накрыть пламя собственными телами. Крики боли и смрад горящей плоти наполнили животы ходячих зверей.

Внутри черепа-кабины скулила Торьо.

Тэра обнимала ее, шепча на ухо слова утешения.

– Бойся богов и верь им, – сказала она подруге. – Но никогда не страшись смертного врага. Мы победим.

– Что проку в победе? – спросила молодая женщина. Голос ее дрожал не от страха, а от отчаяния. – Множество людей уже погибло, и сколько их погибнет еще.

Тэра не сразу нашлась, что ответить.

– Кровопролитие закончится… – робко прошептала она. – Когда агоны станут свободными.

– Закончится ли? – откликнулась Торьо, глаза ее блестели. – Ледяные цветы… море… бесконечные волны… сталкиваются, чтобы разбиться… одна за другой…

Пэкьу усилием воли подавила ощущение паники и безнадежности. Сейчас не время разводить философию. Атака гаринафинов оказалась намного опаснее, чем она предполагала.

«Где же Тооф?»

Тэра не знала, сработает ли идея Тоофа; понятия не имела, не столкнулся ли он при выполнении плана с какими-либо сложностями. Существовало слишком много неизвестных факторов, слишком многое могло пойти не так.

Внутри черепа-кабины, где еще пару минут назад было холодно, как в погребе в Дара зимой, теперь стало жарко от постоянно облизывающих его огненных вспышек. Сначала осторожно, а затем решительно Тэра отцепила Торьо, оставив девушку сидеть, сжавшись в комок.

«Мы не можем ждать, пока нас спасут, – сказала она себе. – Нам нужно попытаться самим сбить гаринафинов».

Тэра завернула почти бесчувственную Торьо в плащ из гаринафиньей кожи, укрывший ее с головы до пят. Потом сама облачилась в такой же, после чего подползла к предохраняющим глазницы чехлам. Она по очереди припадала к каждому из них ухом, желая убедиться, что снаружи не парит гаринафин, а затем, сделав для храбрости глубокий вдох, сдернула чехлы.

Мгновенно в кабину ворвались раскаленный, как из печи, воздух и клубящийся дым. Кончики волос сразу же начали скручиваться.

Щурясь от едкого дыма и жара, Тэра смотрела через глазницы на атакующих гаринафинов. Подобно дозорному в рубке погруженной на глубину «Прогоняющей скорбь», она отслеживала траекторию полета крылатых зверей. Стиснув зубы, Тэра потянулась внутрь кабины и привела в действие рычаги, размещенные под рисунком с изображением паутины…

Между тем Сами глубоко в чреве костяного зверя продолжала управлять безмолвным ревом саблезубого тигра, а кулеки на костяных веслах изо всех сил старались поддерживать давление в поющем легком.

В голове у каждого билась одна и та же мысль: «Надо продолжать пение!» Это было все, что они могли делать, дабы не впасть в отчаяние.

Годзофин расхаживал возле своего командного пункта, сжимая от бессилия кулаки. Он ничего не мог изменить. Поскольку в целях безопасности все впередсмотрящие переместились внутрь крепости из арукуро токуа, «Семиглавый гаринафин» стал в данный момент глухим и слепым. План Тэры предусматривал в случае прямой атаки вражеских гаринафинов превращение его на краткий период времени в защищенную панцирем черепаху, но никто не предполагал, что это продлится так долго.

Годзофин не знал даже, жива ли пэкьу. Череп-кабина был оборудован толстыми экранами, предохраняющими от огня, но вдруг Тово выбрал его своей мишенью, догадавшись, что именно там находится штаб предводительницы мятежников…

– Мы не можем больше ждать, – заявила Типо То. – Я и другие наблюдатели выберемся наружу и будем направлять ваши действия.

Было ясно, что, подвергаясь на спине «Семиглавого гаринафина» потокам огня, наблюдатели долго не протянут. Но что еще им остается? Годзофин неохотно кивнул.

Как раз в тот момент, когда Типо То собралась уже выводить впередсмотрящих на посты, пучок сигнальных копий над головой у Годзофина заволновался и зашевелился, переключаясь в разные позиции на сплетенной из сухожилий большой паутине. Годзофин поднял взгляд и завопил от восторга:

– Пэкьу жива!

Подобно другим сигнальным копьям, Тэра управляла этими из кабины. Но в отличие от распоряжений общего характера, этот танец в паутине указывал на то, где именно и на каком расстоянии от них находится приближающийся гаринафин, с какой скоростью и под каким углом он движется в атаку. Вдохновившись тем, как паук чувствует добычу по вибрации паутины, Тэра изобрела эту систему для дозорных, чтобы сигнализировать оживителям арукуро токуа.

Радость Годзофина поутихла, стоило ему сообразить, что если пэкьу сигналит подобным образом, значит она уже более не находится под защитой черепа-кабины. На открытом месте Тэра обречена. И теперь лишь от него зависит, не окажется ли риск, на который она пошла, напрасным.

Полагаясь на инстинкт охотника, Годзофин следил за танцующими копьями и делал в голове расчеты, представляя движения невидимых гаринафинов наверху. Он выкрикивал указания, которые его помощники повторяли, не жалея глоток. Расчеты оживителей заняли места у большого воздушного мешка, сдавленного костяными веслами и коромыслами…

Полдюжины длинных костяных шей одновременно изогнулись и повернулись, устремив резонаторы поющих голов в небо, направляя «Божественный глас» на пикирующих гаринафинов.

Не обращая внимания на клубящийся дым, мешавший дышать, и волны жара, опалявшего волосы, Тэра как завороженная наблюдала за танцем поющих голов.

Увлекшись этим зрелищем, она слишком поздно сообразила, что атакующие крылатые звери нацелились именно на ее кабину. Пэкьу отпрыгнула в сторону и оттащила скулящую Торьо в самый конец помещения, подальше от возможной опасности.

Тэра отчаянно переключала сигнальные рычаги, стараясь как можно точнее сообщить последнюю позицию врага.

Слишком поздно.

Гаринафин льуку завис прямо перед черепом-кабиной, крылатый демон заполнил все поле зрения Тэры. Время как будто замедлилось, когда порывы воздуха от могучих крыльев разогнали наполнявшие кабину клубы дыма, а челюсти зверя распахнулись, готовые залить все внутреннее пространство черепа огнем, испепелив две прижавшиеся друг к другу женские фигурки.

Тэра зажмурилась и крепче обняла Торьо, собственным телом прикрывая ее от огня. Едва ли это поможет, но больше ничего сделать она не могла.

– Прости, – прошептала она на ухо подруге. – Мне так жаль.

Наездник огнедышащего скакуна расхохотался и выкрикнул что-то в костяной рупор.

Неожиданно две поющие головы, расположенные по бокам от парящего гаринафина, изогнулись, словно бы образовав клешню краба. Пасти обеих голов распахнулись. Безмолвный рев, стократ более сильный, чем обычный рев саблезубого тигра, обрушился с двух сторон на гаринафина льуку.

На мгновение тот завис в воздухе, разинув от неожиданности пасть. Всадники у него на спине сидели как окаменевшие, на лицах их застыло потрясенное выражение.

Затем глаза у гаринафина закатились, из носа хлынула кровь, а крылья бессильно сложились, как если бы в них переломали все кости.

После этого – сперва медленно, а затем все быстрее и быстрее – массивный зверь стал падать и умер еще до того, как коснулся грунта. Когда гора плоти врезалась в землю у ног «Семиглавого гаринафина», всадники посыпались со спины скакуна и остались лежать, похожие на безжизненных куколок, которых плетут из веточек ребятишки.

Из-под навесов из гаринафиньих шкур, где укрывались мятежники агонов и дара, послышался торжествующий клич.

Сам того не ожидая, Тово Тасарику обнаружил, что потеря первого гаринафина успокоила его и укрепила в нем решимость.

Какова бы ни была природа незримого дыхания «Семиглавого гаринафина», при помощи которого тот сбил атакующего скакуна, она следует определенным правилам. А любые правила можно изучить и обратить себе на пользу.

Тан отозвал оставшихся гаринафинов и сменил тактику. Могучее волшебство со всей очевидностью исходит из пастей арукуро токуа, и воздействие его ослабевает с увеличением дистанции. С учетом этого Тово, дабы отвлечь костяные головы в сторону, отрядил нескольких скакунов, но велел им при этом держаться на безопасном расстоянии. Тем временем остальным гаринафинам следовало прижаться к самой земле и находиться строго позади костяных зверей, чтобы напасть на их покрытые шкурами спины и хвосты, пустив в дело когти. Как только защитные покровы будут сорваны, гаринафины зальют внутренности арукуро токуа огнем, поджарив и экипаж, и механизмы.

Хотя команды мятежников проявляли немалое мужество, спасая горящие крепости, их тем не менее планомерно уничтожали одну за другой. «Многоногий волк» отчаянно взвыл, обращаясь к небу, когда его подточенные пламенем мощные шпангоуты обломились и рухнули, взметнув вверх снопы искр и языки пламени. «Когтистая акула» под натиском гаринафинов вздрогнула и разломилась, обломки костяных балок и распорок превратились в огненную преисподнюю, однако отважные мужчины и женщины не сдавались, до конца исполняя свой долг.

Тово аж закудахтал от радости. Теперь на протяжении многих грядущих столетий шаманы будут рассказывать в повествовательных танцах об Одноруком Тасарику, защитнике льуку, сумевшем одолеть магию дара. Его запомнят как воина, более великого, чем даже Тенрьо и Кудьу Роатаны.

Находясь внутри черепа-кабины, Тэра видела, что ее последняя карта бита. Три поющие головы были объяты пламенем. «Семиглавый гаринафин» был тяжело ранен и умирал.

Сколь бы оперативно ни передавала она координаты врага, как бы ни старались Сами и ее команда, накачивая поющее легкое, как бы стремительно ни перемещали Годзофин и его оживители змееподобные шеи, – ничто не помогало: гаринафины льуку были слишком проворными, слишком многочисленными.

По-прежнему прикрывая собой Торьо, Тэра с удвоенным старанием заработала рычагами. Даже если поражение неизбежно, она не сдастся.

Такова ее природа.

– Йе-хо! – крикнул Тооф в ухо Гаалу. В десятый раз? В сотый? Он уже потерял счет. Голос наездника охрип.

Га-ал и несколько оставшихся гаринафинов мятежников вытянули шеи и напряженно уставились вдаль, рассылая безмолвные призывы на запад, восток, север и юг.

Звать они начали еще много часов назад, как только было замечено войско льуку. Уводя вражеских гаринафинов в бесцельную погоню, они надеялись увидеть плоды своих просьб. А когда вернулись, истощив запасы подъемного газа, с ноющими от усилий мышцами и легкими, то возобновили неслышные призывы.

Однако ответа не было.

Впереди огромные костяные чудовища кренились и валились на землю, не в силах противостоять нападениям крылатых зверей льуку. От развалин поднимались в небо столбы черного дыма, похожие на торнадо, этот бич зимней степи. Вокруг воины-агоны издавали боевые кличи и размахивали оружием, не заботясь о собственной безопасности и стараясь отвлечь внимание налетающих гаринафинов на себя, чтобы спасти товарищей в арукуро токуа.

«Ну же!» – мысленно взывал Тооф. Он страстно молился Пэа, богу-покровителю гаринафинов. Но много ли стоит молитва человека, который обществу шаманов всегда предпочитал общество гаринафинов и гораздо больше любил песни для крылатых зверей, чем пляски в честь богов?

– Йе-хо! – снова крикнул он осипшим голосом Га-алу и другим гаринафинам.

Те опять устремили безмолвный крик в затянутое дымом безжалостное небо.

Гаринафин льуку медленно проплыл над их головами, глядя на этот немой хор холодными, лишенными зрачков глазами. Скакун и его наездники явно пришли к заключению, что это скопище рехнувшихся мятежных зверей не заслуживает даже того, чтобы добить их из милосердия. Гаринафин повернул, готовясь зайти в атаку на следующего ходячего арукуро токуа.

Тооф горько рассмеялся. Да, похоже, они все рехнулись. И в первую очередь он сам, когда предложил этот план, а пэкьу Тэра рехнулась, доверившись ему. Как мог он ожидать, что его безумная затея сработает? Битва проиграна. Все кончено.

Вара Роналек мертва. И Алкир мертв, и Радия тоже – все, кого Тооф любил, погибли по причине его безумной одержимости гаринафинами, потому что он вообразил, будто понимает этих животных лучше, чем кто-либо другой.

Он не льуку и не агон – он человек без рода без племени. Слезы гнева и раскаяния брызнули у него из глаз. Повинуясь порыву, Тооф обнял Га-ала за шею и начал петь:

– Грибами после дождя поднимаются степные жилища, И люди среди облаков снуют, как бродячие звезды. Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки. Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье, Племени песня не оставит тебя одиноким.

– Утыкана степь шатрами, как грибами после дождя. Ощути мои руки, обнимающие тебя, глаза, видящие тебя; Ощути мое дыхание на тебе, ощути, как мой голос проникает в тебя. Почувствуй, как руки мои обнимают тебя, глаза глядят на тебя Ты не будешь одинок, пока слышишь песнь легких племени своего…[4]

Га-ал и другие гаринафины продолжали неслышно кричать в пустоту, даже когда ходячие башни, догорая, рушились вокруг них, даже когда в поющих легких арукуро токуа иссяк воздух, даже когда воины, оживители и певцы утратили последнюю надежду.

Такова была их природа.

Уцелевшие поющие головы «Семиглавого гаринафина» поникли. Длинные змеиные шеи переплелись, как хвосты у лунношкурых крыс в гнезде.

Тово Тасарику ощущал головокружение, как если бы его кровь вдруг обратилась в кьоффир. Настало время нанести последний удар, уничтожить самого несокрушимого костяного зверя, символ надежды мятежников.

Он воздел увенчанное рогом сигнальное копье, готовый метнуть его и закончить битву.

Внезапно небо потемнело. Над головой реяли тени, заслоняя солнце.

Тово посмотрел наверх, и сердце у него остановилось.

Сотни, нет, тысячи гаринафинов слетались с разных сторон, крылья их образовали плотное облако, обратившее день в ночь. На миг ему подумалось, не обладает ли все-таки ведьма из Дара настоящей магией, раз она смогла призвать себе в союзники облачных гаринафинов.

Правда оказалась куда причудливее и куда проще одновременно.

Освобожденные Торьо, Тоофом и Радией гаринафины разнесли весть о восстании в Татене по всему Укьу-Гондэ. В пересказах история менялась, обрастала удивительными подробностями, превращаясь из перевспоминания в легенду. Но под хлопающими крыльями преувеличений и развесистыми рогами приукрашиваний неизменным оставался скелет правды: «В борьбе возможно обрести свободу».

Безмолвный зов Га-ала и других крылатых зверей разнесся по степи, и те, кто услышал его, передавали его дальше. Крик, побудивший некогда в Татене порабощенных гаринафинов к восстанию, был теперь призывом о помощи.

И призыв этот не остался без ответа. Дикие и одичавшие гаринафины явились на войну не как порабощенные боевые животные, служащие недостойной империи, но как свободные создания, сделавшие свой выбор.

Горячие слезы бежали из глаз Тоофа, пока он наблюдал за приближением гаринафинов. Его вера в разумность этих животных была вознаграждена, его уверенность, что они сделают правильный выбор, оказалась оправданной.

В висящих над полем боя столбах дыма, рассеиваемого мощными ударами крыльев вновь прибывших зверей, Тооф как будто разглядел призрачный облик огнедышащего скакуна с глазами-звездами, облачного гаринафина, которым управляла бестелесная фигура женщины, бывшей в течение многих лет самой близкой его спутницей.

– Спасибо, Радия, – прошептал он с затуманенными от слез глазами. – Спасибо, друзья мои.

Дикие гаринафины ринулись на ошарашенных гаринафинов льуку, как волчья стая на шайку перепуганных собак. Языки пламени рассекали небо, словно сполохи молний, а рев и кличи грохотали, подобно раскатам грома. Никогда прежде не видела степь такого множества гаринафинов, собравшихся ради общей цели: ни при пэкьу агонов Нобо Арагозе, ни при пэкьу льуку Тенрьо Роатане, ни при одном из богов или героев, чьи имена известны шаманам.

Льуку сыпались с неба, как мухи слисли, сбитые ударом мощного хвоста буйвола.

Собственный скакун Тово Тасарику утратил волю к борьбе и помышлял только о бегстве. Отчаянно махая порванными крыльями, перепуганный зверь с визгом рухнул с неба и мчался над самой землей, кувыркаясь и переворачиваясь. Тово, слишком ошеломленный, чтобы осознавать происходящее, вдруг обнаружил, что соскальзывает с седла. Как ни пытался он удержаться, все старания оказались напрасными.

Последнее, что тан видел, – это как два диких гаринафина вцепились когтями в шею его скакуна. Затем картина сия померкла и стала как-то отдаляться. Ну а потом тело его ударилось о землю, и все вокруг почернело.

Торьо открыла глаза, вздрогнув, как если бы очнулась от долгого кошмара, и обвела взглядом творящийся вокруг хаос.

Уцелевшие арукуро токуа, хромая и покачиваясь, снова двинулись вперед.

На западе остатки орды льуку удирали во все лопатки к Татену, а свободные гаринафины пикировали на них, сжигая целые группы воинов в уплату за муки, которые они в свое время претерпели от поработителей.

Мятежные агоны бежали за ними, кричали, радовались, ликовали. Они прогнали с поля боя огромную армию льуку и представляли, какой ужас охватит Татен, когда туда придет скорбная весть, и какой там поднимется плач.

За «Семиглавым гаринафином» простиралось грязное поле, усеянное погибшими людьми, буйволами и гаринафинами. Исполинские костяные машины войны ступали по мертвецам, давя трупы и оставляя в мешанине грязи и снега кровавые пятна. Ничто не могло преградить путь этим созданиям, обладающим силой ветра и дыханием богов. Они были непобедимы.

В черепе-кабине стоял густой дым. С трудом заставляя повиноваться онемевшие конечности, Торьо выбралась через одну из глазниц наружу и примостилась между громадными рогами. Оглядывая поле бойни, она не чувствовала торжества, только усталость и отчаяние.

«Одни убийства сменяют другие – ну просто какой-то замкнутый круг, разорвать который невозможно. Ну почему мы, смертные, обязаны сражаться на стороне смерти, которая и так в конце концов выйдет победительницей?»

Девушка обернулась, намереваясь запомнить, как выглядит смерть, прежде чем забраться обратно в рубку и присоединиться к Тэре.

И замерла в изумлении.

Открыв глаза, Тово Тасарику обнаружил, что попал в кошмарный сон.

В отдалении маршировали по степи гигантские скелеты, чудовища из мифов и легенд. Гаринафины сыпались с неба, как сухие листья, подхваченные огневой бурей. Тан оказался посреди равнины, усеянной обломками машин и оружия, обгоревшими телами людей и зверей.

С трудом поднявшись, Тово понял, что является единственным живым существом на тысячу шагов в каждом направлении. Должно быть, при падении со скакуна он лишился сознания, и агонские воины, сочтя его за очередной труп, прошли мимо, не обратив внимания.

Ковыляющая махина «Семиглавого гаринафина» была не так далеко, как ему казалось, когда он лежал на земле. Вперед она шла медленно: сказывались обгоревшие колеса-ноги и паруса-крылья. В погоне за отступающими льуку пехота агонов намного опередила механического монстра. Тово остался один в тылу врага.

В сердце у него снова вспыхнула надежда. Боги дали ему шанс отомстить, нанести последний удар во имя спасения мечты своего народа.

И тан побежал за громыхающим хвостом медленно шагающего вперед костяного зверя.

Экипаж «Семиглавого гаринафина» бил в барабаны, плясал и распевал песни, по очереди пользуясь ведущей трубой и поющим легким. Победный клич, многократно усиленный благодаря мехам, разносился над полем.

Победители так увлеклись празднованием, что даже не выставили дозорных, и никто не заметил, как какой-то человек решительно взбирается по позвоночнику костяного зверя, направляясь к черепу-кабине.

Торьо закричала, чтобы позвать на помощь, но голос ее утонул в ликующем хоре. Она полезла было назад, в безопасное убежище рубки, но массивная ходячая машина выбрала именно этот момент, чтобы споткнуться, и девушка потеряла равновесие.

Она покатилась по длинной средней шее, стараясь хоть за что-нибудь ухватиться. На полпути вниз ей наконец удалось остановить падение. Теперь от пришельца ее отделяли всего несколько исполинских позвонков.

Торьо ощутила, что ее конечности стали ледяными. Залитое кровью лицо и жажда убийства в глазах незнакомца делали его похожим скорее на демона, чем на человека. Это был охотник, хищник, само воплощение сил смерти.

И он пришел за Тэрой.

Торьо так перепугалась, что была не в силах пошевелиться. У бедняжки перехватило дыхание, она не могла даже вскрикнуть. Что можно предпринять, столкнувшись с этим живым воплощением смерти? Торьо никогда не сражалась, при ней даже ножа не было, вопреки обычаю, распространенному как в Дара, так и в Укьу-Гондэ. Ей была отвратительна сама идея вооруженной борьбы, насилия.

На какое-то мгновение Тово напрягся, решив, что его замысел нанести удар исподтишка провалился. Но затем, осознав, насколько мал и хлипок противник, тан успокоился и осклабился в волчьей ухмылке. Смуглая кожа женщины указывала на то, что она происходит из Дара, а всем известно, что эти варвары немного стоят в поединке. Нет в них настоящей силы.

Тово взбирался все выше, а перепуганная девчонка вцепилась в свой костяной насест, застыв неподвижно, словно труп. Почти походя он пнул ее, легко отшвырнув с дороги, и продолжил карабкаться по гигантскому позвоночнику.

Когда Торьо покатилась по спине колыхающегося зверя, включился инстинкт самосохранения, который и вывел ее из оцепенения. Она ухватилась за выступающие узелки шейного позвонка. Вися на головокружительной высоте над раскачивающейся под ногами землей, она изо всех сил держалась за хрупкую опору.

Торьо хватала ртом воздух, радуясь, что еще жива, и прислушиваясь к стуку собственного сердца. Потрепанные паруса-крылья мощно раскачивались из стороны в сторону; огромные, как колонны, колеса-ноги поднимались и топали по земле, готовые раздавить девушку в лепешку, стоит ей только упасть.

Вися между жизнью и смертью, цепляясь за ходячую машину, собранную из останков зверей, она целиком отдалась чувству облегчения, испытывая невероятную радость просто оттого, что спаслась.

Как же драгоценна жизнь, насколько невосполнима ее утрата. Торьо не могла представить ничего более важного, чем быть живой. Эта мысль всегда была красной нитью ее сознания, ведущей басовой нотой песни ее легких – начиная с первых смутных мгновений в трюме «Прогоняющей скорбь», где она познавала, что значит быть живой, и вплоть до страшного дня в гаринафиньих коралях в Татене, где ей довелось стать свидетельницей неописуемых ужасов, совершенных с самыми благими намерениями. Она не хотела умирать, она не хотела убивать.

Торьо подняла взгляд и увидела, что Тово продолжает карабкаться к черепу-кабине: его единственная рука подтягивала тело вверх и вперед безостановочными плавными движениями. Этот человек был олицетворением мести.

Как просто было бы ничего не делать, выжить самой и позволить выжить ему.

Но тогда умрет Тэра.

В памяти всплыл холодный берег моря на дальнем севере, – это видение повисло в задымленном, колеблющемся воздухе над полем боя, все еще объятом огнем гаринафинов. Ледяные цветы катились сквозь дымку, до боли прекрасные и хрупкие, эфемерные частицы эфемерного Потока, о котором говорили мудрецы ано. На краткий миг они обретали материальную форму, чтобы уже в следующий – кануть в забвение.

«Но как же тогда узнать, что есть правильно? – спросила Торьо. Она перестала плакать, и слезы уже заледенели у нее на лице. – Взывать к родству крови? Но я не дара и не агонянка – ни по рождению, ни по браку. Просить наставления у богов? Но я не боюсь богов и не верю в них».

«У меня нет ответа, – покачала головой Тэра. – Потому как совесть – это единственные весы, способные отделить правду от лжи, золото от пыли. Но совесть принадлежит лишь тебе или мне, ее нельзя проверить ни философией, ни религией, только опытом».

Буря стихла на миг, и поверхность моря словно бы застыла под ледяным покровом, чтобы затем расколоться на миллион кусков со следующей нахлынувшей волной.

«Я не знаю, как быть, – вздохнула Торьо. – Я люблю тебя, люблю Таквала и людей, которые приняли к себе безродную девчонку и стали моим племенем. Но при этом я твердо знаю, что никогда не смогу убивать».

Убийство, а не смерть – вот что страшило ее сильнее всего. Живя среди дара, льуку, агонов и ледяных племен, Торьо одновременно держалась особняком.

Она изучала философию ано и запоминала повествовательные танцы степных шаманов; засевала с Тэрой поля и летала вместе с Таквалом на спине гаринафина; выхаживала раненых и хоронила мертвых; безошибочно воспроизводила говор воюющих племен и пробовала блюда кухонь, основанных на разных традициях. Она вела жизнь более насыщенную, чем у большинства смертных. Тем не менее было нечто такое, чего она никогда не делала.

Хотя Торьо и достигла возраста воина, но она никогда не убивала – с того самого мгновения, как узнала о существовании смерти.

Тово между тем уже оказался над черепом-кабиной. Он осторожно примостился между рогами, готовый спрыгнуть вниз и проскользнуть в глазницу. Тан извлек костяной нож и убедился, что тот достаточно острый, чтобы покалечить и убить человека.

Торьо подтянулась и забралась обратно на шею арукуро токуа. После чего стала подниматься вслед за Тово.

Ощущение покоя внезапно снизошло на нее. Торьо призадумалась: не то же ли самое переживала Тэра, находясь под действием безмолвного рева саблезубого тигра? И не это ли умиротворение подразумевают люди под божественным присутствием? Ей хотелось знать, что чувствует Адьулек, созерцая духовные портреты предков. Интересно, что испытывали Типо То и Нмэджи Гон, слушая легенды о древних героях? Или Тэра, когда старалась привить детям знание логограмм ано? Или Таквал, предлагая свою жизнь Тэре, чтобы мечта не умерла?

Сама Торьо не принадлежит к какому-либо народу или племени, не является звеном в цепи поколений, протянутой из туманного прошлого в неведомое будущее, она не может черпать утешение в служении великому делу, в которое верит.

Но такова уж доля смертных, поняла Торьо. Она никогда не узнает наверняка, по правильной ли тропе идет; никогда не обретет опыта, достаточного, чтобы поступать с полной убежденностью; никогда не сможет устранить все страдания.

Все, что для нее возможно здесь и сейчас, – это жить и умереть ради любви, бороться и сражаться за дружбу, довериться совести, стремиться к совершенству, понимая, что обрести его невозможно, сверкать в ярком зимнем свете на ледяной полоске берега между вечным морем и непостоянной землей в тот короткий миг, что отпущен каждому из нас.

Торьо полезла наверх быстрее и добралась до черепа. Она прыгнула на пригнувшегося мужчину, громко вопя и вообще стараясь производить как можно больше шума.

Тово развернулся, ощерил зубы, воткнул кинжал ей в живот и рассек его поперек. Дымящиеся внутренности вывалились из разреза наружу. Торьо ощущала, как сама жизнь утекает из нее.

Инстинкт требовал втолкнуть кишки обратно, отпрыгнуть прочь от этого ужаса, жадно испить еще несколько капель того хрупкого блаженства, что называется жизнью.

Она сжимала в ладонях собственные внутренности. Было так легко оставаться в стороне, пребывать отдельно от прочих, держаться одной. Но это состояние предназначено для богов. Людям полагается сплетать свои жизни с судьбами других людей, таких же смертных и таких же непосвященных, любить и ненавидеть. Поэтому Торьо бросилась вперед и оплела единственную руку Тово кольцом из своих кишок.

– В сердце моем нет ненависти к тебе, – прохрипела она сквозь выступающую на губах алую пену. – Я никогда не буду убивать…

Тово выругался и попытался оттолкнуть девушку, но Торьо обняла его, обхватив руками и ногами за туловище, и отказывалась уступать, хотя чувствовала, как жизнь утекает из нее через рану вместе с кровью, как жизнь уходит из ее легких с последним дыханием.

Победная песнь воинов заглушила весь шум, кровь стекала по крыше черепа-каюты и через глазницы лилась на потрясенную Тэру.

– О боги! Боги! – взвыла Тэра.

Она вся промокла от крови, ладони стали липкими. Она баюкала тело мертвой подруги, отдавшей свою жизнь, чтобы спасти ее.

Выбравшись из кабины, Тэра подбежала к скорчившейся фигуре Тово и пнула его в затылок. Тан льуку упал, выронил нож, а затем скатился с крыши кабины. Она безмолвно следила за его телом, пока оно не врезалось в землю. Потом по нему прокатилось гигантское колесо-нога, расплющив и вдавив в почву, навсегда скрыв лицо Тово Тасарику от Ока Кудьуфин.

Это стало последним ударом в сегодняшней битве.

Голоса агонов победоносно гремели вокруг:

– Тен дьудьу купэруна? Агон кьо! Тен дьудьу купэруна? Гондэ кьо!

Сидя на исполинской машине, собранной из костей и поющей «Божественным гласом», Тэра рыдала.

Льуку были рассеяны по ветру. Она восторжествовала над ними, как восторжествовал некогда император Мапидэрэ над Шестью государствами Тиро, а пэкьу Тенрьо Роатан – над всеми своими врагами. Над головой кружили дикие гаринафины: они свершили месть и теперь издавали удовлетворенные крики. Вот и все. Тэра исполнила данное Таквалу обещание.

Люди выкрикивали ее имя, называя величайшей в истории пэкьу степных народов. Но сердце Тэры словно бы обратилось в пепел.

Она еще крепче обняла мертвую подругу:

– О боги! Боги!

Эта работа заняла у Тэры двадцать восемь дней.

Она сама собирала сок жгучего кактуса, хотя не была искусна в этом деле. Она расколола панцирь гигантской черепахи и долго полировала его центральный фрагмент песком – сперва крупным, а потом все более и более мелким, – придавая ему форму мемориальной таблички. При помощи губки Тэра втирала кислоту в гладкую поверхность, которую скребла затем твердым кораллом. В результате предплечья у нее покрылись язвами от едкой кислоты, а все пальцы были исколоты жалящими иглами.

Однако Тэра наотрез отказывалась принимать чью-либо помощь.

Поскольку таинственная пассажирка, прибывшая в свое время зайцем из Дара на борту «Прогоняющей скорбь», никогда не заявляла, что боится степных богов и почитает их, Тэра решила похоронить Торьо по обрядам дара. Вместо надгробного камня на могилу предстояло водрузить табличку из панциря черепахи с выгравированными на ней логограммами, рассказывающими, какой была усопшая: «Многоязыкая», «Пересекающая мир», «Кроткая, словно ягненок», «Яростная, словно тигр», «Мудрая, словно гаринафин»…

Подобная надпись казалась абсолютно неуместной. Как выразить жизнь в нескольких логограммах? Как в одной истории передать смех и печаль Торьо, ее сомнения и решимость?

Хотя в любом случае судьба каждого смертного – рано или поздно обратиться в прах. Будь то пэдиато савага или земляной курган, в конце любого пути плоть разлагается, а воспоминания всех, кто нас знал, выветриваются из памяти живых.

После похорон Торьо Тэра предприняла путешествие к берегу моря. Там она велела наловить гигантских черепах и, не убивая их, вытравить на панцирях животных рисунок – цветущий лотос, плывущий по спокойному пруду.

Тэра стояла под луной и наблюдала, как черепах выпускают обратно в море. Слезы текли из ее глаз и струились по щекам.

Далеко ли путь лежит их, приведет куда? И какие повидают страны, берега, Прежде чем на дно осядут и дадут росток И над тихими волнами вновь взойдет цветок.

Это будет ее прощальное послание домой: матери, братьям, сестре, Дзоми…

Она смогла. Угрозы льуку больше не существует.

А еще она никогда больше не увидит свою семью и возлюбленную, и воспоминания о близких со временем померкнут, так же как померкнут – или уже померкли – за минувшие годы их воспоминания о ней самой. Жизнь всегда идет дальше, как бы близко ни подбиралась смерть.

Тэра взяла себя в руки и решительно повернулась спиной к морю, а лицом к степи. У нее еще очень много дел.