Крифи, много-много лет тому назад

Давным-давно, несколько тысяч лет назад, беглецы ано прибыли в Дара из-за бескрайнего моря. Хотя точная история того, как они расселялись по Островам и смешивались с аборигенами, образовав народ, назвавший себя впоследствии дара, теряется в дымке времен, совершенно очевидно, что степень влияния ано серьезно разнится от острова к острову. Сильнее всего под действием пришельцев изменился Большой остров, тогда как меньше всего оказались затронуты Руи и Дасу. Это если не считать мест вроде Тан-Адю, куда нога ано не ступала вовсе.

Дворец в Крифи брал начало от простой хижины с каменными стенами и соломенной крышей, только немного превосходившей размерами прочие лачуги вокруг. Хотя Мо-Ксана, ее обитатель, и величал себя королем, а хижину – военным залом, однако на самом деле он был всего лишь главарем шайки разбойников, сумевшим собрать больше добычи, нежели все его соперники в этом уголке Руи. Бандиты держали в страхе пастухов, крестьян и рыбаков в округе и брали у них что хотели в обмен на защиту от других шаек. Они с рассвета до заката упивались медом и пивом и обжирались жареной бараниной, а в перерывах между пирушками забавы ради боролись друг с дружкой.

Мо-Ксана гордился тем, что у него есть бронзовый меч и три золотых кольца, тогда как остальным членам его шайки приходилось сражаться деревянными дубинами и копьями из бамбука.

Но сердце Мо-Ксаны было таким же беспокойным, как бурные волны, что лижут берега Руи. Он не знал, чего именно хочет, за исключением того, что всегда стремился получить больше.

Потом пришли вести о великой войне, разразившейся на центральных островах, и Мо-Ксана со своими разбойниками пересек море на плетеных лодках, размерами лишь немного превосходившими чаны, в которых готовят дельфинов. Ему было все равно, на чьей стороне сражаться, лишь бы только получить больше.

На Большом острове Мо-Ксана увидел мужчин, которые ездили верхом на огромных лошадях и сражались при помощи блестящего оружия, и женщин в шелковых платьях, умевших толковать волю богов при помощи палочек из слоновой кости. Он слушал ученых, прочитавших все двадцать существующих в мире книг; пробовал вкусную еду и напитки с неведомыми ему названиями; встречал королей и королев, живших в настоящих дворцах, где больше одной комнаты.

Его смущало то, что люди смотрят на него свысока и перешептываются между собой, прикрывшись рукавами. Мо-Ксана злился, когда гости, сидящие рядом с ним на пирушке, хмурили брови и отодвигались в сторону, а одному типу даже хватило наглости спросить, почему бы ему не помыться, прежде чем являться за стол. Мо-Ксана посмотрел в зеркало и испытал глубокий стыд, когда увидел себя наконец их глазами: неотесанный чурбан из варварской земли, не имеющий ни сокровищ, ни божественного дара, не восхваляемый поэтами и утративший всякие права на наследие цивилизации ано.

И тогда Мо-Ксана поклялся сделать все возможное, дабы отражение в зеркале изменилось.

Он сражался с яростью, которой враги не могли противостоять. Он разрубал противников на части и забирал их бронзовые мечи. Он раскалывал им черепа и отнимал блестящие доспехи. Захватывая города, он вырезал всех, кто оказывал сопротивление, и раздавал покорившихся пленников своим соратникам в качестве рабов, а награбленные сокровища складывал в большие кучи. Но будучи щедрым хозяином, Мо-Ксана жаловал большую часть добычи воинам, и те предпочитали сражаться за него, нежели за любого другого господина из числа его союзников или врагов.

Даже прославленный герой Илутан попросил однажды Мо-Ксану возглавить его передовой отряд; даже злокозненный Сэрак дважды признал, что этот человек не лишен храбрости. Мо-Ксана видел, как боги идут по полю боя, словно живые колоссы, сражая сотни людей одним ударом, но при этом не струсил. Он открыл знаменитые пещеры со слоновой костью на Экофи и раздал весь нефрит, который удалось добыть, членам своей дружины. Имя его узнали повсюду: как аборигены, так и потомки ано.

Теперь, отправляясь на пир к великому королю или королеве, Мо-Ксана ехал на коне, о котором любой из них мог только мечтать; его сопровождала шумная свита из воинов и поэтов; на шее у него красовалось ожерелье из самого зеленого нефрита, пальцы унизывали более тяжелые, чем у правителей, золотые перстни с более благородными кораллами, а на голове возвышался плюмаж из перьев.

Мо-Ксана имел больше, чем они.

И все-таки другие властители Дара держались от него на расстоянии и, явно испытывая неловкость, прерывали беседу, стоило только ему вставить свое замечание, а книги, искусство и изысканные яства обсуждали так, как будто его вовсе здесь не было.

Война закончилась тем, что великий законодатель Аруано создал новую систему из шестидесяти четырех государств Тиро. Когда он объявлял названия этих государств, объясняя, где проходят их границы и кто является правителем каждого из них, имя Мо-Ксаны назвали последним, а его владения, как выяснилось, находились на самой окраине Руи. Хотя предполагалось, что все государства Тиро равны, ни для кого не было тайной, что Аруано перечислял их по мере убывания территории. Получается, что Мо-Ксана получил меньше остальных.

– Но почему вдруг такая несправедливость? – вскочив на ноги, возмущенно спросил Мо-Ксана. – Моя дружина больше, чем у многих из числа тех, кого назвали прежде меня.

Присутствующие повелители Дара молчали. Спустя какое-то время мудрый седовласый Аруано сказал:

– Руи был одним из последних островов, заселенных ано, но зато одним из первых, где предали забвению величие наших предков. Неудивительно, что ты задал столь неуместный вопрос: это лишь подтверждает, что на Руи царит полнейший упадок.

– Что плохого в том, чтобы требовать принадлежащее тебе по праву? Я пролил больше крови и захватил больше трофеев, чем остальные здесь собравшиеся, за исключением немногих.

– В сундуках у тебя, может, и немало богатств, но зато кладовая в твоей груди, сокровищница души, пуста, да и череп твой тоже не вмещает величие духа и не является обиталищем ума. Хотя ты сейчас и восседаешь среди властителей Тиро, однако не равен им.

Взбешенный, Мо-Ксана выбежал вон, вернулся домой и вновь развязал войну. Он вел ее до тех пор, пока не покорил все другие государства Тиро на островах Руи и Дасу. Он снес свою хижину, возведя замок, где было шестьдесят четыре комнаты, и поклялся, что наступит день, когда прочие повелители Дара горько пожалеют, что не проявили по отношению к нему должного уважения. Эти глупцы рассуждают про сокровищницы души и обиталище ума, но единственные настоящие сокровищницы – это те, где хранятся золото и нефрит в уплату верной дружине, а единственное истинное обиталище – это великие дворцы, при виде которых посетители проникаются благоговением и с трепетом преклоняют колени.

В сагах про войны Диаспоры, популярных на центральных островах, имя Мо-Ксаны обычно не упоминалось, хотя в некоторых версиях встречалась пара строф, где говорилось о его деяниях. Зато на Руи и на Дасу барды сложили множество песен, прославляющих доблесть и находчивость этого человека. В них рассказывалось о том, как Илутан отдал ему свой меч, а Сэрак был вынужден бежать, спасаясь от его хитростей. Но особое внимание уделялось тому, как короли Тиро отказались воздать должное Мо-Ксане, унизив человека, имеющего больше, чем они.

Насчет того, какая из версий эпоса ближе к правде, боги хранили молчание. Было бы упрощением свести происхождение национальной идеи к легенде, но подчас души человеческие тянутся к мифу, как подсолнух к золотым лучам солнца, а обиталища ума приобретают форму под действием часто повторяемых историй, – так галька шлифуется в круговороте приливов.

В вечном стремлении иметь больше все последующие короли Ксаны расширяли и достраивали дворец, заложенный их обиженным предком. Так, например, Митон, быстро подавивший вспыхнувший на Дасу мятеж, добавил два крыла, включающие сто восемь новых комнат. Ноцзэ, успешно боровшийся с опустошавшими берега Дасу пиратами и заставивший их платить ему дань, наполнил зал бронзовыми зеркалами, отполированными кровью мастеров-зеркальщиков. Домита, королева, правившая от имени своего сына и принесшая в жертву Киджи девять котлов отсеченных у пленников ушей и носов, начала строительство Мингенской башни, на тот момент самого высокого сооружения на Островах. Хашитода, отрезавший языки у послов из Кокру и Лойе (существовало тогда такое государство Тиро в Гэфике) и отправивший обратно онемевших дипломатов, расширил дворцовый комплекс, окружив его тройным кольцом стен. Дэзан, живший уже сравнительно недавно, в ту пору, когда изобрели современные воздушные корабли, добавил девять причальных мачт для воздушных судов… И наконец, его сын Реон, более известный как Мапидэрэ, долго расширял комплекс, но потом решил, что дворца в Крифи ему попросту не хватает, и выстроил с нуля целую столицу – Пан, Безупречный город. Даже трусоватый Эодюна, известный под прозвищем Вялый, и тот ухитрился приделать к дворцу палату, стены которой покрыл янтарем. Хотя палата эта не сильно впечатлила правителей могущественной Ксаны, она чрезвычайно заинтересовала ученых-палеонтологов, приезжавших специально, чтобы взглянуть на нее, и была упомянута в нескольких хрониках других государств Тиро.

Куни Гару, который прибыл в Крифи с Дасу и прожил во дворце меньше полугода, не отступил от традиции и оборудовал камины в Малом зале для приемов – Большого зала он сторонился, считая его чересчур громадным, – чтобы ему и советникам не пришлось трястись от холода, пока они вынашивают планы по свержению Гегемона.

Так или иначе, дворец в Крифи неизменно становился больше.

Крифи, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Старый сокол кружил над Крифи, горестно крича.

Он был так стар, что даже просто держаться в воздухе стало для него настоящим испытанием, и сокол сомневался, что ему хватит сил и ловкости, чтобы камнем упасть на базаре на прилавок и стащить рыбу. Впрочем, подобное все равно было невозможно: в Крифи давно (вот уже много месяцев, если даже не лет) не существовало ничего похожего на действующий рынок.

Лежащий внизу город, в котором сокол жил с того самого момента, как вылупился из яйца, был неузнаваем. Исчезли тесно стоящие особняки и многоквартирные дома, извилистые мощеные улочки и переулки, вечно окутанные тенью, некогда шумные базары и полные народа открытые площади. Вместо них повсюду виднелись лишь заваленные обломками пустыри, на которых паслись стада тощих длинношерстных коров, щипавших скудную траву, которой удалось прижиться на здешней неплодородной земле.

Тут и там виднелись притулившиеся среди руин белые шатры, похожие на семейства грибов, но даже они выглядели грязными, покосившимися и нуждавшимися в починке. Немногочисленные люди, сидевшие на земле рядом с жилищами, казались такими же старыми, как и сам сокол, и даже не поднимали головы, чтобы посмотреть на парящего в небе хищника. Вместо этого они сидели неподвижно, словно статуи, и шевелились, только если требовалось выудить из волос или бороды вошь и почесать укушенное место.

Сокол помнил, как целые толпы народу ломали здания и возили обломки, чтобы сбросить их в окружавшие город болота. Болота исчезли, а вместе с ними – рыба, лягушки, жабы, гуси и перелетные цапли. В памяти сокола представали картины того, как некогда обитавшие в этих шатрах деятельные люди уходят прочь. Впрочем, откуда ему было знать, что они направились к большому вулкану на юго-западной оконечности острова, где плетьми заставляют других людей копать землю и вырубать из скал камни, а затем грузить добытое в телеги, свозить на берег и сваливать в море. Сокол не понимал, зачем нужно делать такие вещи, и видел лишь, к чему это привело: гавань так загрязнили сброшенной в нее землей, что здесь перестала жить рыба.

Даже его старый дом, рукотворная гора, которую люди называли Мингенской башней, и та исчезла. Ее разбирали, камень за камнем, как и остальной дворец, пока в один миг вся конструкция не рухнула, как подрубленный могучий дуб, подняв тучу пыли и пепла, висевшую потом в воздухе не один день.

Теперь посреди усеянного обломками поля, где возвышался некогда дворец Крифи, стоял в одиночестве огромный шатер, окруженный кучами костей и полными дерьма ямами, в которых копошились и верещали крысы – тощие и жилистые, с пятнистыми шкурами.

Дворец не просто сделался меньше – он, по сути, вообще перестал существовать.

Сокол очнулся от ностальгического забвения. Теперь, увы, это больше не его дом.

Птица не вздохнула, ибо хищникам это не свойственно, а просто повернула на восток, прочь от руин Крифи. Путь сокола лежал к полям смерти, где, как он знал, каждый из живущих в шатрах непременно проламывал череп кому-нибудь из живущих в домах. Вкус падали не особенно его прельщал, но это всяко лучше, чем смерть от голода.

Давненько уже в Большом шатре не собиралось столько танов Укьу-Тааса. За исключением тех, кто командовал оставшимися городами-кораблями и гаринафинами, готовящимися встретить армаду Дара на южном побережье Руи, здесь присутствовали все до единого видные вожди льуку. Даже старики, слишком дряхлые, чтобы поднять боевой топор, а потому приставленные надзирать за рабами на пике Тенрьо, и те вернулись в столицу.

Танванаки сверлила взглядом фигуры трех людей перед собой.

Нода Ми, опустившись на четвереньки, уткнулся лбом в землю, как побитая собака. Гозтан застыла, скорбно понурив плечи, – этакое живое воплощение поражения. Ну а Кутанрово нарезала вокруг первых двух круги, как голодный волк. При этом она орала во всю мочь, выплевывая каждую фразу, как оскорбление:

– …Просить сохранить жизнь семьям нерадивых рабов? Где ваш боевой дух? Где доблесть волка? Почему вы вообще живы? Я бы вспорола каждому из вас грудную клетку и посмотрела, уж не овечье ли сердце прячется там?

– Довольно, – отрезала Танванаки. – Гозтан еще даже не огласила требования захватчиков-дара.

– Да с какой стати нам вообще обсуждать их требования? Дара-рааки должны уме…

Танванаки зарычала и продемонстрировала Кутанрово оскал. Взгляды их скрестились, и после долгой паузы тан попятилась и опустила глаза.

Затаив дыхание, все в шатре обратились в слух, когда Гозтан сухим, усталым тоном продолжила прерванный отчет:

– Теперь перейдем к условиям, выдвинутым Монадэту, императором Дара…

Тиму, сидевший, сгорбившись, рядом с Танванаки, непроизвольно дернулся. В его представлении младший брат по-прежнему оставался все тем же подростком, который терпеть не мог сочинения мудрецов ано и обожал военные игры. Ему сложно было сопоставить этот образ с умным талантливым полководцем, сокрушившим мощь льуку.

– Итак, он требует немедленной капитуляции и полного прекращения сопротивления со стороны льуку. Все оставшиеся города-корабли и гаринафины должны быть переданы флоту Дара. Все воины-льуку обязаны сложить оружие и поступить под надзор командиров местных вспомогательных войск, которые будут оказывать содействие в высадке сил вторжения и последующем освобождении островов Руи и Дасу.

– Понятно, – ровным голосом, не выдающим никаких эмоций, произнесла Танванаки. – Очевидно, что в случае нашего отказа он осуществит прямое нападение на Укьу-Тааса. Но что ждет нас, если мы согласимся на эти условия?

– Император Монадэту не раскрыл мне полностью своих намерений, – ответила Гозтан. – Но предупредил, что начиная с этого дня за каждого умершего туземца с льуку спросят втройне, даже если мы попытаемся сбежать за Стену Бурь.

Танванаки ничего на это не сказала. Да и все прочие в шатре тоже хранили молчание.

Голос, нарушивший наконец тишину, принадлежал Тиму.

– Речи моего брата суровы, но сердце у него доброе, – слегка запинаясь, проговорил он на языке льуку. – Если мы сдадимся и будем сотрудничать, он наверняка проявит к нам милосердие, как до этого к тану Гозтан.

Кутанрово издала презрительный смешок:

– Вы и правда думаете, будто император дара-рааки проявит милосердие? Это после таких-то угроз?

– Я согласна с императором Такэ, – заявила Гозтан. – Императору Монадэту можно доверять.

– Да неужели? – огрызнулась Кутанрово. – И по какой же, интересно, причине? Потому что он пощадил тебя, поддавшись слабости? Это всего лишь хитроумная ловушка. Дара-рааки никогда и ни в чем нельзя доверять, потому что они не льуку.

Гозтан не могла подобрать нужных слов. Она не знала, как выразить те чувства, которые испытала, когда Фиро сражался с ней, словно выросший в степи наездник гаринафина, когда он положил меч, чтобы отсалютовать ей на манер льуку, когда выронил оружие, оплакивая бессмысленную смерть туземных рабов.

Перед ее мысленным взором непрошено возник образ Оги Кидосу.

Он сидел на палубе города-корабля капитана Датамы и чистил рыбу в свете предутренних звезд.

«Море бьется о берега Дара, в точности как о берега Укьу, – сказал Ога. – Перед лицом моря все люди братья».

– Императору Монадэту можно доверять, потому что я сражалась с ним, – ответила Гозтан хрипло, отогнав воспоминания. – Я познала природу его души.

Губы Кутанрово презрительно скривились, но прежде, чем тан успела что-либо сказать, вмешалась Танванаки:

– Нашу судьбу будет решать не Монадэту. Печать Дара до сих пор в руках Джиа, которая по-прежнему остается регентом. Можешь ли ты утверждать, что познала природу ее души?

Гозтан прикусила язык. Она возлагала надежды на молодого императора Дара, но Танванаки права. Никто не в силах предугадать, как поступит Джиа со сдавшимися льуку.

– Ты потерпела поражение, старая подруга, – устало промолвила Танванаки. – А у побежденных нет голоса, нет права быть услышанными.

Гозтан продолжала молчать. И опять Танванаки права: таков извечный закон степных народов, и нет оснований считать, что он не действует также и в Дара, в Укьу-Тааса, в этом самом шатре.

– Я буду просить мать о милосердии, – снова заговорил Тиму.

Многие таны льуку из числа собравшихся сегодня в Большом шатре, даже ярые сторонники непреклонных, восприняли эти слова с надеждой. В конце концов, Тиму ведь родной сын Джиа, ее плоть и кровь. Ходила молва, что она всегда хотела видеть на Троне Одуванчика именно Тиму, а не его брата Фиро. Марионеточный император Такэ, вечно презираемый, теперь казался льуку самым надежным бастионом против могучего флота вторжения Дара.

– Танванаки, пожалуйста, послушай меня: нет смысла отправлять на смерть еще больше воинов. Дьу-тика и Заза-тика – родные внуки императрицы Джиа. Если мы все вчетвером пойдем к моей матери и попросим сохранить жизнь льуку, она наверняка смягчится. Мы же ее семья…

– Замолчи!

Танванаки повернулась и с такой силой ударила мужа по щеке, что тот свалился на пол. Мгновением спустя Тиму поднялся и утер стекающую с разбитой губы кровь. Больше он не произнес ни слова.

Пэкьу обвела шатер взглядом:

– Дважды смотрела я в глаза Джиа и прислушивалась к ее душе. Во время битвы в заливе Затин она отдала маршалу Мадзоти приказ стрелять в своего мужа, чтобы победить. А теперь, хотя Фиро уже совершеннолетний, наотрез отказывается передать ему бразды правления. Эта женщина настолько поглощена властью, что в ней не осталось ничего человеческого. Неужели хоть кто-то из вас допускает, что если слабый мальчишка и двое внуков, которых Джиа прежде никогда даже не видела, распустят нюни, то это ее проймет?

Огонек надежды, загоревшийся было в глазах у большинства танов, померк.

– Как вы думаете, что с нами будет, – продолжила Танванаки голосом таким же ровным, как если бы обсуждала новый способ раздела пастбищ, а вовсе не вопрос жизни и смерти Укьу-Тааса, – едва только мы сложим оружие и сдадимся туземным вспомогательным войскам? Вспомните, что мы с ними творили, и поставьте себя на их место. Способны вы поверить, что ваши бывшие рабы пощадят вас?

Она по очереди обвела взором всех собравшихся танов, и каждый опускал глаза.

– Вотан, – воодушевленно заговорила Кутанрово. – Дух льуку остается по-прежнему непреклонным. Неудача Гозтан объясняется ее отказом поверить в традиции нашего народа…

Этого Гозтан уже стерпеть не могла.

– Если бы я не использовала лучников с зажигательными стрелами, нас разбили бы еще раньше, и тогда вообще никто не вернулся бы живым…

– Ты так ничему и не научилась! – взревела Кутанрово. – Ратуя за перемены, ты подорвала боевой дух наших воинов! Ты проиграла, потому что посадила рабов на священных гаринафинов! Неужто ты так слепа? Даже грязноногие дара-рааки лишь выигрывают, перенимая наши обычаи. Мы хищники, а они добыча. Если бы только мы могли вернуться к нашим исконным славным традициям, если бы могли последовать примеру великого пэкьу-вотана Тенрьо Роатана…

– Что конкретно ты предлагаешь сделать? – ледяным тоном перебила ее Танванаки. – Воссоздать Лангиабото и взойти на дырявый костяной плот, чтобы атаковать флот вторжения, взывая к имени моего отца? Тебя устроит, если я прикажу всем в этом шатре упиться кьоффиром и обкуриться тольусой, чтобы, оказавшись в мире грез, они оседлали последних наших гаринафинов? Ты и впрямь веришь, что дух льуку способен волшебным образом сделать нас неуязвимыми для летящих на свет снарядов дара? Посмотри на вещи трезво, Кутанрово. И объясни, чего ты хочешь.

Кутанрово обвела взглядом шатер. Столь многие из ее старых товарищей погибли, покоряя эту проклятую землю, а оставшиеся в живых были слишком стары либо слишком молоды. Завоевательная армия, которую привел на эти острова пэкьу Тенрьо, уменьшилась с тех пор в десять раз, и слишком многие из детей воинов были тогатенами, которых ослабила примесь туземной крови.

На миг сердце у нее заныло от отчаяния и тоски.

«Если бы только пэкьу прислушалась ко мне раньше. Если бы Танванаки посещала наши духовные собрания и вкушала тольусу вместе с моими воинами. Если бы ее не ввели в обман этот слабак-наложник и не верящая в победу отступница Гозтан!»

Однако Кутанрово оставила эти горькие мысли при себе. Она выпрямила спину и гордым шагом направилась к пэкьу.

– Я вовсе не ратую за бессмысленное самоубийство, вотан. В нашем распоряжении имеются еще тысячи туземных воинов, которые с охотой станут сражаться за нас: одни предали Трон Одуванчика и понимают, что в случае победы дара разделят нашу судьбу; другие так свыклись с плетью, что сделались арукуро токуа, послушными раковинами, лишенными собственной воли…

Танванаки прервала эту страстную речь, залившись смехом. Она смеялась долго и горько, а потом без обиняков заявила:

– Ты идиотка! Твоя идея внушить местному населению покорность посредством запугивания, поначалу, может, и имела свои достоинства, но ты зашла слишком далеко. Ты снесла города и храмы туземцев, осквернила могилы их предков и святыни, обратила плодородные поля в иссушенные ветрами пустоши, истребила десятки тысяч человек непосильной работой и бессмысленными казнями. Ты не оставила этим людям надежды, что покорность способна улучшить их судьбу!

Однако Кутанрово упрямо стояла на своем:

– У них и не должно быть надежды. В этом весь смысл.

– Нет, ты не оставила им надежды на нас, – отрезала Танванаки. – Как думаешь, что произойдет, когда ты выведешь туземцев на поле боя и они увидят надежду во вторгшейся в Укьу-Тааса армии Дара? А что до имперских войск, предавших Трон Одуванчика и сдавшихся нам, то как ты думаешь, почему Фиро отпустил туземцев из вспомогательных войск вместе с воинами-льуку с острова Полумесяца? Он дает таким образом понять, что готов простить их…

– Ну так надо отнять у них эту надежду, – возразила Кутанрово. – Вотан, ты напрасно боишься, что туземцы взбунтуются. Это исключено: вспомни, как вели себя рабы, добровольно погибшие на острове Полумесяца. Давайте усилим нашу армию туземными рабами в возрасте от двадцати до шестидесяти лет и обеспечим их преданность, собрав их семьи в ямах смерти. – Голос ее становился все громче и громче, пока не сделался надтреснутым. – Если этот щенок Фиро вторгнется в Укьу-Тааса, его армии придется заплатить страшную цену за каждую пядь земли. Пусть в обмен на каждого захватчика умирают десять рабов! Таким образом они станут просто истреблять друг друга. Мы никогда не сдадимся! Мы будем сражаться на морском побережье и в полях, среди лесов и в разрушенных городах, за реками и в горах…

– Да неужели? – столь же громко крикнула ей в ответ Танванаки. – И как же, интересно, мы воплотим в жизнь твой великий план, имея всего несколько тысяч уцелевших льуку против десятков тысяч недовольных туземцев? Как ты собралась удерживать половину населения Укьу-Тааса в плену, одновременно заставляя другую половину сражаться? Мне известно, что ты всегда была особой недальновидной, но даже ты, Кутанрово, должна понимать, что наша хрупкая власть удерживается до сих пор лишь потому, что, несмотря на произвол карателей и прочие ужасы, у туземцев пока было достаточно еды. Но мы могли кормить их и себя только благодаря получаемой из Дара дани, выплаты которой, как известно, теперь прекратились. Мы даже на урожай этого года рассчитывать не можем, по той простой причине, что твои карательные кампании полностью разрушили сельское хозяйство. Когда туземцы поймут, что у них только две возможности – умереть от голода или поднять против нас всеобщее восстание, – как ты думаешь, что они выберут?

– Я работаю над решением этой проблемы, – не сдавалась Кутанрово. – Я уже увеличила площади пастбищных угодий…

– Ах, ну конечно. Ты срыла города и поселки и объявила их пастбищами. Ты согнала туземных рабов, приказав копать землю в горах и ссыпать ее в море, чтобы увеличить площадь суши. Но к чему привели все твои усилия? Что там выросло? Только самые живучие из трав, которые режут губы щиплющему ее скоту, соленые и горькие. Наши стада отощали еще сильнее, чем раньше… – Танванаки остановилась, как если бы вдруг захлебнулась потоком льющихся из нее слов.

Все присутствующие в шатре таны, включая Кутанрово и Гозтан, были поражены. Никогда еще пэкьу не выступала так яростно против партии непреклонных.

Наконец Танванаки продолжила холодным, ровным тоном:

– Сначала я прислушивалась к тебе, полагая, что ты говоришь от имени множества воинов, усомнившихся в избранном мною пути. Потом слушала, так как боялась междоусобицы среди льуку. Но шаг за шагом я сбилась с дороги. Мне следовало тверже стоять на том, чтобы Укьу-Тааса сделалось истинно независимым, создав собственное сельское хозяйство и экономику, а не зависело от дани, получаемой из Дара. Теперь, увы, уже слишком поздно для этого, да и вообще для всего поздно. Ах, отец, как же я тебя подвела. – В голосе ее звучала боль, словно в крике раненого детеныша гаринафина.

Однако Кутанрово упорно гнула свое:

– Это путь к безумию, вотан. Мы не можем превратиться в варваров-туземцев и порабощать землю, выкапывая еду из грязи. Это противоречит нашей натуре. Мы пришли сюда, чтобы освободить землю…

– Это все громкие слова, но оглянись вокруг. О каком освобождении земли ты говоришь, если мы живем среди пепла и пустошей? Здесь не хватает мяса и молока детям.

– Но это все равно лучше, чем жрать рис и сорго, подобно баранам. Вотан, льуку не умрут с голода: если понадобится, мы станем есть рабов!

– Могу я попросить уделить мне несколько мгновений вашего драгоценного времени, вотан? – внезапно подал голос Нода Ми, про которого все забыли. Он до сих пор так и стоял на четвереньках, уткнувшись лбом в земляной пол.

Присутствующие дружно воззрились на него.

– А ты бы лучше помалкивал, раб! – рявкнула Кутанрово. – Не пристало тебе открывать тут свой грязный рот!

Но Танванаки вскинула руку:

– Погоди! Почему бы и не выслушать его?

– После его советов мы уже потерпели поражение на острове Полумесяца…

– Это чуть ли не единственный из туземцев, которому мы можем теперь доверять, – возразила пэкьу. – Соотечественники ненавидят Ноду почти так же сильно, как и мы. После всего содеянного этим предателем можешь быть уверена, что Джиа обойдется с ним ничуть не мягче, чем с нами. Поскольку выбор у нас невелик – и продолжать борьбу, и сдаваться при данных обстоятельствах одинаково ужасно, – позволим Преданному Псу высказаться. А вдруг нам удастся выдавить из его узловатых и извилистых кишок что-нибудь ценное?

Нода Ми застучал головой об пол:

– О всемилостивейшая пэкьу, ваш верный раб полагает, что существует также и третий путь, помимо того чтобы капитулировать или сражаться до последнего отважного льуку. Вот что я нижайше осмелюсь вам предложить…

Когда он закончил объяснять, внутри Большого шатра стало так тихо, что были отчетливо слышны крики соколов, дерущихся вдалеке за падаль.

Кутанрово первой пришла в себя. Постепенно ошеломленное выражение на ее лице сменили надежда, возбуждение, радость. Она собиралась уже сделать шаг вперед, чтобы выступить в поддержку нового плана…

Но тут тишину разорвал страшный вопль, от которого аж кровь стыла в жилах.

– Да ты никак последнее достоинство потерял?! – заорал Тиму, обращаясь к коленопреклоненной фигуре Ноды Ми. – Ты вообще человек или нет? Танванаки, пожалуйста, не слушай его! Прошу тебя! Это оскорбит богов…

Сильный удар выбил воздух у него из легких и заставил рухнуть, скорчившись, на пол. Пэкьу взмахнула рукой, и двое наро утащили прочь сопротивляющегося императора.

– Я не стану в этом участвовать, – заявила Гозтан спокойно, но решительно. – Танванаки, когда ты уже остановишься? Неужели для тебя нет границы, которую нельзя перейти?

– Мы обязаны победить, – сказала Танванаки. В ее тоне и взгляде читалась мольба. – У побежденного нет права голоса.

Гозтан покачала головой:

– Нужна ли нам такая победа? Ведь предложение Ноды – это предательство того самого духа льуку, который вы так высоко цените.

Кутанрово с угрозой шагнула к ней:

– Да ты никак решила взбунтоваться против пэкьу?

Гозтан бросила на соперницу полный презрения и жалости взгляд:

– Ты более жестока и опасна, чем любой мятежник, потому что твои фантазии делают пэкьу слепой и глухой. Но ты всего лишь трусливый червяк. Я буду сражаться против тебя до последнего вздоха.

– Ты не оставила мне выбора, – горько и устало произнесла Танванаки. – Гозтан, с этого момента я лишаю тебя всех титулов и званий. Дабы не подрывать боевой дух наших воинов, которых следует защитить от любого тлетворного влияния, отныне и до тех пор, пока ты не изменишь свое мнение, будешь постоянно находиться под стражей. – Она повернулась к Кутанрово и Ноде Ми и заключила: – Быть по сему.

Пан, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Воздушный корабль «Величие королей» был некогда любимым судном императора Рагина, на котором тот путешествовал по своим владениям. Именно на нем больше десяти лет тому назад отбыл он в последний раз с Большого острова в судьбоносное путешествие на захваченные льуку острова Руи и Дасу. Это был тот самый корабль, способный спасти императора, войска которого окружила армия пэкьу Тенрьо, но Куни Гару предпочел тогда добровольно сойти с него, чтобы сохранить жизни своих подданных.

Легкий и стремительный, оснащенный как парусами-змеями, так и пернатыми веслами, корабль этот был самым быстрым из всех, созданных когда-либо имперскими инженерами.

С тех пор «Величие королей» стало трофеем Танванаки, и время от времени его показывали народу, чтобы почтить богов или оживить воспоминания о славе оружия льуку. В таких случаях туземные рабы садились на весла, и Танванаки на борту судна совершала тур по Укьу-Тааса.

И вот теперь, десять лет спустя, «Величие королей» снова прокладывало курс над беспокойными водами моря, разделяющего Руи и Большой остров. Только на этот раз его миссия была мирной.

Воины-льуку на борту безжалостно нахлестывали плетьми гребцов-туземцев. Невольники стискивали зубы, чтобы не кричать. Тех, кто не выдерживал напряжения и падал от усталости, безжалостно бросали в бесконечную череду волн внизу.

– Быстрее! Быстрее! – торопили надсмотрщики-льуку.

Это были гонки со временем. Танванаки отправила к Фиро послов с сообщением, что ей нужно время на обдумывание условий, и он выдвинул пэкьу ультиматум: ответ следует дать не позже чем через пять дней. Под покровом ночи «Величие королей» приняло на борт тайную делегацию во главе с Нодой Ми и, сделав большой крюк на восток, двигаясь в обход флота Фиро, свернуло к северному побережью Большого острова. Наутро второго дня, потеряв за время отчаянного рывка через океан половину гребцов, «Величие королей» было перехвачено несколькими имперскими воздушными кораблями близ побережья древней Римы. Судно льуку выбросило белый флаг парламентера и было препровождено в Пан.

На помосте в восемь футов высотой виднелась одинокая фигура императрицы Джиа, сидящей в позе мипа рари. Самые могущественные мужчины и женщины империи, приводящие в действие государственный механизм, выстроились двумя колоннами вдоль стен Большого зала для приемов: гражданские министры – с восточной стороны, а военные чины – с западной.

Впереди, у подножия помоста, стоял невостребованный Трон Одуванчика, скрытый под шелковым покровом.

В сравнении с теми днями, когда император Рагин созывал официальное собрание двора, колонна у западной стены стала заметно короче и жиже. Ряды феодальной знати, сражавшейся некогда за Куни Гару и впоследствии приближенной им к Трону Одуванчика, жестоко поредели. Долгие годы урезания военного бюджета привели к тому, что корпус старших офицеров пополнялся очень скудно. В отсутствие Тана Каруконо и Пумы Йему, отбывших в поход с императором Монадэту, старшим по рангу военным при дворе был, как ни трудно в это поверить, принц Гимото, замещавший своего живущего в уединении отца Кадо Гару, номинального короля Дасу. А поскольку даже Гимото не явился сегодня по причине недомогания – это явно был предлог, изобретенный его матерью и советниками, лучше принца понимавшими, что при обсуждении государственных дел любое высказанное Гимото мнение лишь уронит его во мнении императрицы, – место во главе западной колонны занимала Айя Мадзоти. Хотя после неприятной истории со срывом подписания мирного договора с льуку ее лишили всех званий, она осталась имперской принцессой и сохранила при дворе статус стратега.

А двор этот, без сомнения, был двором императрицы Джиа, регента и хранительницы печати Дара.

В середине зала стоял на коленях Нода Ми, некогда король Тиро, а ныне глашатай льуку. Для сегодняшнего случая он оделся как чиновник Двора Одуванчика, не считая жилета из меха длинношерстного буйвола, предмета скорее декоративного, чем действительно нужного, который перебежчик напялил поверх шелкового халата, да черепа хохлатой майны, венчающего пучок волос, – то был символ его ипостаси красноречивого посла.

– Приветствую, – начал Нода Ми. – Моя государыня, пэкьу Вадьу Роатан из Укьу-Тааса, протектор Дара, поручила мне осведомиться о здоровье ее императорского величества, августейшего регента Дара императрицы Джиа.

Наиболее сведущие в политике министры и генералы обменялись многозначительными взглядами. Почему, беседуя с Джиа, Нода Ми не употребил обращение «ренга»? Хотел ли он таким образом унизить ее или просто следовал официальному придворному протоколу?

На лице императрицы не отразилось ни тени эмоций.

– Как поживает моя сноха? Хорошо ли ей спится в последнее время? Имея кое-какие познания о травах, я могла бы порекомендовать дорогой Танва-тике некоторые снадобья, навевающие сладкие сны.

Хотя некоторые из дворцовых стражей разразились смешками, когда разговор принял такой оборот, большинству министров и генералов удалось сдержать веселье. Личные гонцы Фиро доставили ко двору сообщение о победе в битве возле острова Полумесяца (как и печальную весть о гибели Тана Каруконо), и уже шли приготовления к триумфальному маршу императора Монадэту через Пан. Полностью проигнорировав титул Танванаки и назвав ее уменьшительным именем, императрица Джиа поглумилась над ручным псом льуку.

Нода сделал вид, что не заметил оскорбления.

– Я премного тронут заботой вашего императорского величества, – сказал он. – Наша вотан спит хорошо, зная, что Укьу-Тааса процветает под добрым правлением императора Такэ и материнской защитой ее твердой длани.

Министры и генералы бросали на Ноду Ми сердитые взоры и недовольно перешептывались: многие из них готовы были голыми руками разорвать гнусного предателя на кусочки.

Дзоми первой потеряла терпение. Секретарь предусмотрительности не забыла, как от рук льуку погибла ее мать. При воспоминании об этой трагедии и обо всех историях, рассказанных беглецами из Неосвобожденного Дара, кровь закипела у нее в жилах. Она сделала шаг вперед, выйдя из-за восточной колонны, где стояла вместе с министрами.

– Да как ты смеешь лгать…

– Молчать! – процедила Джиа, даже не повернув головы. Голос у нее был ледяной, словно первый порыв зимнего ветра.

Дзоми поджала губы и вернулась на место. Стоявший рядом с ней премьер-министр Кого Йелу едва заметно нахмурился, услышав этот обмен репликами между Джиа и посланником льуку. Нода Ми не слишком преуспел в науках, но был умен и изворотлив, он наверняка получил советы от более эрудированных коллаборантов из Неосвобожденного Дара. Слова Ноды следовало тщательно взвесить в поисках скрытого смысла, ибо они были подобны одной из покрытых логограммами шкатулок-загадок, какие традиционно продавались в Гинпене. Открыть шкатулку и узнать таящийся в ней секрет можно было, только расставив логограммы в правильной последовательности, ключом к которой служило какое-нибудь малоизвестное стихотворение.

Кого Йелу припомнил, что Куни Гару позаимствовал имя для первенца из стихотворения Кона Фиджи:

Добрый правитель так правит, что с виду как будто не правит. Подданных он почитает не меньше, чем матерь свою почитает.

Упомянув про «доброе правление» Тиму и подчеркнув слово «матерь», Нода Ми явно пытался сыграть на любви Джиа к своему сыну.

– Мне жаль, что ты отсутствовал в Дара так долго, что позабыл истинное значение таких простых слов, как «доброе» и «защита». Впрочем, я не учитель словесности, а ты не ученик. Зачем ты явился?

– Чтобы вести торг о заключении прочного мира между двумя нашими государствами: Дара и Укьу-Тааса.

Джиа невесело усмехнулась:

– Чтобы вести торг, нужно иметь товар на продажу. Мой флот уничтожил вашу оборону. С этого момента освободить Руи и Дасу для меня так же просто, как сорвать перезрелый персик, висящий прямо под носом. Тебе нечего предложить.

– Император Монадэту в самом деле храбр и ловок, – кивнул Нода Ми. В какой-то момент в ходе разговора он переменил позу с мипа рари на геюпа, как если бы был близким другом императрицы. – И пэкьу согласна, что из его армады получилась отличная стена, закрывающая Большой шатер от южных ветров. Но утверждать, будто нам нечего предложить, в корне неверно. Полагаю, таким образом ее императорское величество демонстрирует серьезное непонимание сложившейся стратегической ситуации.

У Кого Йелу дрогнули веки. В то время как Джиа упомянула о флоте вторжения как о своем, Нода Ми намеренно выпячивал роль Фиро. На душе у премьер-министра становилось все тревожнее.

– Не безмозглому подлецу вроде тебя рассуждать о стратегии, – с ухмылкой заявила Айя Мадзоти.

После унижения в Гинпене, когда она позорно провалила миссию по доставке мирного договора в Крифи, Айя стала одной из самых рьяных сторонниц партии войны. В эти дни она горячо поддерживала Фиро, как если бы старалась реабилитировать себя, и Дзоми очень радовал такой поворот событий.

Джиа недовольно нахмурилась, но не стала выговаривать Айе.

– Изволь, просвети нас: изложи свое видение стратегической ситуации, – обратилась императрица к послу.

Нода Ми склонил голову:

– Разрешите приблизиться к вашему императорскому величеству.

Ропот пробежал по колоннам министров и генералов.

– На открытом собрания двора секретов не бывает, – сказала Джиа. – Говори оттуда, где сидишь, или не говори вовсе.

Нода Ми потупил взгляд:

– Слишком многие в этом зале проявляют по отношению ко мне враждебность. Хотя я всего лишь скромный посланник, однако опасаюсь расправы толпы, когда вынужден буду сказать правду, которую многие не захотят услышать.

Недовольный ропот усилился.

После минутного колебания Джиа кивнула Ноде Ми. Тот встал, подошел к основанию помоста и достал сложенный квадратик шелка. Не поднимая взгляда, он обеими руками поднял сверток из ткани над головой.

Императрица встала со своего места на краю помоста, взяла из рук посланца шелковый квадрат, развернула его и начала читать.

Нода Ми вернулся на свое место в центре зала и снова уселся в позе геюпа.

– У меня есть также сундук с подарками от пэкьу, призванными доказать искренность ее намерений. Я оставил его у дворцовой стражи.

Пока императрица читала тайное послание Ноды Ми, буквально все в Большом зале для приемов затаили дыхание. Что бы ни было написано на куске шелка, надпись была выполнена не при помощи логограмм, поскольку ткань выглядела совершенно гладкой. Собравшиеся ждали, а водяные часы между тем отмеряли минуты.

Наконец императрица сложила материю и убрала ее в рукав.

– Никакая это не стратегия, а всего лишь пустые угрозы, – заявила она тоном безмятежным, как спокойный пруд.

Нода Ми нисколько не удивился. Он изначально не верил, что угроза, изложенная на шелковой материи, подействует. Его «третий путь» был изобретен исключительно с целью погасить панику Танванаки и польстить приверженности узколобой Кутанрово духу льуку. Он не смог бы выживать в Крифи так долго, если бы постоянно не придумывал трюки, способные потрафить его господам.

Верно, варвары были сильны и жестоки, но подчас недостаточно хитроумны и изобретательны. Дабы воплотить в жизнь глубинные чаяния Кутанрово, Нода Ми старался изыскать самые действенные и изощренные способы. Предложенный им для виду план обрел поддержку как у непреклонных, этих безумных фанатиков, так и у более здравомыслящей Танванаки, и помог убедить пэкьу назначить его послом. Однако в глубине души Нода не верил, что подобная угроза сможет остановить императрицу Дара.

«Беда варваров в том, – размышлял он, – что они никогда не пытаются взглянуть на проблему глазами своего противника. С какой стати хладнокровную Джиа вдруг станет волновать судьба крестьян в Укьу-Тааса? Будь я на месте регента, меня бы это точно не впечатлило. Для нее они столь же незначительны, как сорняки!»

Нет, на уме у Ноды с самого начала было нечто совсем иное, ибо существовал также и четвертый путь.

На пару с Вирой Пином, вероломным кашима, не менее коварным и изобретательным, чем сам Нода Ми, они втайне измыслили способ убедить императрицу. Оба понимали, что Джиа принадлежит к одной с ними породе людей, движимых амбициями и желанием большего. Вира, куда лучше Ноды подкованный по части классиков ано и обращения с логограммами, помог ему довести план до совершенства. Нода в душе даже посетовал, что льуку слишком тупы, чтобы осознать, какую бесценную услугу он и Вира Пин оказали их делу.

«Может, мне удастся наконец-то кое-что изменить. Но всему свое время. Сначала нужно реализовать наш замысел».

Почти беспечно он водил руками по полу, рисуя вокруг себя кольцо. По правде сказать, встретившись взглядом с императрицей Джиа, Нода Ми впервые с начала переговоров почувствовал себя более уверенно.

– Весь народ Укьу-Тааса сплотился в едином порыве при угрозе завоевания, – провозгласил он.

Тут слово взяла Айя Мадзоти, ободренная тем, что регент не осадила ее в прошлый раз.

– Этот «народ Укьу-Тааса», о котором ты говоришь, состоит по большей части из местных жителей, вынужденных служить ненавистным захватчикам. Знаешь, что пишет в книге «Искусство войны» моя мать – маршал Гин Мадзоти? «Один доброволец стоит троих рекрутов, а один рекрут – десяти рабов». Как можете вы вообразить, что способны победить императора Монадэту с его армией из добровольцев, боевой дух которых нарастает, словно цунами?

Нода Ми наклонился вперед и сделал быстрый взмах руками, снова очертив круг:

– С последней нашей встречи, принцесса, прошло много времени. Вам известно, что некогда мы с вашей матерью были близкими друзьями? Признаться, я часто сожалел, что Гин не примкнула ко мне и Дору Солофи, когда у нее еще была такая возможность. Если бы маршал Мадзоти более ясно понимала собственное стратегическое положение, ей не пришлось бы претерпеть столь…

– Не смей произносить имя моей матери! – возмущенно выкрикнула Айя Мадзоти и сделала по направлению к нему несколько шагов, сжав кулаки.

Нода Ми был повинен как в опале ее родительницы (Гин Мадзоти впала в немилость, когда он и Дору Солофи укрылись у нее после неудавшегося восстания), так и в ее гибели в заливе Затин, ведь именно Нода своим предательством нанес ей удар в спину. Молодой женщине с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не убить этого человека на месте.

Подобно Кого Йелу, Дзоми с нарастающей тревогой слушала речи посланника.

«Что написано на том куске ткани, который он показал императрице?»

Пустая похвальба Ноды Ми насчет обороноспособности Неосвобожденного Дара имела мало смысла в военном отношении, а вот неожиданный намек на историю с Гин Мадзоти – это уже совсем другое дело. Общеизвестно, что маршал всегда смотрела в сторону Фиро, считая его лучшим кандидатом на трон, и Джиа была убеждена, что наиболее могущественные военачальники Дара готовы поднять мятеж, – это всего лишь вопрос времени. Упомянув сейчас про Гин, Нода намекал на сложную историю отношений между Джиа и Фиро и на их взаимные подозрения. Дзоми пристально, не мигая, вглядывалась в посланца.

«Какую именно игру ведет этот тип?»

Нода Ми не выказал никакого страха при приближении Айи. Более того, он был явно доволен, что спровоцировал ее. Он откинулся назад и начал снова чертить руками по полу. Похоже, это было что-то вроде нервного тика.

– Вы говорите о боевом духе, принцесса, но знайте, что льуку будут сражаться за жизнь, даже если их оттеснят к морю. Они станут драться яростнее, чем одержимые воины Гегемона.

Айя сделала еще один шаг вперед и угрожающе занесла над головой церемониальный жезл:

– Твое сравнение неудачно. Вы потеряли большую часть гаринафинов. Как бы яростно ни сопротивлялись льуку, разве сумеют они противостоять нашему превосходству в воздухе?

Нода Ми встал и попятился. Он слегка поклонился и обвел руками круг на полу, который так настойчиво чертил.

– Принцесса, представьте себе, будто этот земельный участок – Укьу-Тааса, а льуку и преданные им туземцы – ползающие по нему муравьи. Предлагаю вам, как наезднику гаринафина, перебить всех этих муравьев своим могучим жезлом.

Айя Мадзоти посмотрела на пол, потом снова на Ноду Ми, и лицо ее от гнева и смущения пошло красными пятнами.

При дворе каждый министр или военачальник обязательно имел при себе церемониальный предмет, олицетворяющий его должность. Так, к примеру, у Дзоми Кидосу, исполнявшей обязанности секретаря предусмотрительности, это были маленькие серебряные весы, чтобы «взвешивать рыбу». А у Кого Йелу – компас из голубого нефрита, символ того, что премьер-министр несет ответственность за выбор правильного курса Тайного совета в политических дебатах. Военные, по обыкновению, носили декоративное оружие из картона, коралла или фарфора, в зависимости от ранга. Поскольку Айю Мадзоти лишили всех званий, у нее был просто жезл из картона, расписанный стилизованными изображениями зимней сливы – эмблемы дома Мадзоти. Разумеется, такой жезл едва ли мог оказаться действенным оружием против снующих туда-сюда насекомых, воображаемых или реальных.

Айя поняла, что на самом деле Нода вовсе не имел в виду неподходящий жезл, но указывал таким образом на недостаточность одного лишь превосходства в воздухе для захвата Руи и Дасу. Он дал понять, что льуку растворятся в островном ландшафте и силам вторжения Дара предстоит выковыривать этих муравьев изо всех ям и горных убежищ, вести с ними долгую и ожесточенную борьбу, чтобы в конце концов добраться до хорошо охраняемой матки.

– В затяжной войне на суше император Монадэту в конечном счете одержит победу, – заявила Айя Мадзоти. – Стоит лишь ему закрепиться на берегу, и он сможет получать в неограниченном объеме подкрепления, которые обеспечат успех.

– Это верно, – согласился Нода Ми. – Вот только какую цену придется заплатить за победу? Поскольку вы обожаете афоризмы своей покойной матери, позвольте процитировать слова, которые маршал сказала мне однажды: «Чтобы убить десять вражеских солдат, мы должны быть готовы потерять по меньшей мере восемь своих собственных». Война на истребление окажется для вашей стороны ничуть не проще, чем для нашей.

– Но в итоге вы все равно проиграете! – горячо воскликнула Айя Мадзоти. – Не разумнее ли будет избежать кровопролития и сдаться, пока у вас есть надежда на пощаду?

– Льуку не признают пощады, – парировал Нода Ми. – Пэкьу отдала приказ: абсолютно все, будь то чистокровные льуку, тогатены или лояльно настроенные туземцы, обязаны стоять насмерть. Мы станем сражаться в каждой долине и на каждом холме, в каждой роще и близ каждого пруда, на каждой улице и на каждой крыше. Мы предпочтем смерть капитуляции и, пока у нас есть возможность убивать дара, не будем знать сожалений. Вы утверждаете, что нам нечего предложить, но это не так. Все очень просто: у нас есть вечный и непобедимый дух льуку.

– Красивая речь, – проговорила наконец императрица Джиа с помоста. – Но она звучала бы куда убедительнее, если бы ее произнес настоящий льуку, а не их цепной пес. В тебе же твердости не больше, чем в тростнике на ветру.

Пришел черед Ноды Ми покраснеть.

– Замечание вашего императорского величества столь же язвительно, сколь и ошибочно. Вне зависимости от вашего отношения к моей скромной персоне, смею вас уверить, что приказ пэкьу будет исполнен безоговорочно. Если не хотите увидеть, как море вокруг островов Руи и Дасу станет красным, словно лава, а поля Укьу-Тааса усеют кости погибших, я предлагаю нам с вами, – тут Нода Ми снова встретился взглядом с императрицей, – сесть вместе вот здесь, – он указал на круг, очерченный вокруг того места, где сидел прежде, – и обсудить пути мирного решения конфликта, как это принято между цивилизованными людьми.

Он искоса глянул на сжимающую церемониальный жезл Айю Мадзоти и добавил:

– И давайте оставим оружие стоять неиспользованным вне этих переговоров.

На протяжении всей этой сцены движения его были скованными и скупыми, а речь – какой-то до странности деревянной, как у третьеразрядного актера, исполняющего незнакомую роль. Возможно, конечно, – и это более вероятно, – что его просто-напросто страшила расправа со стороны людей, которых он предал.

Айя Мадзоти зарычала, готовая накинуться на перебежчика, повинного в смерти ее матери.

Но тут снова вмешалась Джиа:

– Займи свое место.

Все еще бросая на презренного посла льуку свирепые взгляды, Айя попятилась и вновь заняла позицию во главе колонны у западной стены Большого зала для приемов.

– Ты изложил свое предложение, Нода Ми, – невозмутимо произнесла императрица Джиа. – Теперь можешь удалиться, чтобы мы могли подробно обсудить его.

Посланец склонил голову:

– Ответ нужен незамедлительно. Император Монадэту – человек нетерпеливый и дал нам на размышления всего пять дней, после чего начнет наступление на Укьу-Тааса.

Кого Йелу наконец сдвинулся с места. За годы сидячей работы при дворе он приобрел сутулую спину и выпуклый живот и не выглядел более энергичным распорядителем, который некогда помог Куни Гару завоевать чуть ли не весь мир. Однако взгляд его из-под кустистых, совершенно седых бровей был по-прежнему зорким, как у орла, а голос, пусть и осипший с годами, не дрожал.

– Нода, объясни: если время так дорого, то почему ты не довел свое предложение до императора Монадэту, находящегося куда ближе к Крифи, но предпочел лететь через море в Пан?

– Император Монадэту, может, и блестящий полководец, – ответил Нода. – Но, играя в дзамаки, всегда стоит держать в уме, где находится король.

Императрица Джиа посмотрела на премьер-министра, и уголки ее губ скривились в горькой улыбке.

– Думаешь, я слишком склонна пускать в ход Милость Королей, Кого?

Вместо ответа тот слегка повернулся, но не к императрице Джиа, а к накрытому вуалью пустующему трону перед помостом, и поклонился.

Собравшиеся министры и генералы переглянулись. Атмосфера в Большом зале для приемов сделалась напряженной, словно воздух перед грозой.

Кого на несколько секунд задержался в поклоне и уважительно выставил перед собой руки, сжимающие компас из голубого нефрита.

– Положись на меня, Кого. Вспомни об имении, которое ты купил когда-то на Руи, – промолвила императрица почти просительным тоном.

Кого Йелу опустил руки, шагнул обратно на свое место во главе колонны министров и застыл, глядя прямо перед собой с непроницаемым выражением лица.

Дзоми, стоявшая рядом с ним, была озадачена загадочной сценой, разыгравшейся между премьер-министром и императрицей.

«Эти двое явно достигли между собой соглашения, но вот только в чем оно заключается? И почему Кого выбрал именно этот момент, чтобы подчеркнуть самый неблаговидный нюанс политической ситуации в Дара? Отказ регента Джиа передать императору печать Дара с каждым днем становится все более неуместным, нагнетая напряжение внутри Дома Одуванчика. Но разве правильно демонстрировать это в присутствии посла льуку?»

Между тем, невидимая для всех в Большом зале для приемов, госпожа Сото пряталась в комнатке для переодевания за помостом и наблюдала через щелочку за происходящим. У нее, как у доверенного лица Джиа, давно уже вошло в привычку тайно присутствовать таким образом на собраниях двора. Было время, когда после каждого заседания Джиа интересовалась ее мнением, но в последние дни императрица, казалось, все сильнее уходит в себя. Иногда у Сото создавалось впечатление, что она больше не узнает старую подругу.

Регент снова повернулась к Ноде Ми, как если бы только сейчас вспомнила о нем, и еще раз взмахнула рукой, предлагая уйти.

Нода склонился. И заметил:

– Есть еще кое-что.

Глаза всех присутствующих впились в перебежчика.

«Интересно, что еще он приготовил?»

Медленными и размеренными движениями Нода Ми извлек из объемистого рукава маленький сверток материи. Когда он развернул его, внутри оказалась нефритовая табличка. Обеими руками Нода благоговейно поднял ее над головой. И снова встретился взглядом с императрицей.

– Мой дорогой друг Дору Солофи, который был королем Тиро во времена Принципата, погиб в битве в заливе Затин. Как я понимаю, он похоронен здесь, в Пане, на кладбище, где покоятся останки павших в… э-э-э… в ходе создания Укьу-Тааса. Мне хотелось бы навестить его могилу, дабы засвидетельствовать свое почтение и в память о нашей дружбе возложить табличку с начертанным на ней именем бывшего правителя. Ах, всякая власть кажется всего лишь ничтожной шелухой перед лицом смерти и поражения.

Джиа кивнула и снова нетерпеливо махнула рукой.

Не отрывая взгляда от императрицы, Нода Ми попятился, все еще держа завернутую в ткань нефритовую табличку высоко над головой. Достигнув наконец порога Большого зала для приемов, он повернулся и пошел прочь.

Члены Тайного совета по одному рассматривали квадратик ткани, который Нода Ми вручил императрице Джиа.

Пришла очередь Дзоми.

Большая часть поверхности ткани была покрыта рисунками. Над морем возвышался утес, с его вершины свешивалась большая клетка. Клетка разделялась на десять уровней, и все они были полны людей. Крошечные фигурки на полях указывали, что на каждом уровне находится по сто человек, что давало общее число в тысячу узников.

На вершине утеса клетка посредством блоков и талей крепилась к толстым канатам, которые тянулись к трем запряженным в сбрую гаринафинам. Грубо нарисованные звери тужились от тяжести и вроде как пятились, медленно опуская клетку.

Министры тем временем собрались вокруг переданного Нодой Ми стражникам сундука с «подарками» от льуку. Секретарь предусмотрительности уже догадывалась, что обнаружится внутри.

– О боги!

За спиной у нее послышались крики ужаса и отвращения. А затем и звуки рвотных спазмов.

– Это уши и носы?

– Какое варварство!

Усилием воли Дзоми заставила себя не отводить глаза от ткани. Она не станет заглядывать в сундук. На дно нарисованной клетки были навалены камни, и Дзоми, как наяву, слышала отчаянные крики пленников, которых пядь за пядью опускают в холодные и безжалостные объятия моря.

Когда она увидела цифры внизу рисунка, у нее затряслись руки. Это была таблица с расчетами. Сколько потребуется времени, чтобы загрузить клетку пленниками; сколько – чтобы спустить ее с края утеса в море; сколько – чтобы все, кто находятся в ней, захлебнулись; сколько – чтобы опустошить клетку (здесь также прилагался чертеж встроенного в боковую стенку хитроумного механизма, позволяющего с минимальными усилиями вывалить тела в море); сколько – чтобы втянуть ее обратно на вершину утеса и начать процесс снова.

– Можете вы сказать: эти носы и уши были отрезаны у трупов или пока несчастные были еще живы?

– А какая разница?

– Если мы определим, как погибли жертвы, то сможем точнее понять, стоит ли всерьез воспринимать угрозу…

Голоса, спорившие за спиной у Дзоми, стихли, когда сундук утащили. Смрад смерти и гниющей плоти сменился запахом благовоний из принесенных слугами кадильниц. Кто-то невидимый аккуратно вытащил из ее дрожащих рук кусок ткани.

Расчеты показывали, сколько узников можно казнить за один час, день, неделю. Это была усовершенствованная машина для убийства, изобретенная с целью уничтожить как можно больше туземных пленников за короткий промежуток времени.

Дзоми мысленно перенеслась на Руи и вновь пережила кошмар десятилетней давности.

«Не-е-е-ет! – взвыла Дзоми Кидосу. – Мама! Мамочка! О боги!»

Тан Каруконо сжал ее еще крепче.

Сцена, которая разыгрывалась перед глазами молодой женщины, была просто невыносимой: ее мать в огне, она умирает. Дзоми дала себе клятву сделать жизнь матери счастливой, а вместо этого погубила ее.

На том месте, где еще мгновение назад отчаянно боролись за жизнь сто человек, теперь остались только сто догорающих погребальных костров. Обугленные, но еще шкварчащие тела сохранили позы, какие занимали в последние секунды жизни: женщина, прижимающая к себе младенца; муж, заслоняющий жену; сын и дочь, пытающиеся закрыть собой мать. Все они теперь обратились в черные трупы.

Льуку усовершенствовали механизм казни. Не желая понапрасну растрачивать огненное дыхание гаринафинов, они теперь полагались на неистощимые ресурсы воды. Вместо сотни человек они могли одним махом убить тысячу.

Дзоми поняла, почему Нода Ми не хотел демонстрировать всем рисунок и «подарки» Танванаки. Да при виде этого собравшиеся в Большом зале министры и военачальники могли попросту разорвать его на куски, невзирая на дипломатическую неприкосновенность, которую обещал ему статус посла.

Внезапно воздух прорезал страшный, какой-то нечеловеческий вопль. Это был крик ярости и отчаяния, категорического отказа смириться перед лицом зла. И только когда горло свело от боли, Дзоми поняла, что этот дикий вой издавала она сама.

Дебаты в Тайном совете разгорались все жарче, каждая из сторон обвиняла другую в трусости, жестокости, алчности, гордыне и всех прочих грехах, известных богам и людям.

Было очевидно, что пустая похвальба Ноды Ми насчет доблестных воинов-льуку не более чем дымовая завеса. Истинная угроза заключалась в другом: прежде чем льуку капитулируют, они постараются уничтожить как можно больше жителей Неосвобожденного Дара.

Стоит ли Дара уступить этим мясникам и заключить с ними мир? Или же следует оставаться непреклонными, приняв гибель сотен и тысяч людей?

Императрица Джиа внимательно выслушивала все доводы выступавших на Тайном совете, но сама ничего не говорила; лицо ее казалось высеченной из камня маской.

Дзоми тоже молчала. Она смотрела на злодейское изобретение, изображенное на квадратике шелка, а вокруг бушевали дебаты, похожие на невнятный шепот богов из ее детства.

Наконец слово взял Кого Йелу.

– Благополучие народа Дара должно служить для нас путеводной звездой, – заявил он.

Все притихли, ожидая, что премьер-министр пояснит свою мысль.

– Когда будущий император Рагин волей народа был провозглашен герцогом Дзуди, ему довелось оборонять город от армии Танно Намена, прославленного полководца Ксаны. Намен имел обыкновение гнать в авангарде своего войска гражданских беженцев, чтобы они служили ему живым щитом. Герцог убедил тогда своего друга Мату Цзинду открыть ворота и впустить столько беженцев, сколько возможно, хотя это были не его подданные и такой поступок ставил под угрозу весь Дзуди.

Члены Тайного совета закивали. Деяния Куни Гару, основателя династии Одуванчика, рассматривались как основополагающие и имели силу важнейшего прецедента.

– Когда император Рагин предпринял первую попытку освободить захваченные острова Руи и Дасу, то поначалу достиг больших успехов, – продолжил Кого. – Но потом он попал в ловушку на перевале Надза, и единственным выходом было бегство на воздушном корабле. Пэкьу Тенрьо выгнал вперед беззащитных крестьян, привязал их к столбам и пригрозил сжечь заживо. Император остался, чтобы спасти несчастных, несмотря даже на то, что некоторые из гражданских лиц состояли на службе у льуку, а сам он в результате подобного решения фактически превращался в заложника, ставя под угрозу безопасность всего Дара. В обоих случаях государем руководило сострадание. Жители Руи и Дасу – тоже часть народа Дара, даже если они, как указывают иные из вас, и пошли на сотрудничество с льуку: кто-то добровольно, а кто-то нет…

– Позвольте заметить, – вдруг перебила премьер-министра Дзоми, – что угроза Ноды Ми неосуществима.

Все повернулись к ней.

– Ч-что? – пролепетал Кого Йелу.

Дзоми указала на рисунок на шелке:

– Моя работа – взвешивать рыбу. Льуку не инженеры, да к тому же они разрушили промышленную базу Неосвобожденного Дара. Все имеющиеся у нас разведданные указывают на их упорное нежелание заимствовать наш опыт в строительстве и механике. Поэтому я не верю, что льуку способны соорудить подобную машину смерти. У них гораздо лучше получается разрушать, чем созидать. Такой механизм являет собой продукт весьма развитой инженерии. Но представленный эскиз – просто увеличенный образец обычной клетки, без структурных изменений, призванных учитывать вес пленников или нагрузки от постоянных подъемов и погружений. Я уверена, что перед нами не реально существующая машина, а всего лишь плод воображения злобного ума, не обладающего умением воплотить свои чудовищные фантазии в жизнь.

Когда она закончила говорить, послышался ропот, в котором отчасти звучало облегчение, а отчасти – недоверие. Похоже, Дзоми, недавно утратившая контроль над собой, теперь полностью оправилась, вспомнив о необходимости «взвешивать рыбу». Факты служили той соломинкой, за которую она цеплялась, при помощи логических доводов отгоняя прочь сомнения и стремясь доказать, что построить подобную машину для убийства попросту невозможно.

Императрица и премьер-министр обменялись долгими многозначительными взглядами.

– Как можешь ты быть так уверена? – обратился Кого к Дзоми. – Позволь напомнить, что твои «предусмотрительные» также не ожидали, к вящему огорчению императора, что льуку применят зажигательные стрелы.

– Да, но… – Дзоми не знала, что ответить. Разумеется, ее знания о Неосвобожденном Дара были неполными: это, увы, неизбежно.

– Кроме того, льуку облачили гаринафинов в доспехи, а стало быть, они задействовали туземных кузнецов, мастеров, умеющих изобретать. Откуда вдруг такая уверенность в том, что эти коллаборанты не способны решить данную инженерную задачу, даже если эскиз Ноды и не отображает реальное устройство механизма?

Дзоми понимала, что доводы Кого не лишены здравого смысла. Но упорно продолжала стоять на своем.

– Мы не можем приписывать врагу такие возможности, не имея доказательств. Просто невероятно, чтобы вдруг льуку…

– Нельзя недооценивать изобретательность зла, – возразил Кого. – Можешь ли ты утверждать с абсолютной уверенностью, что льуку не способны построить такую машину? Не вероятно, не скорее всего, но что это в принципе невозможно?

– Я… нет, не могу, – признала Дзоми.

– Если есть хоть малейший шанс, что угроза реальна, мы обязаны вести себя так, как будто она существует. К тому же, даже если у льуку и нет столь ужасной машины, сундук с ушами и носами доказывает, что они наверняка изыщут другой способ убивать – пусть и не такой эффективный, но вполне действенный.

Дзоми отбросила маску холодной рассудительности.

– Сейчас, когда мы уже стоим на пороге победы, заключить мирный договор с льуку – это худшее из возможных решений! – горячо воскликнула она. – Разве можно допустить, чтобы жизни всех наших погибших бойцов оказались потрачены впустую? Чтобы порабощенное население Руи и Дасу и дальше продолжало стенать в цепях? Как можете вы…

– Дзоми, все жертвы, принесенные нашими воинами ради того, чтобы мы достигли настоящего положения дел, отнюдь не напрасны. Благодаря нашему преимуществу на поле боя мы можем сейчас потребовать от льуку значительных уступок, включая улучшение положения порабощенного населения.

– Это ошибочный довод! – выкрикнула Дзоми. – Если мы один раз отступим перед угрозой льуку причинить вред тем, кто находится в их власти, это побудит их снова и снова обращаться к подобной тактике. Мы должны не облегчить положение рабов, а полностью искоренить рабство!

– Но цена того, что ты предлагаешь… Дзоми, где же сострадание императора Рагина? Где…

– Существуют различные формы сострадания. Кроме приведенных вами примеров, есть и много других. Император Рагин нарушил мир с Гегемоном, чтобы положить конец борьбе, пока у него есть преимущество, не дав бойне затянуться еще на десять или двадцать лет. Если мы хотим подражать покойному императору, давайте возьмем за образец его поведение в Рана-Киде, а не на перевале Надза. Нам следует думать не только о тех, кто живет сейчас, но и о тех, кому еще предстоит появиться из-под Покрова Воплощения. Нельзя позволить следующим поколениям рождаться и жить в цепях. Интересы меньшинства следует принести в жертву интересам большинства, и если придется чем-то поступиться во имя прочного и справедливого мира, то пусть будет так.

Какое-то время Кого Йелу просто молча смотрел на секретаря предусмотрительности, а когда продолжил свою речь, в голосе его звучала такая мука, какую ей прежде никогда не доводилось слышать:

– Ты говоришь о гибели десятков тысяч человек, может быть даже сотен тысяч. Ты призываешь взвешивать рыбу, но как ты взвесишь жизни тех, кто умрет во имя твоего понятия о справедливости? Скольких из ныне живущих ты готова убить, рассуждая о счастье будущих поколений?

– Убивать будем не мы, а льуку!

– Ну да, формально смерть наших соплеменников будет на их совести! Но неужели ты рассчитываешь снять с себя ответственность, прибегая к подобным уверткам? Нельзя разорвать цепь причинно-следственной связи, когда результаты наших решений столь очевидны. Если мы не уступим, то льуку исполнят свою угрозу. Ты хочешь, чтобы сотни закованных в кандалы дочерей смотрели, как их матерей сжигают заживо, дабы удовлетворить извращенные представления льуку о победе? Хочешь, чтобы тысячи отцов утонули, а их сыновья стали для варваров живым щитом? Должно ли гипотетическое счастье миллионов наших пока еще не рожденных соотечественников перевесить гибель и страдания тех, кто уже обитает в подлунном мире?

Дзоми мысленно вернулась в тот миг, когда беспомощно смотрела на свою мать, сжигаемую огнем гаринафинов на перевале Надза. Чего бы, кажется, она только не отдала за то, чтобы Куни Гару сдался минутой ранее и ее матери сохранили жизнь! Перед глазами у нее все поплыло, слова застряли в глотке, а из горла вырвался только гневный стон.

Джиа некоторое время молча наблюдала за происходящим, а затем произнесла:

– Поти Маджи поведал нам историю о том, как Кон Фиджи скупил однажды всю рыбу у рыбака, вернувшегося из моря…

Члены Тайного совета поначалу слегка растерялись. Но затем стали внимательно слушать, ибо знали, что императрица ничего не станет рассказывать просто так, без причины.

– Вся рыба в бочке была еще жива. Кон Фиджи подкатил бочку к краю моря, перевернул ее и стал смотреть, как рыбы скользят по воде и уплывают прочь.

Зеваки показывали на старика и потешались над его глупостью.

«Учитель, вы напрасно думаете, будто спасли их, – сказал Поти Маджи. – Это морские окуни, известные своей медлительностью и тугодумием. Стоит только рыбаку выйти в море, и он снова без труда их переловит. Глядите, он уже готовит лодку и сеть».

«Тогда я подожду его возвращения, чтобы выкупить рыб снова», – заявил Кон Фиджи.

«Но зачем?» – спросил Поти Маджи.

«Быть может, рыбак задумается и перестанет жить убийством. Или же кому-то из окуней удастся улизнуть. Будущее полно возможностей».

Поти Маджи покачал головой:

«Учитель, даже если этот рыбак и оставит свое ремесло, кто-нибудь другой непременно займет его место. Даже если какие-то рыбы и уплывут, других все равно поймают».

Кон Фиджи улыбнулся и с чувством обнял Поти за плечи:

«Я знаю, что ты прав, но не могу поступать иначе. Такова моя природа».

Позднее Поти Маджи написал в своих комментариях к «Трактату о нравственности» следующее:

«Единственный Истинный Мудрец верил, что в сердце любого человека, от самого закоренелого преступника и до самого возвышенного философа, от трехдневного младенца и до старика на смертном одре, всегда таится зерно сострадания и стремления к добру. Он допускал, что его поступки могут иногда выглядеть глупыми или опасными, однако при этом всегда стоял на своем и никогда не терял оптимизма. Следуя принципам морализма, мы стремимся переменить природу человека так, чтобы она стала ближе к природе Мастера».

Закончив свой рассказ, императрица Джиа выжидающе воззрилась на министров.

– Льуку злы и жестоки, но мы не вправе позволить ненависти овладеть нашими сердцами, – сказал Кого Йелу. – Если мы продолжим наступление, не думая о судьбе находящихся под властью варваров соотечественников, то наши руки будут запачканы пролитой кровью. Льуку имеют перед нами преимущество – это преимущество крысы, в которую человек не рискует бросить туфлей, опасаясь разбить хрупкую вазу, за которой спряталась тварь. У нас нет иного выбора, кроме как смириться. Поступить иначе было бы противно нашей природе. На войне мы обязаны сопротивляться порыву уподобиться своим врагам.

Когда началось голосование, Дзоми воздержалась. Подавляющее большинство присутствующих высказалось за мир.

– Благодарю вас, повелители Дара, – с облегчением промолвила императрица Джиа. – Пусть печать Дара будет движима состраданием к людям.