Остров Полумесяца, седьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

– Всем отступать! – скомандовала Гозтан.

Костяные трубы застонали, разнося над волнами ее полный отчаяния приказ.

Гаринафины льуку, изрядно напуганные и измученные, яростно замахали крыльям и развернулись к городам-кораблям, которые светились вдали теплым светом, обещая безопасность. Вопреки присутствию в темноте за спиной некоего воющего чудища, не было ни паники, ни бездумного нарушения дисциплины. Гаринафины держались рядом, двигаясь таким плотным строем, что летевшие сзади ловили крыльями потоки воздуха от тех, что были впереди, сберегая таким образом силы.

Между тем пронзительный свист, все еще неопределенно перемещавшийся туда-сюда, как будто становился громче.

– Быстрее! Летите быстрее! – кричала в ночь Гозтан.

Но, даже отступая, всадники гаринафинов не утратили боевых навыков. Следуя общепринятой среди льуку практике, один из скакунов, призванный прикрывать в подобных ситуациях отход, резко перевернулся в воздухе и выпустил длинный язык пламени, служащий как предостережением, так и приманкой. Остальные гаринафины тоже сделали разворот, готовые встретить любую угрозу. В ярких сполохах огненного дыхания их силуэты выглядели словно куклы из театра теней, да и вообще происходящее напоминало сцену из традиционной народной оперы Дара.

Пронзительный свист стал стремительно нарастать, а источник его перестал кружить.

Теперь гаринафины выбрасывали огненное дыхание еще более яростно, готовые испепелить любую опасность, всякого, кто дерзнет выступить из темноты.

Свист, сейчас уже такой громкий, что казалось, будто это кричат сами звезды, резко оборвался, когда невидимый снаряд врезался в мечущего огонь гаринафина.

Раздался душераздирающий вопль, в котором боль смешивалась с изумлением: крылатый зверь не ожидал ничего подобного. Его огненное дыхание погасло. В наступившей темноте мелькнула короткая вспышка, за которой последовал приглушенный взрыв.

Всадники-льуку вжались в скакунов, готовясь ощутить обжигающее дыхание начиненной порохом бомбы. По их опыту, бомбы эти, хотя и не в силах были прожечь прочную шкуру гаринафинов, запросто могли убить или покалечить оказавшихся в зоне поражения наездников.

Однако вместо этого воины ощутили на лицах и руках холодные капли воды, как если бы летели через утренний туман. Они осторожно открыли глаза.

Пораженный снарядом гаринафин был невредим. Взрыв всего лишь окутал скопление животных облаком тумана. В несколько взмахов крыльев они вылетели из пелены.

Опасаясь, что туман может содержать едкую кислоту (хотя и сложно было представить, какой вред способна она причинить в столь малых количествах), льуку поспешно вытерли лица. Жжения не чувствовалось, да и вообще каких-либо неприятных ощущений не было.

Пока наездники недоуменно переглядывались, вокруг стало распространяться какое-то причудливое свечение. Оно исходило от лиц и рук всадников, от их плеч, затылков, от крыльев гаринафинов – от всякого места, морщинки или складки, где скопилась рассеянная влага. И с каждой минутой загадочный свет становился ярче.

А потом все люди – и на городах-кораблях, и те, кто находились в небе, – дружно охнули. Гаринафины сияли в темноте, как если бы их окунули в серебро или покрыли алмазной пылью. То был холодный синий свет, каким горят светлячки и медузы, но такой яркий, что на него больно было смотреть, не прищурившись.

Снова в темноте послышался пронзительный свист, который с каждым мгновением становился все громче. Однако в отличие от прошлого раза звук уже не блуждал в темноте, но направлялся прямо к гаринафинам, словно взявшая след гончая собака.

Ужас, подобно приливу, захлестнул Гозтан.

– Не сбиваться в кучу! Рассеяться! – закричала она срывающимся голосом.

Светящиеся гаринафины попытались исполнить приказ, но было уже поздно. Свист прекратился, когда очередной невидимый снаряд врезался в одного из них.

Но вместо взрыва послышался только глухой удар. Время как будто замедлилось, когда появился новый источник света, на этот раз не синего и холодного, но красного и горячего. Он пробудился к жизни внутри пораженного гаринафина и разрастался с каждым мгновением. Тело несчастного зверя распухло, кожа его натянулась, а крылья раскинулись в му'ке. На фоне темного неба светящаяся фигура напомнила Гозтан исполинскую конструкцию из бумаги и бамбука, которую она видела во время Праздника фонарей, еще до того, как Кутанрово начала бороться с местными традициями.

А потом гаринафин взорвался.

Огромный огненный шар поглотил животное, и до сих пор остававшиеся на нем всадники сгорели в мгновение ока. Соседние гаринафины бросились врассыпную от этого вспыхнувшего в ночи солнца, а на оторопевших льуку, которые наблюдали за происходящим с городов-кораблей, обрушился оглушительный шум.

Постепенно яркие сполохи померкли: обугленные останки зверя рухнули в холодное море.

Только теперь Гозтан обратила внимание на то, что весь берег острова Полумесяца полностью погружен во тьму, ни единый факел не горит на кораблях дара. Единственными яркими пятнами в поглотившей все мгле были светящиеся синим гаринафины, парящие, подобно небесным светилам, на чернильном небосводе, да озаренные багровым светом факелов палубы городов-кораблей, этих островков цивилизации в лишенной света глуши.

И вновь темноту разорвал резкий пронзительный визг, а мгновение спустя второй сияющий, как луна, гаринафин превратился в яростное солнце. Почти одновременно снаряд врезался в центр круга из пылающих на палубе одного из городов-кораблей факелов, и последовавший за этим взрыв убил и покалечил десятки стоявших поблизости воинов.

Создавалось впечатление, будто Фитовэо, слепой бог войны дара, ничего не видящий, но никогда не промахивающийся, неспешно метает из темноты копья в льуку.

До Гозтан наконец дошло.

– Погасить все факелы на городах-кораблях! – крикнула тан, обращаясь к сигнальщикам. – Они летят на свет! Передайте гаринафинам приказ нырять в море, чтобы смыть светящуюся краску!

При помощи целой серии сигналов трубачи донесли до всех ее распоряжение. Наро и кулеки на судах забегали, туша факелы, а уцелевшие всадники гаринафинов стали сажать скакунов на темную поверхность моря.

То был в высшей степени рискованный маневр. Гаринафины не были от природы хорошими пловцами, да и поднять их потом обратно в воздух в таком измотанном состоянии оказалось непростой задачей. По меньшей мере один зверь, в котором осталось слишком мало подъемного газа, утонул вместе со всеми наездниками. В еще одного невидимый снаряд врезался прежде, чем тот успел полностью очиститься. Но остальным удалось смыть светящуюся краску и с трудом взлететь. Наездники цеплялись за сетки, отплевываясь и откашливаясь после того, как нахлебались воды.

Незримые охотники продолжали рыскать в небе, издавая нестерпимо пронзительный визг. Гозтан, стоявшая теперь в кромешной тьме, скрежетала зубами.

– Приказ гаринафинам: обыскать береговую линию и найти место запуска этого оружия! – пролаяла она сигнальщикам. – Мы должны уничтожить источник! Но огнем не дышать! Использовать только клыки и когти!

Насквозь промокшие всадники развернули скакунов, у которых оставалось уже совсем мало подъемного газа, и направили их к почти неразличимой линии утесов на берегу острова Полумесяца. Прочесывая побережье, льуку отчаянно старались высмотреть признаки вражеского присутствия. Определенно, с учетом того, что здесь собрались тысячи дара, должна быть хотя бы искра, хотя бы намек на то, откуда взлетают эти странные, идущие на свет болты.

Множество громко жужжащих машин наполняло воздух, со всех сторон доносился визг. Невидимый ужас казался вездесущим, он был вверху и внизу, на западе и на востоке, на юге и на севере.

Окруженные непроглядной тьмой, наездники чувствовали, как их обуревает страх. Скакуны тем временем крутили головами, прядали ушами и лихорадочно махали крыльями, стараясь уклониться от невидимой опасности. Какофония свистящих звуков нарастала, становясь невыносимо громкой по мере того, как множество каких-то непонятных созданий, огромных и ужасных, проносилось мимо парящих в небе гаринафинов, подобно гигантским акулам, загоняющим стайку рыб в непроглядную бездну.

Выдержка изменила гаринафинам. Забыв про наездников и боевую выучку, они стали щелкать пастью и метать огонь, поддавшись инстинкту, побуждающему их делать хоть что-нибудь, лишь бы только защититься от незримых хищников. Языки яркого пламени озарили берег, подобно сполохам фейерверков под Новый год.

– Нет! Нет! – взвыла Гозтан, бессильно молотя кулаками по планширю города-корабля.

И снова Руфира Тан, один из самых смышленых наездников-льуку, сумевший прежде улизнуть от целого роя орнитоптеров, решил испробовать нечто неординарное. Пока испуганный скакун бился и метался, бездумно изрыгая огонь и сбрасывая недостаточно крепко привязанных всадников, Руфира, обвив его тонкую шею руками и ногами, упорно лез вверх и наконец добрался до головы. Нежно поглаживая громадную башку, он стал напевать зверю в ухо:

– Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки. Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье…

Старинная колыбельная сработала. Гаринафин постепенно успокоился. В очередной раз Руфира возблагодарил богов, которые свели его с таким доверчивым созданием, и дал клятву позаботиться о животном, если ему суждено пережить эту ночь. Выкрикивая приказы гаринафину в ухо, он велел тому возвращаться к городам-кораблям.

Руфира отнюдь не гордился столь малодушным поступком. Бросить команды других гаринафинов на милость невидимых охотников, а самому убежать – подобное поведение шло вразрез с идеей тана Кутанрово о боевом духе льуку. Воину-льуку полагается стоять насмерть и сражаться до последнего, никогда не показывая спину. Но сейчас Руфире было все равно. Если впоследствии тан Гозтан решит обезглавить его за дезертирство, что ж, значит так тому и быть. По крайней мере, он не умрет прямо здесь, не зная даже, как выглядят эти ужасные ночные охотники.

– Вот молодец! Хороший мальчик! – Цепляясь за рога зверя, наездник продолжал подбадривать его. – Просто держи пасть закрытой и лети!

Позади послышались громкие взрывы.

Гаринафин обернулся, и на один головокружительный миг глазам Руфиры вдруг предстало незабываемое зрелище, пугающее и прекрасное одновременно.

Останки нескольких взорвавшихся гаринафинов висели в небе неподалеку от берега, как некое разбитое созвездие. Невидимые болты один за другим вонзались в уцелевших гаринафинов, продолжающих метать огонь, и каждый зверь расцветал слепящими глаза вспышками, чтобы затем исчезнуть в вечной тьме.

После того как раскаты взрывов стихли, снова стало слышно назойливое жужжание. Демонические хищники продолжали кружить в ночи, выискивая добычу.

– Лети! Лети! – закричал Руфира. – Только не дыши огнем! О боги, пожалуйста, не надо огня!

Изможденный гаринафин, собрав остатки сил, совершил последний отчаянный рывок. Подъемный газ заканчивался: он и сам чувствовал, как теряет высоту. Демонический визг между тем становился все громче.

Руфира вглядывался в темноту впереди. Вдалеке затеплились факелы, очерчивая палубы городов-кораблей. Сердце молодого человека бешено заколотилось. Тан Гозтан и остальные льуку старались помочь наездникам чем могли. Зажигая факелы, они отвлекали на себя идущие на свет тени и указывали беглецам путь домой!

Но до городов-кораблей было еще ох как далеко.

Гаринафин понимал, что не долетит.

Зверь с вызовом замахал крыльями и перевернулся в воздухе, решив не сдаваться без боя.

– Нет! Нет! – заорал Руфира. Вскарабкавшись еще дальше по исполинской голове и зажав руками челюсти скакуна, он попытался выступить в роли живого намордника.

Но все было тщетно. Гаринафин ему больше не повиновался. Он вернулся в то первобытное состояние, когда поступками животного управляют одни только инстинкты. Резким движением шеи, небрежно, как если бы это был присосавшийся паразит, он скинул Руфиру. Наездник застонал, когда от резкого движения у него переломился позвоночник, и умер раньше, чем упал в воды моря.

А гаринафин сомкнул челюсти, открыл их снова и изрыгнул мощный фонтан огня. То был его вызов скрывающимся в сумраке охотникам, этой опасной жизни, всему этому миру, такому холодному, темному и бесчувственному.

Гозтан видела, как вытянутый темный силуэт врезался в разверстую пасть гаринафина, словно бы грациозная рыбка, взмахнув длинным хвостом, прыгнула в раскаленную докрасна кальдеру с булькающей лавой.

На какой-то миг летящий зверь как будто застыл в воздухе. Его огненное дыхание иссякло и погасло. Челюсти сомкнулись, и все погрузилось во тьму.

Однако через мгновение в этой тьме снова начал разгораться свет. Приглушенный, тусклый, как угли остывающего костра. Постепенно свечение делалось ярче, гаринафин снова обрисовался в небе, освещенный изнутри. Его испещренная прожилками кожа блестела, подобно лакированному шелку, а сокращающиеся мускулы пульсировали, словно плывущая по морю медуза.

Гозтан понимала, что видит агонию животного. Смертоносный снаряд, привлеченный светом огненного дыхания, врезался прямо в глотку гаринафина и взорвался глубоко внутри его. Каким-то образом в Дара удалось создать оружие, способное самостоятельно ориентироваться и охотиться, – смертоносные копья, уничтожающие во тьме все живое.

Летящий в небе светильник в форме гаринафина раскололся. Обугленные дымящиеся ошметки разлетались во все стороны, оставляя за собой яркие, постепенно гаснущие следы, как при фейерверке.

Наконец наступила тишина. Демонические охотничьи копья, покончив с последней добычей, прекратили визжать.

Яркие факелы запылали повсюду на берегу, над волнами поплыло эхо торжествующих возгласов. В неясном свете этих факелов было видно, как идут на взлет вражеские гаринафины.

Льуку на городах-кораблях были слишком ошеломлены, чтобы даже пошевелиться.

– Вотан! – Нода Ми опустился перед ней на колени, дрожа всем телом как осенний лист. – Ка… какие будут с вашей стороны приказания?

Словно бы очнувшись ото сна, Гозтан произнесла усталым, безжизненным голосом:

– Приготовьте Сафина.

Сафин, личный скакун Гозтан, был так стар, что его белая некогда шкура покрылась пятнами и потрескалась, словно земля на иссушенных ветрами полях острова Руи. Удивительно, как он вообще дожил до столь преклонных лет. В свое время его захватили в экспедицию не в качестве боевого гаринафина, но чтобы он успокаивал своим присутствием молодых. У степняков не принято было сражаться на пожилых скакунах, ну, если только в самом крайнем случае.

Хотя минуло много лет с того дня, как на него в последний раз надевали боевую сбрую, Сафин не выказал ни малейших колебаний, когда Гозтан села в седло и приложила рупор к основанию его шеи.

– Вновь пришло твое время сражаться, – сказала она. – Ну что, дружище, тряхнем стариной?

С немалым усилием Сафин взлетел и стал по спирали набирать высоту. Воины внизу подняли факелы, освещая ему путь.

Приближающиеся гаринафины дара и их всадники слегка растерялись, не зная, как им себя вести с этим летящим навстречу одиноким зверем. Они видели, что на нем только один наездник, без команды. Более того, животное было в наморднике и не могло изрыгать огонь.

Гозтан раскинула руки в стороны и раскрыла ладони, демонстрируя, что у нее нет оружия. Она явно собиралась вступить в переговоры.

Всадники-дара позволили женщине приблизиться настолько, что стало видно ее лицо, на котором застыло выражение бесстрашия и решимости.

– Меня зовут Гозтан Рьото, я дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я служу пэкьу как тан-гаринафин Пяти племен Рога. Я командую войском Укьу-Тааса. Передайте вашему императору, пусть он придет и встретится со мной, если не боится.

– Это уловка, – сказал Пума Йему. – Льуку деморализованы, выхода у них нет. Нам следует воспользоваться преимуществом и уничтожить их раз и навсегда.

Однако молодой император выглядел задумчивым. На протяжении всего этого долгого дня он чувствовал себя одинокой шлюпкой посреди бурного моря: то взлетал на высокой, словно гора, волне надежды, то погружался в мрачную пучину отчаяния. Восторг обуревал Фиро при виде того, как идеально сработал план с отвлекающими воздушными кораблями и орнитоптерами. Печаль пронзала его сердце при виде гибели Тана Каруконо и воздухоплавателей. Молодой император пережил приступ жгучей ярости, толкнувший его на необдуманное решение бросить все силы в бойню. Он испытал бессильный ужас при виде того, как его гаринафины и всадники гибнут от рук более опытных льуку. Холодная решимость, броней окутавшая сердце Фиро, позволила ему расчетливо приносить своих людей в жертву, затягивая битву до темноты, чтобы можно было пустить в ход «подсолнухи»…

– «Подсолнухов» у нас больше нет, – напирал Пума Йему. – Ренга, теперь не время колебаться.

Буквально все: девушки-воздухоплаватели, которых Фиро звал сестрами; наездники, бывшие ему как братья; гаринафины, которых он растил с самого рождения; и адмирал Тан Каруконо, старый верный Тан, которого он считал вторым отцом, – все они погибли… После пережитой бури, когда сердце молодого императора плыло по морю, полному обломков и обгоревших тел, когда иссушающие ум планы, которые он вынашивал много лет, рухнули, столкнувшись с реальностью, когда вся тяжесть последствий за принятые решения давила на его плечи, – он чувствовал себя безжизненным, опустошенным, посрамленным.

«Все эти люди умерли ради моей мечты, – размышлял Фиро. – Они сражались и погибали по моему приказу, пока сам я взирал на битву с безопасного места в джунглях. Разве так полагается вести себя императору Дара?»

– Не вступайте в переговоры с Гозтан, – умолял его Пума Йему. – Ренга, очень вас прошу: отдайте приказ немедленно начать последнюю решительную атаку.

– Император Дара не должен быть трусом, – сказал Фиро.

Он сел на Гинки. После нетерпеливого ожидания в течение целого дня и всей ночи самка гаринафина была рада наконец-то размять крылья. За считаные минуты она донесла наездника до потоков теплого воздуха, поднимающегося с городов-кораблей.

Описывая узкие петли, два гаринафина кружили вокруг друг друга, настороженные и натянутые, как тетивы луков.

– Я явился на переговоры, тан-гаринафин льуку, – объявил Фиро. – Что ты хочешь мне сообщить? Полагаю, ты готова незамедлительно сдаться?

Гозтан рассмеялась в ответ:

– Ты, может, и думаешь, что победил, но сердце мое осталось непобежденным.

– Почему? – изумился он.

– Ты постарался измотать наших гаринафинов, чтобы потом напасть на них со свежими силами, но даже так смог достичь лишь равновесия: битва должна была закончиться вничью. Правда, в конце концов мы проиграли, но лишь по той причине, что у тебя имелись в запасе волшебное оружие и другие хитроумные уловки, а вовсе не потому, что вы оказались сильнее или храбрее. Это не честно.

У Фиро от гнева разгорелось лицо.

– Битвы ведутся не только на спинах огнедышащих гаринафинов или на палубах раскачивающихся кораблей. Их ведут также кузнецы, машущие молотами в мастерских, и изобретатели, напрягающие ум в лабораториях. Мы противопоставили силу дара слабости льуку. Что в этом нечестного?

– Мне следовало знать наперед, что отпрыск Дома Одуванчика склонен видеть доблесть в обмане и присваивать себе славу, добытую ценой жизни других людей, – произнесла Гозтан полным презрения голосом. – Как ни крути, ты сын своего отца, а потому воровство и предательство у тебя в крови.

Лицо императора побагровело еще сильнее. Тан льуку явно намекала на два эпизода из истории восхождения его отца, которых Фиро всегда стыдился: на то, как Куни Гару потихоньку захватил Пан, пока Мата Цзинду рисковал жизнью, сдерживая всю мощь империи Ксана на Волчьей Лапе; и на то, как, в бытность уже королем Дасу, он предал Гегемона на берегу Лиру. Фиро считал оба этих события несмываемыми позорными пятнами на репутации династии Одуванчика.

Гозтан, видя, что ему нечего ответить, усилила напор:

– Давай же, командуй: прикажи своим гаринафинам покончить со мной и моими людьми. Спрячься за магией, сотворенной другими, и покрой свое имя взятой взаймы честью и украденной славой. Но это нисколько не поколеблет дух льуку, а сердце мое не примет твоей победы.

У Фиро стало тяжело на душе. Честь и слава – не пустые слова: он вырос на историях об отваге и доблести, и вызов, прозвучавший сейчас в голосе тана-гаринафина, задел в его душе какие-то струны, хотя он и сам толком не смог бы этого объяснить.

– Тогда что же заставит тебя сдаться?

– В старые времена в Дара бытовал обычай решать исход битвы в поединке, не так ли? – сказала Гозтан. – Есть такой обычай и у степных народов.

– Ты вызываешь меня на дуэль? – недоверчиво осведомился Фиро.

– Ну да. А ты никак испугался?

– Но… ты, должно быть, шутишь. Мы же выиграли битву. – Перед глазами Фиро, как наяву, предстало множество мертвых тел, сгинувших в пучине моря под ними, и голос у него стал хриплым. – Только глупец откажется от победы, стоившей такой крови, и поставит все на кон ради изжившего себя ритуала.

– Ты неправильно меня понял. – Гозтан покачала головой. – Поединок не может изменить то, что произошло на поле боя, но он меняет сердца как побежденного, так и победителя. Если верх возьмешь ты, я сдамся без дальнейшего сопротивления, будучи убеждена в твоем превосходстве. Но если победу одержу я, ты отошлешь меня и моих воинов на плотах домой, чтобы мы могли жить и сражаться дальше, а мы оставим дара все наши корабли и оружие в качестве трофеев.

Фиро охватил жар, как если бы по жилам у него вместо крови вдруг потекла лава. Он чувствовал, что превращается в персонажа своих мальчишеских грез, в героя, никогда не берущего взаймы честь и не ворующего чужую славу, – в великого генерала Ксаны Танно Намена, в несравненного Гегемона Мату Цзинду, в непобедимую Гин Мадзоти.

– Я согласен, – торжественно произнес он.

– Тогда давай сразимся завтра поутру, пусть наши скакуны отдохнут.

Генералы и военные наблюдатели яростно воспротивились идее Фиро.

– Ренга, вы же обещали мне и Тану Каруконо, что не вступите в бой и не станете подвергать риску собственную жизнь! – бушевал Пума Йему. – Вы обещали прислушаться к нашим советам!

Фиро старался убедить всех, что поединок – это способ обеспечить победу, не теряя больше жизней, что он станет основанием для окончательного освобождения Руи и Дасу.

– Даже если вы победите, как можно полагаться на слово льуку?

Фиро пытался объяснить советникам, что риск в данном случае оправдан, что он принял разумное решение, продиктованное стратегической необходимостью.

– Не подобает императору размахивать мечом и летать на огнедышащем звере, будто какому-нибудь простолюдину или разбойнику! – негодовал Ки Атен, которого выпустили наконец из каюты, потому как Фиро полагал, что наблюдателю вряд ли удастся разрушить его дальнейшие планы. – Императору Дара следует взять за образец тех мудрых правителей, о которых говорил Кон Фиджи: уравновешенных и добросердечных, предпочитающих писчий нож из слоновой кости бронзовому клинку мясника!

Фиро хотел было в ответ процитировать Ки Атену другие строки из Кона Фиджи, где тот утверждал, что завоевать сердце врага важнее, чем просто победить его на поле боя, но передумал, ибо уже слишком устал от бесплодных дебатов. Он просто мотнул головой, и стражники уволокли стенающего военного наблюдателя прочь.

Впрочем, в глубине души Фиро прекрасно понимал, что ни один из приведенных им аргументов не имеет значения. Молодой император руководствовался сейчас не доводами разума, но чувствами и интуицией, действовал под влиянием порыва. Отец не смог одолеть Гегемона в честном бою, но зато он добровольно сошел с «Величия королей», чтобы спасти жизни своих подданных. Тетушка Гин одержала множество побед благодаря хитрости и обману, а также оружию, изобретенному другими талантливыми людьми, но героически погибла, сойдясь в смертельном поединке с пэкьу Тенрьо на палубе горящего корабля.

Как может он быть правителем, не подвергая риску собственную жизнь? Какое право он имеет посылать на смерть своих солдат, не будучи готов и сам присоединиться к ним? В конце концов, не это ли имели в виду моралисты, призывая выложить «зубы на доску»? Разве не является сие краеугольным камнем мутагэ?

Отец всегда внушал Фиро, что жить нужно интересно, а мать учила его доверять интуиции. Сделав все ходы, он все-таки должен был совершить еще один бросок костей, дабы испытать себя и проверить, что ему противостоит честный соперник.

Фиро поднял На-ароэнну, ощущая тяжесть этого легендарного, не знающего себе равных меча, и вновь прочитал надпись на клинке:

Плачь не о том, что коротки дни, А о том, что без славы проходят они. Там, где сомненьям конец, зарождается храбрость. Пусть каждый день твой отныне днем станет сраженья…

– Я не смогу стать достойным императором Дара, если откажусь от поединка, – объявил он собравшимся генералам и советникам.

И вот, на следующее утро, когда лучи солнца озарили место состоявшегося накануне побоища, в каждом из вражеских лагерей поднялось в воздух по гаринафину. Первый был пестрым и морщинистым от старости, а второй – еще совсем юным, с не оформившимися до конца рогами. Каждым крылатым скакуном управлял один лишь наездник, без команды, что вполне соответствовало древнему ритуалу, обретшему новую жизнь.

Среди степных народов бытовал обычай: когда два великих вождя устраивают поединок на гаринафинах, они сражаются одни. Победа достигается ловкостью и отвагой, соперники стараются выбить друг друга из седла или испепелить точно направленным языком огненного дыхания. Выживали после подобных дуэлей немногие, и отчасти это стало причиной того, что они вышли из употребления. Даже Тенрьо Роатан, будучи человеком очень гордым и храбрым, ни разу не участвовал в такой схватке.

Но в этот день, в тысячах миль от страны Укьу-Гондэ, древний обычай вновь возродился. Пока армии Укьу-Тааса и Дара в благоговейном молчании наблюдали за происходящим, Гозтан и Фиро кружили, пикировали, набирали высоту, нападали, уклонялись и наносили ответные удары; гаринафины рвали друг друга зубами и когтями, дышали огнем…

Вот как описали бы этот поединок сказители:

Оба от схватки изрядно бойца притомились. Так же отличны они, как огонь от воды Или как жемчуг блестящий от крови граната, Но оба они – воплощение славы и чести.

Мчится один, как комета, летящая с неба; Другой же всплывает, как крубен из Тацзу чертогов. Пламя метает один, как копье Фитовэо, Другой уклоняется ловко, подобно Диасе.

Скорость одержит ли верх над упорством? Иль сила положит конец хитроумным уловкам? А может, все будет иначе? Молча взирают на схватку ту боги, Не зная, к кому же склониться.

Не ведает На-ароэнна сомнений в господстве, Гаслира-сата не свыкнется с пиршеством мирным. Хотя эти двое сошлись на арене, Презренья исполнившись к смерти, Из боя обратно один лишь вернется С дыханьем в груди и с трепещущим сердцем.

Вспомнив все то, чему учили его Офлуро и Сока, призвав на помощь все свои навыки, приобретенные за долгие годы тренировок, Фиро выписывал фигуры высшего пилотажа, на которые раньше не считал себя способным. Никогда прежде не ощущал он такого единения с Гинки: она словно бы стала частью его, а он – ее. Вскидывая На-ароэнну, чтобы отразить нависший коготь гаринафина или рубануть Гозтан, пока они проносились друг мимо друга на немыслимой скорости, Фиро разделял восторг, который испытывал Мата Цзинду во время дуэлей на воздушных змеях над Дзуди. Теперь он понял наконец, что чувствовал Луан Цзиаджи, когда направлялся к процессии Мапидэрэ.

Гозтан, вопреки грузу прожитых лет, сражалась так, как способны не многие молодые. Здесь, на спине своего верного старого скакуна, она впервые со дня прибытия в Дара ощутила себя свободной. Угодливое нытье Ноды Ми, безумные расправы Кутанрово, неприемлемые компромиссы Танванаки, внутренние терзания и сомнения в правоте своего дела – все это осталось где-то далеко позади. Она была чистокровной льуку, воплощением духа выживания вопреки всему, символом очага своего родного племени, его движения и дыхания.

Не раз и не два оба участника поединка находились буквально на волосок от того, чтобы сгореть в пламени или упасть на землю, но в последний миг умелый маневр скакуна или стремительный бросок, позволявший переместить тело по сетке на другую сторону, спасали их. Сцеплялись когти и крылья, кость ударялась о сталь. Гаринафины и всадники были покрыты кровоточащими ранами и ожогами. Воины с той и с другой стороны поочередно разражались криками, завороженные происходящей в воздухе демонстрацией силы и доблести.

Противники вели бой с утра до полудня, затем по взаимному соглашению сделали перерыв, после чего сошлись снова и бились до тех пор, пока солнце не склонилось к закату.

Фиро положил На-ароэнну поперек седла, Гозтан пристроила Гаслира-сату на бедре. Два взмокших от пота наездника, уставшие ничуть не меньше, чем их изможденные скакуны, снова начали переговоры.

– Продолжим завтра утром? – спросила Гозтан. В голосе ее слышалось уважение.

Фиро уложил меч понадежнее, отпустил поводья, поднял руки и скрестил их в запястьях в традиционном приветствии льуку:

– Почту за честь сразиться с тобой снова.

Оправившись от мимолетного изумления, Гозтан сунула боевой топор за спину, отпустила поводья и отсалютовала ему в ответ…

– Что ты затеваешь, Тацзу?

– Делаю ход событий более интересным, разумеется. Примите это… как дань уважения нашему отсутствующему брату.

С течением времени у орлов, что обитали на острове Полумесяца, развился вкус к сочному мясу черепах, ползающих по каменистым пляжам. Однако деликатес был спрятан под прочным панцирем, который не могли пробить ни клюв, ни когти. Чтобы полакомиться, птицам пришлось научиться новому способу охоты: уронив добычу с большой высоты, хищник раскалывал твердый панцирь и добирался до нежной плоти.

Один такой орел как раз кружил сейчас над островом, держа в когтях черепаху.

Последние несколько дней на острове выдались для орла беспокойными: какие-то диковинные твари – изрыгающие дым, дышащие огнем, вздымающие ветер и беспрестанно кричащие – вздумали сражаться близ его дома, заставив всех обитателей джунглей и побережья попрятаться кто куда. Орел и сам скрывался, пока голод не заставил его выйти из убежища.

Птица намеревалась взлететь выше облаков, подальше от суматохи, бросить черепаху на береговые скалы и насладиться долгожданным яством. Но пока она махала крыльями, набирая высоту, полоска облака перед нею вдруг словно бы сгустилась и обрела очертания акулы.

Орел испуганно шарахнулся в сторону и выронил добычу.

Переворачиваясь, черепаха полетела вниз и врезалась прямо в левый глаз Сафину, скакуну Гозтан.

Тот замычал от неожиданности, мотнул головой, резко дернулся и выбросил наездницу из седла. Наблюдающие за поединком воины обеих сторон издали тревожные возгласы, когда тан-гаринафин полетела в море, беспомощно болтая руками и ногами. Сафин, наполовину ослепший и сбитый с толку, бестолково махал крыльями, не понимая, что произошло и что надо делать.

Фиро схватил поводья Гинки и пятками ударил ее по плечам.

– Пошла! Пошла! – вскричал он, вспомнив про маневр под названием «нырок Пэа».

Было время отлива. Падающая женщина и пикирующий гаринафин мчались к наполовину погруженному в воду рифу, и как раз в тот момент, когда тело Гозтан должно было уже разбиться о зазубренные скалы, Гинки вытянула шею и прервала падение тана. Фиро ухватил ее за талию и крепко прижал к хребту Гинки, после чего самка гаринафина с силой ударила крыльями, вышла из пике и набрала безопасную высоту.

Волны внизу бились о скалы, а над головой сгустились облака, как будто боги держали между собой совет.

– Спасибо, – сказала Гозтан, отдышавшись. – Но почему ты решил спасти меня? Ведь ты мог победить, ничего не делая, просто позволив мне упасть в море. Все расценили бы это как божественное знамение.

Фиро посмотрел в глаза гордой женщине льуку. На какой-то миг он снова превратился в юнца, который, уютно устроившись в чайном доме между Рата-тикой и Тото-тикой, с широко распахнутыми глазами слушает повесть сказителя о легендарных героях.

– Нельзя, чтобы жизнь великой воительницы оборвалась по воле слепого случая, – ответил он. – Пусть мир несправедлив, наш долг исправлять это по мере сил.

Гозтан улыбнулась:

– Ты одержал верх, император Монадэту. Теперь мое сердце более не противится твоей победе.

Глубоко в темном трюме города-корабля перешептывались между собой туземные рабы из Укьу-Тааса. То были не горячие головы, поступившие на службу к льуку ради острых ощущений или материальной выгоды, и не перебежчики, решившие разделить судьбу с захватчиками, и не фанатики с затуманенным мозгом, убежденные, что дело их хозяев правое.

То были простые крестьяне, которых насильно заставили работать на завоевателей: орудовать веслами, сгребать гаринафиний навоз и удовлетворять все прихоти и желания льуку. Они повиновались, потому что их родные, будучи взятыми в заложники, сидели в ямах смерти на Руи и Дасу. Эти люди не читали книг мудрецов ано, не рассуждали о чести и славе, не понимали, что значит слово «мутагэ». Все, чего им хотелось, – это выжить и вернуться к своим близким.

– Почему льуку празднуют?

– Потому что они сдались и теперь не умрут.

– Так, выходит, мы направляемся домой?

– Да.

– А что станется с нашими господами?

– Им ничего не будет. Они ведь льуку.

– А с нами?

– Нас обвинят в поражении, и наши семьи казнят вместе с нами. Так сказала тан Кутанрово.

– Тогда что же нам делать?

– Спасать свои семьи.

Переправляясь на берег в шлюпках, воины-льуку и туземцы из вспомогательных отрядов оставляли оружие на городах-кораблях. Настроение среди захватчиков царило подавленное, но отнюдь не похоронное. Да, они проиграли, это верно, но их, по крайней мере, не убьют и не обратят в рабство. Иные утешали себя мыслью, что дара-рааки победили, только переняв военные методы льуку, а стало быть, в некотором смысле дух льуку все-таки восторжествовал.

Пума Йему привел свою эскадру, чтобы принять города-корабли. Матросы и морские пехотинцы карабкались по веревочным трапам, словно взбираясь по ветвям лиан на высокие утесы. Даже спустя десятилетия этот памятник инженерной мысли, образчик гигантомании эпохи Мапидэрэ, внушал благоговейные чувства.

Но не успел десант добраться до палуб, как из трюмов судов хлынули туземные невольники с островов Руи и Дасу. Исхудавшие, грязные, в лохмотьях, они схватили брошенное льуку оружие и бросились к планширям, скидывая абордажные команды вниз, как будто обороняли городские стены. Некоторые моряки и пехотинцы не могли удержаться и падали, разбиваясь насмерть. Остальные поползли по трапам обратно.

Фиро, который наблюдал за происходящим с вершины утеса на мысу, резко повернулся к Гозтан.

– Никак засада? – Он выхватил из ножен На-ароэнну.

Гозтан покачала головой, глядя императору прямо в глаза:

– Это туземцы. Все льуку уже на берегу. Мы ничего подобного не планировали и не в силах приказывать им.

– Но почему они так странно себя ведут? – изумился молодой император. – Это же наши люди! Мы сражаемся ради того, чтобы освободить их.

Гозтан вздохнула. Пока наездники из отряда Фиро взбирались на гаринафинов, а эскадра Пумы Йему оттягивалась назад, взбунтовавшиеся рабы подожгли города-корабли.

С объятых пламенем судов слабо доносился по волнам хор голосов:

– Тен дьудьу купэруна? Льуку кьо! Тен дьудьу купэруна? Укьу кьо!

– Они полагают, что если позволят освободить себя, то мы по возвращении в Укьу-Тааса жестоко расправимся с их семьями, – пояснила Гозтан. – И надеются, что если станут сопротивляться до последнего, то их близких, может быть, помилуют. Если я доложу об их подвиге Танванаки и Кутанрово.

Однако не все невольники присоединились к хору. Кое-кто, не веря, что льуку сдержат слово и пощадят их семьи за преданность, сражался против мятежников. Другие же, считая, что вину на них возложат в любом случае, в отчаянии прыгали за борт, чтобы ждать встречи с близкими на другом берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает. Но слепо цепляющихся за надежду оказалось больше, и они отказывались сдаваться, даже сгорая в огне, принося бессмысленную жертву обреченному делу льуку.

На-ароэнна с глухим стуком упала на землю, когда Фиро закрыл лицо ладонями и разрыдался.

Гаринафины бессильно кружили над пылающими городами-кораблями, флот дара издали наблюдал за объятыми пламенем островами из дерева, льуку стояли ровными рядами на берегу и мрачно взирали на погребальные костры в море.

– Боюсь, ты просто не представляешь себе, что такое жизнь в Укьу-Тааса… – промолвила Гозтан, обращаясь к Фиро.

Неделю спустя

Когда на горизонте показалась громада пика Тенрьо (такое новое имя дала Кутанрово горе Киджи), льуку на плотах разразились радостными криками. Не один день провели они в море, и многие уже потеряли надежду пережить опасное путешествие.

С трудом поднявшись на ноги, Гозтан стала с жадностью вглядываться в даль.

«А вот и дом. Наконец-то я дома».

Но она понимала, что прибытие на Руи станет лишь первым шагом нового, еще более трудного путешествия. Она обещала выступить посланцем Фиро в Укьу-Тааса, начать переговоры о полной капитуляции льуку.

«Достаточно уже совершено зла именем нашего народа. Пора положить этому конец. Довольно проливать кровь во славу духа льуку».

Гозтан знала, что позади разномастной флотилии плотов, везущих льуку, которые уцелели в битве возле острова Полумесяца, следует флот вторжения Фиро. Несколько городов-кораблей, переживших мятеж рабов, везли теперь его гаринафинов, запасы продовольствия и войско. Впервые за последнее десятилетие флот Дара вернулся, чтобы взять то, что принадлежало ему по праву.

– Но как нам убедить тана Кутанрово и ее воинов? – спросил один из танов. – Как можем мы быть уверены, что император Дара не перебьет всех льуку, даже если пэкьу Танванаки согласится сдаться?

– Я сразилась с ним, чтобы узнать его, – ответила Гозтан. – Этому человеку можно доверять, ибо у него душа льуку.