У берегов Руи, близ Крифи, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы
Фиро еще раз перечитал послание из Пана.
– Это, должно быть, ошибка, – сказал Пума Йему. – О каком перемирии может идти речь?
– Видимо, льуку, воспользовавшись полученной передышкой, у меня за спиной послали делегацию в Пан.
– Но почему?
Фиро расхаживал по шканцам города-корабля.
– Принесите мой походный стол для письма. Я обращусь к Дзоми Кидосу за разъяснениями. Мне нужно знать, что там наврали льуку. Еще не поздно исправить ситуацию.
Тут подбежал адъютант и доложил:
– Ренга, посол императрицы сообщил всем военным наблюдателям о заключении перемирия. Среди солдат и офицеров царит смятение.
Фиро вздохнул и распорядился:
– Немедленно вызвать на совещание всех командиров и наблюдателей. Нельзя допустить падения боевого духа.
– Что это? – спросил Пума Йему, указывая на приближающийся с юга воздушный корабль.
– Похоже на еще одно имперское посыльное судно. Быть может, что-то прояснится.
– Лично я в этом сильно сомневаюсь, – сказал Пума Йему, качая головой. Грива седых волос и белая как снег борода придавали ему сходство с летящим по ветру зонтиком одуванчика.
Тем временем в Пане
Дзоми никак не удавалось сосредоточиться.
Пока Кого Йелу сочинял от имени императрицы Джиа манифест, извещающий народ Дара о временном перемирии с льуку, Дзоми Кидосу в преддверии нового мирного договора, который вскоре предполагалось заключить, велела подготовить исчерпывающее досье. Она собирала выдержки из последних докладов «предусмотрительных» о положении в Неосвобожденном Дара (сведения эти были основаны на допросах беглецов, разведданных, полученных от пиратов, и наблюдениях Фиро во время битвы возле острова Полумесяца) и прикидывала, как все это можно обратить в свою пользу.
Сами по себе переговоры с льуку уже воспринимались как полное и безоговорочное поражение. Ей оставалось только догадываться, что испытает Фиро, когда эти новости дойдут до него. Стоило ли ради подобного исхода прилагать такое количество усилий и приносить столько жертв?
Взбешенная данным ей поручением, Дзоми также без конца отвлекалась, вспоминая о странном поведении императрицы Джиа во время приема Ноды Ми и последующих дебатов Тайного совета.
Аргументы премьер-министра звучали убедительно, но секретарь предусмотрительности не могла отделаться от мысли, что между ним и Джиа существует некое тайное соглашение.
«Что имела в виду императрица, говоря о склонности пускать в ход Милость Королей? И что за имение купил некогда на Руи Кого Йелу?»
Их обмен репликами казался Дзоми лишенным смысла, и в конце концов она выбросила эти мысли из головы. Сейчас не время для сомнений, нужно разобраться с донесениями. Перемирие уже заключили, от этого никуда не денешься. Если она хочет, чтобы отдавшие жизни солдаты Фиро погибли не напрасно, следует извлечь из предстоящей сделки как можно больше.
Поскольку Гори Рути и госпожа Раги имели опыт общения с льуку, их избрали в качестве главных переговорщиков. Джиа уполномочила послов пообещать льуку еще большую дань, чем они получали до войны. В качестве ответной услуги регент рассчитывала выторговать некие уступки в пользу жителей Руи и Дасу: открытие регулярного пассажирского и грузового сообщения, чтобы разделенные вторжением льуку семьи могли навещать друг друга; организацию постоянных дипломатических представительств в Укьу-Тааса; предоставление чиновникам из Дара права посещать оккупированные острова с целью проверки, как обращаются с коренным населением и с детьми из смешанных семей льуку и дара; налаживание культурного обмена; возможно, даже совместное использование с целью рыболовства морских вод между двумя государствами.
Более значительные требования, такие как освобождение какой-либо части порабощенного населения или прекращение бесконтрольных убийств туземцев, даже не выдвигались. Льуку все равно никогда на такое не пойдут.
Сколь бы незначительны ни были ожидаемые уступки, Дзоми видела их потенциал. Стоит Танванаки согласиться хотя бы на часть из них, как «предусмотрительные» получат намного больше возможностей добывать информацию в Неосвобожденном Дара, этой, по сути, крепости. В воображении Дзоми по морю вокруг Руи и Дасу проходила светящаяся линия, заключающая оба острова в непроницаемое кольцо.
«Постой-ка, – сказала она себе. – Кольцо. Так, минуточку».
Перед глазами вдруг ни с того ни с сего предстала недавняя сцена: Нода Ми сидит в позе геюпа посреди Большого зала для приемов. Посланник льуку вроде бы уверен в себе, но его нервозность выдает то, что он покачивается взад и вперед и двигает по полу руками, очерчивая круг. Тогда Дзоми решила, что Нода делает это бессознательно, испытывая что-то вроде нервного тика.
А затем он поднял глаза на императрицу Джиа. Их взгляды встретились. Волновался ли Нода Ми насчет того, как воспримет регент машину смерти, нарисованную на шелковой материи? Нет, он наверняка знал, что императрицу такими угрозами не проймешь: Джиа была спокойна и холодна, картина явно ее не испугала.
«Нет, кольцо тут ни при чем, и хватит уже прокручивать все в голове».
Дзоми усилием воли вернулась к настоящему. У нее есть неотложная работа: Гори Рути и госпожу Раги следует подготовить к переговорам так, чтобы их позиции были максимально сильными.
Хорошо, что еще можно выторговать у Танванаки? Дзоми надеялась, хотя возможность эта и казалась ей весьма призрачной, договориться о взаимном сокращении армии и флота (с учетом того, что все льуку – воины, это соглашение трудно будет осуществить), а также ввести лимит на поголовье гаринафинов, который каждая из сторон не имеет права превышать. В обмен Дара готов был предоставить Укьу-Тааса дальнейшие экономические льготы: поставки зерна, овощей и фруктов, а также мануфактуры свыше уже установленного объема дани; ну и еще, возможно, предложить помощь специалистов по земледелию, ткацкому делу, ирригации, а также представителей иных мирных профессий. Расчет строился на том, что, вкусив выгоду от этих знаний, льуку со временем станут менее воинственными. Секретарь предусмотрительности прекрасно понимала, что особо уповать на это не следует, но попытаться все-таки стоило.
Писчий нож из слоновой кости, который Дзоми держала в руке, яростно вгрызался в кубики воска, с трудом поспевая за ее мыслью. Время от времени она останавливалась, чтобы подержать над жаровней особый нагревательный камень, вдыхая запах ароматизированного орхидеей высококачественного воска из Мюнинга, после чего выводила на шелковом свитке еще одну колонку идеальных квадратиков.
Хотя Дзоми и стремилась к повсеместному внедрению алфавита зиндари, приходилось признать, что сама она предпочитает писать логограммами. Классический ано был языком звучным, элегантным, каждая фраза укладывалась в формы, отточенные мыслями, которые на протяжении тысячи лет высказывались в диалогах целыми поколениями мудрецов. Луан Цзиаджи любил повторять, что логограммы – это машины для оформления идей, и никогда Дзоми не ощущала справедливость этого определения так ясно, как в те моменты, когда перелагала свои мысли на язык четко составленных логограмм.
«По меньшей мере одной из уступок может стать освобождение ученых, заключенных в тюрьму без явных признаков измены. При условии, что они еще живы».
Дзоми написала логограмму «заключенный», состоящую из стилизованной фигуры «человек» в центре с кольцеобразной стеной вокруг. В официальном начертании сублогограмма «человек» упрощалась обычно до пары шагающих ног, но Дзоми, учившаяся письму у Луана Цзиаджи, всегда следовала усвоенной от мастера практике. Поэтому ее сублогограмма представляла собой полноценную фигуру, сидящую на полу, скрестив ноги, в позе, очень напоминавшей геюпа.
Дзоми улыбнулась, припомнив, как объяснил Луан Цзиаджи свою прихоть.
«Я пишу так, чтобы почтить одного старого друга, у которого есть множество интересных идей, – сказал Луан. – Он полагает, что вечно стоять утомительно, а потому лучше сидеть, даже на логограмме».
«Быть может, ваш друг просто лентяй», – предположила Дзоми Кидосу, в силу юного возраста задиристая и уверенная, что знает ответы на все вопросы.
«Ты не первая, кто называет его лентяем. – Луан Цзиаджи хмыкнул. – Но чтобы начертить сидящую фигуру, требуется совершить больше движений ножом, нежели для изображения пары идущих ног. Так что ленью это не объяснишь».
«Тогда почему он так странно пишет? Просто чтобы отличаться от остальных?» – Дзоми раздражало стремление каждого великого ученого заиметь собственное начертание ряда логограмм – нет бы подумать об учениках, которым потом предстоит читать их книги! По мнению Дзоми, проведенная Мапидэрэ стандартизация логограмм ано была самым полезным из его деяний.
«Нет, причина совсем в другом, – возразил Луан Цзиаджи, и лицо его омрачилось. – Дело в том, что во время правления Мапидэрэ моему другу приходилось надзирать за заключенными. Он писал так эту логограмму, дабы напомнить самому себе, что на его попечении находятся люди, заслуживающие доброты и сострадания».
«Ой, – смущенно промолвила Дзоми. – Тогда… тогда я тоже стану так писать. Судя по всему, ваш друг не только умеет взвешивать рыбу, но он еще и хороший человек».
«Он был бы рад это слышать».
Как же ей не хватало учителя: его мудрости и доброты, его открытости вселенной. Глядя на логограмму, Дзоми немного помедлила и смахнула слезу.
И замерла, когда холодок пробежал у нее по позвоночнику. В ее занятом логограммами мозгу возник образ Ноды Ми, сидящего на полу Большого зала для приемов в позе геюпа и очерчивающего вокруг себя кольцо.
Императрица Джиа расценила длинную речь посланника о доблестных льуку как всего лишь дымовую завесу. Дебаты в Тайном совете сосредоточились на страшной машине, изображенной на куске шелка.
Но что, если все обстоит как раз наоборот? А вдруг шелковый лоскут – это и есть дымовая завеса, а реальное послание Нода Ми передал через шарады в виде изображаемых им самим логограмм?
Этот особый способ начертания логограммы «заключенный» стал популярным в Дара после смерти императора Рагина, потому что именно так писал ее он сам. Но у Ноды Ми, прожившего последние десять лет в Неосвобожденном Дара, причины писать так не имелось. Должно быть, таким образом он намеренно посылал сообщение кому-то из присутствующих в Большом зале для приемов. Кому-то, для кого этот способ начертания имеет особое значение. Например, жене человека, некогда надзиравшего за заключенными.
Дзоми припомнила, как Нода Ми, сидя напротив императрицы, старался встретиться с ней взглядом.
Быть может, дух умершего учителя в очередной раз старается ей помочь? Дзоми встала из-за стола, позабыв про шелковый свиток, на котором записывала рекомендации для Гори и Раги.
Ей требовалось с кем-то поговорить, и во всем дворце был только один человек, которому она могла доверять.
Тем временем у берегов Руи, близ Крифи
– Ренга, – произнес Пума Йему. – Лично я решительно отказываюсь в это поверить. Должно быть, произошла какая-то досадная ошибка!
Фиро стоял на носу города-корабля, лицом к своим офицерам и военным наблюдателям. Гори Рути и госпожа Раги, посланники императрицы, привезли Фиро приказ немедленно сложить с себя командование армией и отдать Джиа свою печать.
– Да какая уж там ошибка, – возразил Ки Атен. – Императрица на протяжении короткого времени отправила один за другим семь посыльных воздушных кораблей, все с требованием прекратить военные действия и с подтверждением полномочий госпожи Раги и ее супруга. Она явно недовольна тем, что здесь творится.
– Но откуда регенту знать, что тут на самом деле происходит? – не сдавался Пума. – Точка зрения полководца на поле боя куда более соответствует истине, нежели догадки чиновников, находящихся далеко в столице, за тысячи миль отсюда! Нам следует довести дело до победного конца, иначе мы предадим память наших павших товарищей, которые принесли себя в жертву.
– Ваши слова равносильны государственной измене! – выкрикнул Ки Атен. – Приказ императрицы, который доставили Гори Рути и госпожа Раги, предельно ясен: мы обязаны немедленно прекратить военные действия и позволить послам начать мирные переговоры.
– Измена – это позволить адмиралу Каруконо умереть зря! Слыханное ли дело – сдаваться, когда ты попираешь пятой шею врага? Нельзя позволить льуку вырвать победу прямо у нас из-под носа!
Фиро лишь молча стоял и переводил взгляд со своих командиров на военных наблюдателей и обратно. Он знал, что императрицу Джиа никогда не вдохновляла идея вторжения на покоренные острова, но ему и в голову не могло прийти, что она остановит его сейчас, на самом пороге освобождения Руи и Дасу. При всей своей нелюбви к государыне-тетушке, молодой император искренне верил, что в душе она превыше всего ставит интересы народа Дара.
Фиро обратился за разъяснениями к Дзоми, но она до сих пор так и не прислала ответа. Ему нужно затянуть церемонии здесь, дать ей необходимое время.
Он вскинул руки, успокаивая возбужденно галдящих военных и наблюдателей:
– Позвольте мне поговорить с императорскими послами наедине. Быть может, у регента есть какие-то планы, не очевидные из ее официальных распоряжений.
Тем временем в Пане
Дзоми схватила кусок шелка и начала лепить на него квадратики воска. Шаг за шагом разгадывая шараду, она при помощи костяного писчего ножа переводила в логограммы последовательность действий Ноды Ми.
– Вы только посмотрите, что получилось! – воскликнула секретарь предусмотрительности, указывая на маленький столик. – Это же не что иное, как логограмма «заключенный»!
Вид у сидевшей напротив нее госпожи Сото был задумчивый.
– Полагаете, я напридумывала лишнего? – спросила Дзоми не без трепета.
– Пока не знаю, – ответила пожилая женщина. – Я при дворе дольше тебя и давно убедилась, что здесь буквально каждый разговор, даже замаскированный под беседу о погоде, представляет собой загадку, обернутую в тайну и спрятанную за шарадой. Может, ты и права, а может быть, ведешь погоню за призраком.
– Мне нужна ваша помощь, – сказала Дзоми. – Я просто не знаю… к кому еще обратиться.
Сото кивнула. Этот двор был двором Джиа, но Сото любила Фиро как родного сына. Секретарь предусмотрительности могла поделиться своими подозрениями только с тем, кто способен пойти против императрицы ради блага императора.
– Такой была первая логограмма, – произнесла Дзоми, а после короткой паузы, потребовавшейся для того, чтобы собраться с мыслями, продолжила: – Когда Нода Ми во второй раз посмотрел на Джиа, то указал на нее, на себя, а потом на обрамленное кру'гом место, которое оставил.
Она кропотливо вырезала на новом куске воска две сидящие фигурки.
– Вот тут-то я и зашла в тупик. Какую логограмму имел в виду Нода Ми? «Близнецы»? «Удвоение»? «Дружба»? Мне никак не удается определить, что он использовал в качестве модификатора мотива, дабы сузить семантическое значение. Ох, я чувствую себя полной дурой.
Хотя Дзоми преуспела в изучении классиков ано, к логограммам она пришла поздно, уже подростком, и осваивала их во время путешествий по Дара. Во многих смыслах, как справедливо указывала императрица, Дзоми оставалась чужаком для привилегированной культуры грамотеев. Она не росла среди насыщенных логограммами игрушек и не посещала вечеринок для избранных, где ученые придумывали шарады и загадки, чтобы развлечь друг друга и продемонстрировать собственную эрудицию. Будучи в настоящий момент одним из самых могущественных министров Дара, Дзоми Кидосу остро ощущала некоторую ущербность, ибо происходила из семьи бедных крестьян. Да уж, некоторые вещи со счетов не сбросишь.
Глядя на восковые квадратики, госпожа Сото призадумалась.
– Не суди себя строго, – ласково сказала она. – Хитрые загадки в конечном счете не что иное, как сложно устроенный механизм, и они непременно раскроются перед острым умом, руководимым настойчивостью. Помни, что Нода Ми сам не из шибко образованных, поэтому наверняка он проконсультировался с кем-то из премудрых книжников, сотрудничающих с льуку. Ну а поскольку он просто заучил все наизусть и выполнял действия, срежиссированные другими людьми, то это выглядело неуклюже и неестественно. Припомни в подробностях все, что Нода Ми делал и говорил на той встрече.
– Попробую, – кивнула Дзоми, приободренная поддержкой Сото. Закрыв глаза, она постаралась вызвать в памяти сцену в Большом зале для приемов. – Вот Айя угрожающе приближается к Ноде. Он встает, указывает на место, где сидел, и говорит принцессе: «Представьте себе, будто этот земельный участок – Укьу-Тааса». Но почему земельный участок, если он чертил на полу?
Сото кивнула:
– Отсюда единственное толкование: обведенная кругом земля представляет собой не обнесенную стеной крепость, но просто «державу» или «королевство».
– Отлично. – Дзоми подправила восковой блок писчим ножом. – Поглядев на императрицу во второй раз, Нода пригласил ее «сесть вместе» с ним внутри круга и «обсудить пути мирного решения конфликта, как это принято между цивилизованными людьми».
Обе женщины поочередно передавали друг другу писчий нож, пробуя различные комбинации семантических корней и модификаторов мотива. Однако у них ничего толком не получалось.
Сото распрямила ноги в позе такридо и помассировала икры.
– Прости, я так долго сидела, что ноги уже начали затекать, – пояснила она, а потом встала на колени и потянула спину. – Возраст не знает пощады…
– Вот оно! – Дзоми распрямилась, глаза ее возбужденно блеснули. – Когда два дипломата ведут переговоры, они, скорее всего, будут сидеть в мипа рари, позе более официальной и «цивилизованной».
Она быстро вырезала две сидящие друг напротив друга на коленях фигуры над семантическим корнем «земля». Получилась логограмма, обозначающая «соревнование» или «игра».
– Может, Нода говорил о соперничестве между льуку и дара? – с надеждой спросила Дзоми.
Сото покачала головой:
– Мне кажется, мы до сих пор так и не ухватили суть.
Дзоми зажмурила глаза и сжала кулаки.
«Думай! Думай!» – приказала она себе.
– Что сказал Нода после того, как пригласил императрицу сесть и начать переговоры? – осведомилась Сото.
– «И давайте оставим оружие стоять неиспользованным вне этих переговоров», – процитировала Дзоми. – Знаете, мне еще тогда эта фраза показалась какой-то вычурной. Ну кто так выражается?
Сото взяла у нее писчий нож:
– «Оружие», которое было у Айи, – это не оружие вовсе, а церемониальный жезл… известный также как знамя или штандарт.
Она добавила к уже вырезанному Дзоми собранию новую сублогограмму.
– Как тебе известно, этот символ используется как модификатор мотива во многих логограммах, имеющих отношение к управлению, администрации и прочему, – размышляла вслух Сото. – Это стилизованное изображение боевого флага, который древние герои ано помещали на колеснице, идя в битву, чтобы вдохновить своих воинов и воззвать к помощи богов.
Они посмотрели на новую составную логограмму в центре стола, а потом переглянулись и одновременно кивнули. Это было верное решение. Все части сошлись.
Модификатор мотива, как правило, менял значение базовой логограммы метафорически. Логограмма «соревнование», модифицированная «церемониальным штандартом», приобретала смысл «завоевывающий (или завоевавший) расположение богов».
Или, если произнести это слово на классическом ано, «ренга».
Это уважительное обращение к императору брало начало от классической фразы, описывающей древнего героя, победившего на атлетических состязаниях в честь богов Дара. А еще это был титул, которым Нода Ми подчеркнуто избегал называть императрицу Джиа.
– «Пленник» и «ренга» – вот, стало быть, какое послание пытался передать Нода Ми? – Дзоми сдвинула брови. Пусть и решив еще одну часть головоломки, они, похоже, так и не добрались до окончательной разгадки.
– Был еще один раз, когда Нода встретился глазами с императрицей, – напомнила Сото.
Это произошло после завершения аудиенции, когда посла льуку уже отпустили. Он тогда поднял над головой обернутую в ткань нефритовую табличку и, пятясь, удалялся от Джиа.
Дзоми накапала из воска еще один блок и вырезала внизу фигуру стоящего человека. Наверху она поместила сублогограмму, обозначающую кусок ткани, а затем логограмму «нефрит».
– Никак не могу распознать… – промолвила она нерешительно.
– Ты забываешь, что Нода все время шел задом наперед, – заметила Сото, взяла нож и добавила модификатор мотива «(обратиться) прочь».
От дерзости послания Ноды Ми у женщин перехватило дыхание. Они смотрели на логограмму «отречение».
Теперь можно было подвести итог. Через цепочку шарад Нода обрисовал Джиа свое видение будущего, которое в переложении можно было истолковать следующим образом:
«Победа Фиро над льуку приведет к колоссальному росту авторитета императора. Представьте его триумфально шествующим по Пану во главе полностью преданной ему армии. Да после такого у вас, императрица Джиа, регент Дара, просто-напросто не останется никакого иного пути, кроме как отречься от престола. Затем Фиро отправит вас в заключение, дабы отомстить за все те долгие годы, когда вы не давали молодому императору взойти на трон, который принадлежал ему по праву».
Дзоми посмотрела на Сото:
– Можем мы быть уверены, что это так?
Сото покачала головой:
– Мы с тобой громоздили одну догадку на другую и толковали все, исходя лишь из туманных намеков. Разумеется, мы не можем быть уверены. Но похоже, все сходится, некоторые действия Ноды Ми подтверждают наши домыслы.
Дзоми кивнула:
– Тот шаг, когда он пригласил императрицу усесться внутри «тюрьмы»…
– Или то, как он подчеркнул, что победа и флот принадлежат Фиро, а не ей…
– Или как намекнул в конце, что пока Джиа еще у власти, но это, вероятно, ненадолго…
– Или как премьер-министр и императрица обсуждали Милость Королей…
– Кого все понял…
– Вот именно, он все понял…
Обе женщины замолчали, ошеломленные выводами. Кого Йелу, самый хитрый и проницательный политик при дворе, наверняка расшифровал истинное послание Ноды Ми одновременно с Джиа. Это объясняло загадочный обмен репликами между ними двумя, в ходе которого они явно достигли некоей негласной договоренности.
– Что имела в виду императрица, говоря про имение премьер-министра на Руи? – спросила Дзоми голосом едва громче шепота и инстинктивно оглянулась, желая убедиться, что они одни в крошечной спальне Сото.
– Ходили слухи, что, когда император Рагин еще только взошел на Трон Одуванчика, Кого Йелу брал деньги из государственной казны на постройку роскошного особняка на Руи. – Сото помедлила, вспоминая события давно минувших дней. – Я думаю, он сам распространял эти слухи с целью принизить свой статус. Кого понимал, что император, даже такой доверчивый, как Рагин, станет с подозрением относиться к министрам, ведущим себя как идеальные мудрецы ано и тем самым ворующим народную любовь у того, кто занимает трон, и, быть может, вынашивающим честолюбивые замыслы. Намеренно пятная свою репутацию относительно мелким казнокрадством, Кого очеловечил свой образ в глазах Куни Гару и обеспечил себе будущее как политик.
С тяжелым сердцем слушала Дзоми этот рассказ: она в очередной раз получила урок. Ее покровительница Гин Мадзоти никогда не унижалась до подобных политических игр. Она была непоколебимой зимней сливой, натурой прямой и гордой, из-за чего в конце концов лишилась законных владений и свободы. Луан Цзиаджи предупреждал Дзоми о придворных кознях и о том, как опасно быть в фаворе у подозрительного государя, но даже спустя столько лет все эти политические маневры казались Дзоми отвратительными.
Однако сейчас куда важнее было понять, что стремилась сказать императрица, вспоминая тот давний инцидент.
– Значит, в свое время премьер-министр использовал имение на Руи для маскировки истинной политической цели… – начала она задумчиво.
– Наверное, это чересчур сильно сказано, – возразила Сото. – Период основания новой династии – такое сумбурное время…
Но Дзоми не слушала ее.
– …и цель эта – остаться у власти, – закончила она. – В этом вся соль!
Она лихорадочно прокрутила в памяти сцену в Большом зале для приемов. Премьер-министр поклонился занавешенному трону, как бы прощаясь с давним повелителем. А после замечания императрицы про имение на Руи вернулся на свое место и с того момента ревностно отстаивал нужную Джиа точку зрения.
– Между императрицей и премьер-министром существует великий заговор с целью не позволить законному хозяину занять пустующий трон, – прошептала Дзоми. – Их не волнуют жизни обитателей Руи и Дасу, эти двое используют их как отвлекающий маневр (отсюда намек на «имение») для решения главной политической задачи – сохранения власти в руках регента Джиа.
Сото замотала головой:
– Нет, это невозможно. Джиа никогда не станет…
– Но все сходится! – Не в силах более сдерживаться, Дзоми вскочила и стала расхаживать по комнате взад-вперед. – Я знала, что нет никакой машины для убийства, которой пугал Нода Ми, однако премьер-министр и императрица отказались меня слушать…
– Но даже если такой машины и впрямь не существует, льуку могут убить очень многих…
– Не в том дело! – Глаза Дзоми горели, словно звезды: секретарь предусмотрительности была полностью убеждена в своей правоте. – Разве вы не видите, госпожа Сото? За всеми разговорами о милосердии и необходимости беречь жизни подданных эти двое прячут только стремление сохранить свою личную власть, поддержать статус-кво! Теперь я знаю, что нужно делать!
– Только не натвори глупостей! – крикнула Сото.
Но Дзоми уже ушла.
Джиа перепроверила расчеты.
«По-прежнему еще недостаточно! Тифан Хуто должен работать быстрее!»
Судя по сведениям, которые Ви и Шидо удалось выжать из этого презренного и алчного человечка, товары, поставляемые ею контрабандой в Неосвобожденный Дара, пользуются большим спросом, но у льуку просто не хватает денег, чтобы покупать больше, чем они покупают сейчас. Снижение цен может пробудить подозрения, поэтому остается только надеяться, что Гори Рути и госпожа Раги сумеют заключить мирный договор, предусматривающий увеличение объемов дани. Продовольствие поможет голодающим жителям Руи и Дасу, тогда как золото и серебро льуку пустят на дополнительные закупки…
– Госпожа!
Джиа подняла взгляд. Перед ней стояла Ви с выражением горестной озабоченности на лице. У нее за спиной два «плавника дирана» удерживали Дзоми Кидосу, связанную и с кляпом во рту.
У императрицы екнуло сердце, но она ничем не выдала своего изумления.
– Что случилось?
– Мы застигли секретаря Кидосу при попытке пробраться на очередной посыльный воздушный корабль и подменить ваш приказ императору вот на это. – Ви протянула императрице скрученный свиток.
Джиа развернула свиток и прочитала густо усыпающие его логограммы. После чего посмотрела на Дзоми и распорядилась:
– Выньте кляп.
Императрица и секретарь предусмотрительности воззрились друг на друга.
– Ты очень умна и догадлива, – произнесла Джиа. – Быть может, даже слишком. Однако при этом склонна к поспешным выводам…
– Я вела себя как полная дура! – выпалила Дзоми. – Была так наивна и слепа, что позволила вам одурачить меня, причем дважды! После случившегося с маршалом Мадзоти мне следовало знать, что вас интересует только власть, что вы не остановитесь ни перед чем…
Джиа сделала знак, и Шидо снова вставила в рот Дзоми кляп. Императрица закрыла глаза, пытаясь спокойно обдумать ситуацию.
«Во всем виноват этот глупец Нода Ми. Движимый одним лишь себялюбием, этот тип думает, будто и остальные устроены так же. А будучи дураком, наделенным хитростью, но не чувством меры, он считает себя самым умным. Его маленькая уловка была мне на руку, но демонстрировать свой „ум“ на общем собрании двора… Уф!
Мне следовало предвидеть, что не один только Кого сумеет расшифровать примитивные загадки Ноды. Но если у Кого достаточно здравого смысла, дабы понять, что иногда ради выполнения задуманного следует позволить людям думать о тебе плохо, то Дзоми ведет себя в точности как Фиро: для нее существует только черное и белое, без промежуточных оттенков.
Но разве можно винить ее в этом? Кого верит, что мои стремления направлены к мутагэ, а Дзоми – нет.
Подумать только, что именно я – я, а не кто иной – в конечном счете буду зависеть от доверия… Как же богам нравится играть с нами».
– Что еще ей известно? – спросила Джиа у Ви.
Ви пожала плечами:
– Мы ее не допрашивали.
– Ты знаешь о тайной дани, выплачиваемой льуку через Тифана Хуто? – обратилась регент к Дзоми.
У той от изумления округлились глаза.
– Похоже, нет, – заключила Джиа.
«Какая ирония, поскольку здесь, в Дара, ягоды тольусы носят твое имя».
Императрица снова повернулась к Ви:
– Она поделилась своими подозрениями с кем-то еще?
– У нее состоялся разговор с госпожой Сото, – ответила Ви.
Джиа вздохнула. Этой проблемой можно заняться позже. Дзоми, будучи весьма влиятельным чиновником при Дворе Одуванчика, могла своими обвинениями нанести непоправимый вред. Сото же, напротив, лицо неофициальное да к тому же подруга императрицы. Ее еще можно убедить.
– Отправьте секретаря Кидосу в темницу и не позволяйте ей ни с кем говорить. Поместите ее в ту же камеру, где сидела Гин Мадзоти. Никто, кроме «плавников дирана», не должен входить туда, даже чтобы передать еду или забрать ведро с нечистотами. Обращайтесь с Дзоми хорошо, но проследите, чтобы у нее не было доступа ни к каким письменным принадлежностям. Сообщите премьер-министру, что секретарь Кидосу уединилась по причине внезапной хвори и что на время ее отсутствия «предусмотрительными» руководит он.
Дзоми с ненавистью воззрилась на императрицу.
– Если она вдруг попробует вступить в контакт с кем-либо, – добавила Джиа, – отрубите ей язык и руки.
Дзоми бессильно зарычала и задергалась, тщетно пытаясь вырваться из хватки уводящих ее «плавников дирана».
Тем временем у берегов Руи, близ Крифи
Фиро вышел из каюты, которую занимали послы императрицы, и стал разглядывать звезды на небе.
Описание созданной льуку машины для убийства потрясло императора, однако куда больше его пугало осознание того, что Гозтан проиграла.
Доказательств, правда, пока не было, но он не сомневался, что уши и носы в доставленном Нодой Ми в Пан сундуке принадлежат родным и близким тех туземных рабов, которые принесли себя в жертву на острове Полумесяца в тщетном стремлении спасти свои семьи. Льуку не заинтересованы в том, чтобы проявлять милосердие по отношению к кому-либо.
Гозтан в общих чертах обрисовала ему политическую ситуацию в Укьу-Тааса, и, сам не отдавая себе в этом отчета, Фиро питал надежду, что победу во внутренней борьбе одержат сторонники мирного сосуществования. Однако «подарок», привезенный в Пан Нодой Ми, красноречиво говорил о том, что этому не бывать.
Даже без жутких машин для убийства молодой император достаточно всего навидался на острове Полумесяца, чтобы составить представление о том, чего можно ожидать от войны с льуку. Они заставят еще большее число туземных рабов воевать на своей стороне, и чем больше их погибнет, тем более льуку будут склонны считать это победой.
Поначалу освобождение захваченных островов Руи и Дасу казалось Фиро достаточно ясной целью, но после того, как он столкнулся с опытом реальной войны, ситуация изменилась. Ясности становилось все меньше, положение усложнялось и запутывалось: Нода Ми и Вира Пин, злоумышляющие против собственного народа и изобретающие изощренные пытки; стрелки из вспомогательных туземных войск, убившие Тана Каруконо; рабы, напавшие на воинов освободительной армии при попытке подняться на города-корабли, в тщетной надежде на то, что благодарные хозяева-льуку пощадят их семьи…
Если он пойдет напролом и начнет завоевывать Укьу-Тааса, ему следует быть готовым к тому, что в результате погибнет гораздо больше дара, нежели льуку.
«Но разве эти люди не обязаны и сами приложить усилия к своему освобождению? – внутренне негодовал Фиро. – Не причастны ли они к собственному порабощению, к тем ужасам, что творятся в Неосвобожденном Дара? Как могут несколько тысяч льуку повелевать сотнями тысяч местных жителей? Разумеется, покоренное население отчасти в ответе за то, что происходит!»
Он напомнил себе, что у него есть обязательства перед империей, перед армией, перед народом, поверившим в его идею. Быть может, боги хотят, чтобы император Монадэту въехал в Укьу-Тааса верхом на гаринафине, убивая всех, кто встанет у него на пути. Если жители Руи и Дасу слишком трусливы, чтобы взяться за оружие и самим спасти себя, предпочитая вместо этого служить захватчикам и поработителям, то не заключается ли его долг в том, чтобы убрать их с карты Дара, как хирург удаляет загнившую плоть? Как искоренить из мира зло, не принося в жертву тех, кто этому злу служит, пусть даже и против воли?
Пусть падает враг через каждые Десять шагов, что проходишь. Тысячу миль одолеть тебе нужно, Прежде чем новую сможешь тропу проторить.
Фиро коснулся логограмм, выгравированных на клинке На-ароэнны, считывая их при помощи пальцев. И опять ощутил, как кипящая лава струится по его жилам. Снова весь мир вокруг словно бы померк. Он был великаном, подобным одному из богов, что шагали по полям сражений в годы войн Диаспоры, вырезая мечом карту Дара, как школьник вырезает ножом логограммы из воска.
– Свобода не дается просто так, – сказал он сам себе. – Эти люди по натуре своей рабы. Такова уж их природа.
Фиро уже собирался спуститься к себе в каюту и вызвать Пуму Йему, чтобы арестовать послов Джиа и военных наблюдателей, когда услышал, как какой-то моряк поет у противоположного борта:
– Неужели я вижу падающий в долине снег? Или это дождь умывает лица детей? О моя скорбь, как сильна моя скорбь![3]
Фиро замер. Эта старинная народная песня из Кокру была ему хорошо знакома. Его мать, императрица Рисана, попросила солдат Куни Гару петь ее, когда они осаждали войска Гегемона под Рана-Кидой. Эта песня в большей степени, чем что-либо другое, побудила солдат Маты Цзинду дезертировать и предопределила его падение.
В бытность ребенком эта история озадачивала Фиро.
«Мама, ты специально предложила это тетушке Гин и папе, чтобы сберечь жизни его солдат?»
«Только отчасти, Хадо-тика. Мне не хотелось, чтобы и солдаты Гегемона тоже погибали».
«Но почему? Они ведь сражались на неправильной стороне! Им следовало бы понимать, что папа объединяет Дара, чтобы войн никогда больше не было».
«Допустим, они отстаивали не лучшие идеалы. Однако у солдат Гегемона были матери, как и у наших. Я хочу уберечь тебя от опасности вопреки всему, и мне невыносима была мысль, что те матери никогда уже не увидят своих сыновей».
«Но с какой стати тебе вдруг переживать об этих селянах? Они были невеждами и негодяями – ведь разве иначе стали бы они воевать против папы?»
«Ах, дитя мое, ты ошибаешься. Солдаты всегда сражаются ради любви: любви к жизни, любви к семье, любви к родине. Многие выбирают не ту сторону и воюют не за того господина и не за правое дело. Но твой отец любит повторять: „Эти люди плохие не по своей природе, они сделались такими из-за злодейства своих правителей“. Никогда не будь настолько уверен в собственной правоте, чтобы обречь на смерть тысячи, не испытывая даже тени сомнения».
Фиро представил себе рабов на городах-кораблях, которые добровольно пошли в огонь в надежде выиграть еще один день жизни для своих матерей и отцов, супругов и детей, братьев и сестер. Представил, как жители Дасу и Руи пытаются протянуть еще сутки, стараясь угодить хозяевам-льуку из страха за свою собственную жизнь и жизнь тех, кто им дорог.
Он постарался вообразить, что мать смотрит на него сейчас, поглаживающего На-ароэнну в уверенности, что убийства – правильный ответ на вопрос, что грядущая бойня оправданна. Бурлящая в жилах лава обратилась в лед. Охваченный стыдом, он упал на колени.
Слова тетушки Сото, сказанные когда-то давным-давно, вдруг проросли у него в сознании, подобно пылающим семенам.
Убийство – ужасная вещь, и с каждым поверженным врагом погибает частичка тебя самого. В исторических хрониках те, кто убил тысячи, сотни тысяч, миллионы людей, часто зовутся «великими», но зачастую они являются лишь пустыми оболочками, ходячими мертвецами, на которых мы переносим наше представление о героизме и благородстве.
Как же близко подошел он к тому, чтобы воплотить нарисованную тетушкой Сото картину! Как легко впасть в соблазн!
Прежде Фиро всегда думал о Джиа как о трусливой соглашательнице, слабой женщине, слишком испуганной, чтобы противостоять льуку. Но теперь вдруг увидел ее в другом свете. Неужели она с самого начала понимала, что его мечта об освобождении Неосвобожденного Дара не более чем тлен? Всегда знала, что цена победы окажется слишком высокой, что нет иного пути, кроме как как сжиться со злом, принять несправедливый мир?
Под холодным взглядом звезд Фиро утер горькие слезы: опыт – это единственное благо, что приходит с поражением.
Тем временем в Пане
Едва обнаружив, что находится на вершине башни Любования Луной, Джиа поняла, что ей в очередной раз снится кошмар.
Бодрствовать в последние дни ей давалось с трудом. Она держалась благодаря различным растительным снадобьям, понимая, что тем самым травит себя. Но иначе просто не могла: сон, наполненный пугающими видениями, вынести было куда сложнее.
Восходящий столб дыма обрел облик женщины в одежде с длинными рукавами.
Джиа с ужасом вглядывалась в Рисану. У женщины, сотканной из дыма, не было глаз, но просвечивающие сквозь нее звезды были подобны тысячам обвиняющих очей, пронзающих душу.
Рисана приблизилась и остановилась, не доходя до Джиа нескольких шагов.
– Сестра, чем ты озабочена? – произнесла она. В голосе ее прозвучала неожиданная доброта.
– Меня превратно поняли, – прохрипела Джиа. То была правда, но одновременно и уловка.
– Это ты так говоришь, – сказала Рисана. – Однако мне никогда не удавалось прочесть тебя.
– Я выбрала мир ради блага народа Дара! Но нельзя позволить льуку заподозрить, что здесь кроется умысел. Хочу, чтобы они думали, будто мы испугались, что я эгоистка, которая превыше всего стремится к власти… – Голос изменил Джиа.
– Так, значит, умысел все-таки есть?
Джиа промолчала. Она не могла полагаться ни на кого, кроме себя самой. Даже во сне.
– Когда носишь маску слишком долго, – промолвила Рисана, – становится трудно различить, где кончается маска и начинается твое настоящее лицо.
Джиа распрямила спину. Просительные нотки исчезли из ее голоса.
– Пусть будет так.
– Так подозрения Дзоми Кидосу верны?
Джиа отвернулась, не смея дать ответ.
Рисана рассмеялась:
– Ты так подозрительна, что не можешь побыть честной даже во сне. – Потом ее голос снова стал мягким. – Но расскажи мне, сестра, что заботило тебя прямо сейчас, до того, как ты провалилась в сон?
Джиа уступила.
– Я отправила к Фиро семь посланцев, и тем не менее от Гори и Раги до сих пор нет сообщения, что он согласился сложить с себя командование.
– Но ты ведь сама позволила ему вести эту войну.
– Я не ожидала, что Фиро победит! Мне казалось, что он потерпит поражение и поумнеет. Но он оказался слишком хорошим полководцем. Хотя я лишила его ресурсов, Фиро сумел соткать победу буквально из ничего – и это худший исход для жителей Руи и Дасу.
– Ты опасаешься, что теперь, когда Фиро вкусил власти, он не подчинится и нарушит навязанное тобой перемирие?
– Если он это сделает, то причинит непоправимый вред всему Дара. Да и сам тоже окажется в ловушке, уподобившись воинственному Гегемону.
Рисана насмешливо взмахнула призрачным рукавом:
– Будь я еще жива, сын прислушался бы ко мне.
Джиа вздрогнула. И после долгой паузы ответила:
– Вероятно, ты права. Но, сделав однажды выбор, мы вынуждены потом жить, мирясь с неизбежными его последствиями.
– Ты и в самом деле веришь, что Фиро совершит ошибку, вторгнувшись в Неосвобожденный Дара? – В голосе Рисаны появился холод, как если бы ее устами вещала сама Рапа, богиня льда и снега.
Джиа снова повернулась лицом к бесплотному призраку из дыма:
– Да, всей душой. Я не знаю, как поступить, если Фиро ослушается моего приказа. Армия предана ему, и, сколько бы я ни пыталась обуздать его, он слишком похож на своего отца.
– Если ты и правда хочешь убедить Фиро, тебе нужна я, – произнесла Рисана все тем же далеким ледяным голосом.
Джиа уставилась на нее. По мере того как приходило понимание, лицо ее искажалось от ужаса.
– Нет, – выдавила Джиа, пятясь. – Нет!!!
– Зубы на доску, – сказала Рисана, наступая. – Разве не в это ты веришь?
– Нет, нет, нет! Пожалуйста! – Джиа отступила к самому краю башни Любования Луной и вскинула руки, закрывая голову.
Рисана подошла совсем близко и прошипела ей в лицо, обдав порывом ледяного зимнего ветра:
– Это решаю не я. Я – всего лишь часть тебя. Ты уже и сама знаешь, что должна делать.
Джиа потеряла равновесие и рухнула…
Императрица охнула и села в кровати, вся покрывшись холодным потом. Она была в комнате одна. Джиа обхватила себя руками и расплакалась.
Сото торопливо шагала по коридорам личных покоев императорской семьи. Встречаясь с ней, фрейлины и придворные почтительно кланялись.
В мыслях Сото царил беспорядок. Она нигде не могла найти Дзоми Кидосу и опасалась, что та сгоряча совершила какую-то непоправимую ошибку. Нужно немедленно разыскать Джиа.
При всех своих изъянах Джиа все-таки ее подруга. Никак невозможно, чтобы императрица вместе с Кого Йелу вступили в союз с льуку только ради того, чтобы Джиа могла оставаться у власти. Выдвинутая Дзоми теория о заговоре слишком нелепа, чтобы в нее поверить. Всеми фибрами души Сото чувствовала, что на самом деле это не так.
– Ты обещала мне, – бормотала себе под нос Сото, минуя извилистые переходы и тяжелые двери. В тот день, когда умерла Рисана, Джиа дала Сото клятву. И теперь пришло время напомнить ей об этом.
В углу опочивальни Джиа стояла ваза с желтыми цветами самых разных сортов: хризантемы, одуванчика, пиона, подсолнуха…
Сделанные из тончайшего шелка лепестки завращались, как крошечные ветряные мельницы, хотя ветра не было.
Искусственные цветы были соединены серебряной проволокой с золотыми медальонами в форме одуванчика, которые украшали стены ведущего в спальню императрицы длинного коридора. Такой декоративный мотив встречался во дворце повсюду. Однако в центр каждого из этих медальончиков был вделан кусочек окулиума, крохотный глаз. Эти глазки отмечали перемены освещения в коридоре и объявляли о приближающейся тени кружением лепестков в вазе.
Да, Джиа была против приготовлений Фиро к войне, но это еще не означало, что она не интересуется открытиями, сделанными в его тайном лагере в Киго-Йезу.
Страж-человек, даже самый бдительный, никогда не будет таким неутомимым и неподкупным, как страж механический.
Джиа села. Время пришло.
«Неужели ты все-таки покинешь меня, Сото?»
Теперь, когда миг настал, на Джиа снизошло какое-то сверхъестественное спокойствие. По тропе, которую она избрала, предстояло идти в одиночестве, а потому императрица с самого начала знала, что ни одно из ее смертных чувств не переживет тягот пути: ни преданность чрезмерно ранимому, уязвимому Тиму; ни забота об отважной, уверенной в себе Тэре; ни тревога за склонного к приключениям идеалиста Фиро; ни уж тем более привязанность к Сото, единственной настоящей подруге, которая у нее осталась.
Она должна с толком использовать то, что нельзя сохранить. Просто обязана.
Джиа снова вспомнились ужас и одиночество того времени, когда она была пленницей Гегемона. Мата верил, что идет по правильному пути, меняет Дара к лучшему, очищает его от всего дурного и низкого. Кого заботит, если этот путь устлан костями и полит кровью малых мира сего? В стране тогда свирепствовала война, и люди мерли, как муравьи.
Оставшись одна, Джиа подбирала осиротевших девочек, которым впоследствии предстояло стать «плавниками дирана». Ей совсем не на кого было опереться. Она сама вела хозяйство. В одиночку воспитывала детей.
Пока не появилась Сото.
Джиа чувствовала, что Сото в некотором смысле ей даже ближе, чем Куни. Мужа она любила, а Сото была зеркалом ее души. Соединившая их связь ковалась в самый тяжелый период ее жизни. Такое не забывается…
Усилием воли Джиа отогнала эти мысли прочь. Рисана права: она уже знала, что должна сделать. Самая убедительная ложь та, что создана из правды.
Сейчас ей придется совершить ужасные поступки, ради предотвращения еще более ужасных событий в будущем. Даже если это означает принести в жертву семью, друзей, всех тех, кто дорог ее сердцу.
Грудь сдавило так, что трудно стало дышать.
Но она должна. Обязана. Как иначе достичь того, чтобы Фиро не уподобился Гегемону, искренне полагавшему, что за победу над злом можно уплатить любую цену? Человеку, верившему в возможность перекроить карту Дара при помощи меча, сметавшему с пути своего всех, кого он считал предателями и изменниками, малодушными трусами, жалкими рабами и ничтожествами?
Сейчас ни в коем случае нельзя полагаться на веру. Надо не размышлять что да как, а действовать. Ей следует развивать и формировать характер Фиро и тем самым спасти Дара от него самого.
Джиа сделала глубокий вдох и заговорила.
Войдя в извилистый коридор, ведущий в личную опочивальню императрицы, Сото пошла медленнее. Шаги ее сделались тихими и осторожными. Она знала, что Джиа в последнее время плохо спит, и не хотела нарушать покой подруги, если той вдруг случилось вздремнуть.
Однако предосторожности оказались излишними. Голос императрицы раскатился по коридору:
– Найдите госпожу Сото и пригласите ее на чай.
Последовала пауза, кто-то вроде бы прошептал что-то в ответ почтительным тоном, а потом снова раздался голос Джиа:
– Нет. Чай я заварю сама. Как только она придет, займите пост у двери. Никого не впускать без моего вызова.
Снова пауза. Снова невнятный шепот.
– Только одну чашку. Этого достаточно.
«Только одну чашку».
Безмолвный удар грома раздался в голове у Сото. Бедняжка оступилась, и ей пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Она слышала, как в ушах зашумело от внезапного прилива крови.
«Неужели я окончательно потеряла тебя, Сото? Ты намерена погрузить Дара в пучину междоусобной войны?»
«Ради блага нашего народа я до поры сохраню твой секрет. Но если ты не передашь бразды правления Фиро, когда он будет готов, то, клянусь Близнецами, я донесу правду до каждого уголка Дара».
И вот он пришел, тот миг, в наступление которого Сото никак не могла поверить. Джиа, предпочитающая яд как способ казни, приглашает ее на чай.
«Только одну чашку».
Ей нужно немедленно отправиться к Фиро и рассказать ему правду. Надо выбраться отсюда прежде, чем Джиа найдет ее.
Сото потихоньку выскользнула из коридора. Она не останавливалась ни перед кем, чтобы вернуть поклон, и не обращала внимания на устремленные ей вслед удивленные взгляды.
Еще долгое время после того, как лепестки перестали кружиться, Джиа сидела у себя в комнате и смотрела, как заходит солнце и тени крадутся друг за другом по полу.
Стол не был сервирован для чаепития: там не было ни чайника, ни чашки. Императрица находилась в комнате совершенно одна.
Наконец она встала.
Джиа еще предстояло приготовить настоящий яд и спустить с цепи тот ужас, который подвластен лишь ей одной. Как только мирный договор будет подписан, поставки тольусы через пиратов следует резко увеличить. Пришло время подумать о том, чтобы высеять споры грибов, с такой заботой выращенные ею… Возможно, это произойдет уже вместе со следующей партией ящиков, которые Ви и Шидо передадут Тифану Хуто. Императрица вышла из комнаты и направилась в Дворцовый сад, к своему аптекарскому сарайчику. Она шла туда совсем одна, ибо всегда знала, что иначе нельзя.
Некоторое время спустя, у берегов Руи, близ Крифи
Фиро безмолвно слушал Сото.
А когда она закончила рассказывать ему свою историю, долгое время ничего не отвечал. Молодой император напоминал вулкан перед извержением, напряжение кипело и копилось внутри.
– Хадо-тика, пожалуйста, не молчи! – взмолилась старая женщина. – Поговори со мной!
Она сбежала из Пана, обманом пробравшись на очередной посыльный воздушный корабль, отправленный к Фиро. Все знали, что госпожа Сото в фаворе у императрицы, и команда не осмелилась задавать вопросы. Сото с облегчением выдохнула, когда дворцовая стража не явилась за ней вплоть до самого взлета: возможно, Джиа еще не поняла, что подруга покинула дворец, и до сих пор ищет ее, дабы пригласить на чай и тем самым навсегда похоронить тайну смерти Рисаны.
Фиро не заинтересовали шарады, разыгранные Нодой Ми при Дворе Одуванчика, ему не было дела до предательства Кого Йелу или до умысла Джиа сохранить при себе печать Дара.
– Значит… она… убила… мою… мать? – спросил Фиро, делая долгие промежутки между словами. Это было единственным, что его волновало, и он хотел убедиться в том, что понял все правильно.
Сото кивнула.
Фиро устало закрыл глаза. Столь многое, что прежде казалось ему нелепым, теперь обрело смысл. Как иначе объяснить те неумеренные почести, какими Джиа осыпала Рисану годы спустя после ее смерти, тогда как мать Фары до сих пор так и пребывала в забвении? Как иначе объяснить ее настойчивое стремление не допустить его к власти, устранить от принятия любых важных решений? Совесть грызла Джиа. Она испытывала чувство вины.
Привычное словосочетание «тетушка-мать» обратилось на его языке в горький пепел. Подумать только, он много лет смирялся перед этим лицом, похожим на непроницаемую маску! Он был таким наивным, таким доверчивым.
Джиа оказалась более ядовитой, чем змея, более жестокой, чем волчица, более коварной, чем паук. Она убила его мать.
– Как ты намерен поступить? – спросила Сото.
Этого Фиро и сам не знал.
Он уже принял решение отказаться от завоевания Неосвобожденного Дара и передать печать командования Гори Рути и госпоже Раги, но пока что не сделал этого. Еще не поздно вызвать Пуму Йему и арестовать военных наблюдателей; можно объявить солдатам о прегрешениях регента и двинуться на Пан во главе армии.
Он может взбунтоваться против Джиа, чего она всегда боялась.
– Ах, мама, мама, – пробормотал Фиро.
На этом пути его ждут сотни тысяч погибших во время междоусобицы, когда брат пойдет на брата, а сын обратит оружие против отца. Хочет ли он, чтобы пожар войны прокатился по всем Островам, от одного края Дара до другого?
Фиро представлял, в какое замешательство придут его солдаты, когда им скажут, что они в одну ночь превратились из освободителей в мятежников.
Джиа не Мапидэрэ и не Гегемон. Пусть она отреклась от жителей Руи и Дасу, зато ее правление стало периодом небывалого процветания Дара. Уж кем-кем, но недостойным регентом или плохой государыней ее точно не назовешь.
И все-таки солдаты пойдут за ним, подумал Фиро. Может, и не все, но, по крайней мере, таких окажется достаточно, чтобы у него появился реальный шанс захватить власть в Дара.
Да вот только это будет с его стороны ошибкой. Эти люди примкнули к нему, чтобы воплотить в жизнь мечту о свободе, чтобы избавить Острова от кровожадных льуку. Обрекая их на ужасы гражданской войны, молодой император предаст эти идеалы, предаст мутагэ и все, во что верили его отец и мать.
Рисана родилась в самой обычной семье и всегда считала, что несправедливо обрекать простой народ на гибель ради амбиций знатных господ. Погрузив Острова в хаос и кровопролитие ради свершения своей личной мести, он уподобится Ноде Ми. Он больше не император Монадэту, не принц Фиро, не предводитель армии Дара. Даже если бы он и не решил уже отказаться от завоевания Руи и Дасу, откровение Сото переменило бы все.
Джиа убила его мать, и он, как мужчина, как любящий сын, отомстит ей за это. Остальное не важно. Империя, долг, свобода, мутагэ – ни одна из этих абстракций не перевешивала простой и неопровержимой истины: он любил свою мать, а сражаются ради любви.
– Госпожа Сото, – промолвил он, – спасибо, что рассказали мне правду.
– Как ты намерен поступить? – снова спросила она.
– Много лет назад мой отец убил белую змею и стал тем, кем стал, – произнес Фиро. – Мне же предстоит убить другую змею.
– Ты собираешься взбунтоваться?
– Нет, – ответил он. – Начиная с этой минуты я больше не член Дома Одуванчика, а лишь движимый яростью меч справедливости. Может, Джиа и самый могущественный правитель во всем мире, но она дышит, как любой из смертных, и по жилам ее струится самая обычная кровь.
Госпожа Сото поняла, что имеет в виду Фиро. Джиа убила Рисану своими руками, а не при помощи армии. А потому Фиро полагает, что единственным достойным ответом будет убить ее собственноручно, как поступали в старину странствующие меченосцы, лично каравшие зло. Молодой император искренне верит в это: такова его природа.
– Тогда я пойду вместе с тобой, Хадо-тика, – заявила пожилая женщина. – У тебя нет больше армии, но тебе по-прежнему нужны друзья.
Фиро вызвал Пуму Йему, объявил, что слагает с себя командование армией, и вручил маркизу печать, чтобы тот передал ее поутру послам императрицы. А потом отдал ему и На-ароэнну.
– Ренга! Что это значит?!
– Я уезжаю. Я не вернусь в Пан узником.
– Как? Разве такое…
– Делайте, как я говорю. Нет времени объяснять. Этот меч, меч для усмирения армий, слишком велик и несподручен для той задачи, которую мне предстоит выполнить. Сохраните его для меня. Когда вернетесь на Большой остров, разыщите Дзен-Кару и передайте ей На-ароэнну.
– Зачем?
Последовало недолгое колебание, а потом Фиро ответил:
– Если меня ждет успех, Дзен-Кара узнает по мечу, что я имел в виду, давая ей обещание. Ну а если неудача – пусть у нее останется что-то на память обо мне.
Вид у Пумы был растерянный и удрученный.
– Вы уверены, ренга, что выбрали верную тропу?
– У меня нет в этом ни малейших сомнений.
После этого Фиро, в компании только Моты Кифи и госпожи Сото, пересек палубу города-корабля и поднялся на крошечный посыльный корабль. Вскоре каплевидное воздушное суденышко растворилось в предрассветной мгле.