Остров Полумесяца, седьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Десятки тысяч орнитоптеров вынырнули из густого тумана, окружавшего воздушные корабли, и тучей устремились на гаринафинов. Будто направляемые рукой Киджи, бога птиц, они парили, пикировали, кружились, вертелись, закладывали петли, разделялись на облака из жужжащих и стрекочущих крыльев – и вскоре накрыли ошарашенных гаринафинов.

У многих самых быстрых из орнитоптеров вместо клювов были грозного вида лезвия, режущие или вращающиеся. Пусть это миниатюрное оружие и не могло пробить толстую шкуру зверя, оно несло опасность для наездников, которые, в целях сохранения подвижности, не носили доспехов. Расплачиваться за это решение льуку пришлось теперь, когда смертоносные механические птицы клевали и полосовали им лица, ладони, грудь и предплечья… Некоторые из орнитоптеров перерезали сети, удерживающие всадников, и немало наро попадало в не знающий жалости океан.

Другие орнитоптеры, не такие быстрые, но зато мощные, несли заряд пороха для фейерверков, а также крохотные банки Огэ с запалом. Покачиваясь из стороны в сторону, как пьяные летучие мыши, эти самоходные бомбы врезались в гаринафинов и взрывались, калеча наездников и поджигая сети.

Были еще орнитоптеры, плевавшиеся вязкой и маслянистой жидкостью, которая шипела, попав на шкуру гаринафинов, и прожигала насквозь кожу любого из всадников, кому не посчастливилось попасть под струю.

Воздух наполнился криками и стонами – как людей, так и животных.

Если быть точным, нанесенный роями орнитоптеров вред был невелик. Механические птицы порхали вслепую, вразнобой и поражали цели скорее случайно, чем намеренно. Но здесь сработал тот же принцип, который заставляет здоровенного детину подпрыгивать и дико махать руками, отбиваясь от горстки жужжащих ос, или обращает в бегство стадо слонов на острове Экофи, стоит лишь им наткнуться на мышиное гнездо: гаринафины и их наездники запаниковали.

Летающие гиганты пытались сбивать роящиеся вокруг орнитоптеры когтями и взмахами длинного хвоста, а всадники старались поразить жалящие рукотворные создания боевыми топорами и палицами. Но проворные орнитоптеры совершали непредсказуемые маневры, и большинство ударов приходилось в пустоту. А если льуку удавалось сбить выписывающий зигзаги летательный аппарат, то положение становилось только еще хуже, потому что зачастую это приводило к взрыву пороха или к выбросу струи жгучей кислоты.

К счастью для льуку, взрывы были весьма незначительными, а кислота довольно слабой, поэтому они не причиняли особого ущерба наездникам, а гаринафины, и без того защищенные прочной шкурой, были надежно укрыты от этого жалкого оружия за металлическими доспехами.

Однако по случайности пороховой орнитоптер врезался в голову одного из гаринафинов, и тому повредило взрывом левый глаз. Раненый зверь бился в воздухе, с ревом пытаясь достать лапой до больного места. Боль, правда, это усилие не уняло, но зато животному удалось схватить одну из всадниц, пытавшуюся добраться до головы и осмотреть рану. Бедняжка умерла почти мгновенно: ее позвоночник хрустнул, а безжизненное тело повисло в когтистой лапе, пока зверь норовил вывернуть змеиную шею, угрожая остальным наездникам. Позабыв о том, что прошел строгую выучку, гаринафин защелкал челюстями и начал дышать огнем, целясь в роящиеся орнитоптеры, в мечущихся у него по спине кричащих людей и в соседних гаринафинов.

Один обезумевший от боли боевой скакун представлял теперь для льуку большую опасность, чем целые тучи орнитоптеров. Скрепя сердце наездники нескольких ближайших гаринафинов направились к раненому животному, чтобы избавить его от страданий, прежде чем оно натворит новых бед.

По мере того как еще больше орнитоптеров вреза`лось в уязвимые глаза, уши и носы гаринафинов, замешательство льуку росло. Хотя Гозтан, наблюдая за происходящим со своего флагмана, раз за разом отдавала приказ отступить, мало кто из наездников видел ее сигналы. А даже если и видел, то едва ли был способен заставить взбесившихся скакунов повиноваться.

Среди всеобщего хаоса лишь одному из всадников-льуку, сообразительному молодому человеку по имени Руфира Тан, хватило ума кое-что заметить: клубящееся облако из туманных испарений и густого дыма вокруг воздушных кораблей наконец-то рассеивалось, и, хотя близ гаринафинов роились тучи орнитоптеров, пространство вблизи воздушных кораблей оставалось относительно свободным.

То был результат ограниченных возможностей орнитоптеров. Обладая способностью следовать изначально заданному им сложному маршруту, они все-таки не были живыми существами и не обладали настоящим разумом. Дабы избежать случайного столкновения с воздушными кораблями, Рати выстроила все полетные планы так, чтобы ее летательные аппараты переходили в зигзагообразный атакующий режим, лишь удалившись на безопасное расстояние от кораблей. Вот почему в непосредственной близости от них орнитоптеров не было.

Руфира Тан поделился своим открытием с экипажем. Когда потрясение после первого столкновения с неизвестным схлынуло, команда льуку осознала, что орнитоптеры не такие уж и страшные. Гораздо большую опасность представляло то, что сами они перепугались, столкнувшись с этими машинами. Руфира прополз по шее гаринафина и ласково помассировал ему веки, стараясь убедить огнедышащего зверя закрыть глаза.

Молодой человек в душе возблагодарил богов за то, что его закрепили именно за этим гаринафином, бывшим прежде личным скакуном попавшего в опалу тана, одного из сторонников концепции мирного сосуществования. Прежде чем оказаться после казни хозяина в общем отряде гаринафинов, этот зверь рос в ласке и привязался к своему наезднику. Обычный гаринафин никогда не закрыл бы глаза в такой пугающей суматохе, но этот привык с юных лет доверять человеку. Руфира надеялся, что это доверие побудит испуганное животное выполнить его просьбу.

И действительно, гаринафин, пусть и неохотно, подчинился. Руфира едва не завопил от восторга. Не видя более мельтешения орнитоптеров, крылатый скакун почти сразу успокоился. Пока остальные члены экипажа, распластавшись, прижались к туше скакуна, чтобы представлять собой менее уязвимую цель, Руфира прокричал в ухо гаринафину приказ лететь прямо через густой рой к воздушным кораблям. Не обращая внимания на укусы множества кружащих механических птиц, бронированный гаринафин и его команда со временем оказались в свободном пространстве в непосредственной близости от судов противника.

Здесь Руфира Тан велел гаринафину открыть глаза, и тот издал торжествующий рев. Другие гаринафины, ободренные примером товарища, повторили его маневр. Один за другим бронированные звери зажмуривали веки и врезались в тучу орнитоптеров, чтобы выместить свою злобу на воздушных кораблях.

– Не стрелять! – вполголоса скомандовал Мота Кифи, капитан «Духа Киджи». – Пусть они окажутся прямо напротив нас!

Ему сложно было удержаться от воспоминаний о том кошмарном дне десятилетие назад, когда он служил на другом воздушном корабле с таким же названием. Тогда капитан Атаму отдала экипажу точно такое же распоряжение, желая подготовить противнику сюрприз, хотя сейчас ситуация была совсем иной.

Гаринафин завис прямо перед гондолой, его распростертые, как паруса, крылья затмили солнце. На голове, шее и плечах зверя виднелись пятна вязкой жидкости – результат множества столкновений с роем вооруженных кислотой орнитоптеров. Но поскольку кислота не была достаточно едкой, чтобы прожечь доспехи и шкуру, она только разозлила зверя, не причинив ему вреда.

Мота посмотрел в глаза наезднику-льуку, волчья ухмылка которого говорила о готовности отдать гаринафину приказ изрыгнуть огонь.

– Задайте им жару! – крикнул Мота.

Руфира уверенно разглядывал похожую на коробку гондолу неуклюжего воздушного корабля. Отнюдь не случайно призвал он других наездников вести скакунов именно сюда. Изучая конструкцию судна, молодой человек заметил, что гондола защищена сильнее всего. Это означает, что здесь, скорее всего, находится капитанский мостик и располагается командование. Имперский корабль напоминал внушительных размеров остров, парящий в воздухе. Однако наконечники стрел не выглядывали из бойниц рядом с соплами, и ни одна стайка орнитоптеров не выпорхнула в качестве крайней, отчаянной меры. Варвары исчерпали запас своих фокусов.

Руфира Тан вскинул руку, и все гаринафины дружно направили головы в одном направлении. Стоит ему сейчас махнуть, и пять языков пламени вонзятся в «Дух Киджи», обратив его в огненный шар, в настоящее второе солнце.

Как и ожидалось, из шлангов брызнула вода. Руфира, однако, нисколько не обеспокоился, уверенный, что огонь пяти крылатых скакунов преодолеет эту защиту.

Струи воды достали гаринафинов. Пятна вязкой, маслянистой кислоты, ранее прилипшей к их шкурам и доспехам, начали шипеть, шкворчать, пузыриться и взрываться. Кислый запах горящей плоти наполнил воздух, клубами повалил дым. Все животные словно бы вдруг покрылись миниатюрными извергающимися вулканами.

Гаринафины взвыли и завертелись на лету, забыв про команду атаковать. Кислота разъедала шкуру. Доспехи не помогали против пузырящейся жижи, просачивающейся сквозь швы.

Извиваясь, крича, рубя воздух хвостами, отчаянно размахивая лапами и крыльями, гаринафины рвали друг друга когтями и поливали пламенем, как если бы более сильная боль товарищей могла ослабить их собственные страдания. Десятки воинов-льуку, опасаясь сгореть заживо, спрыгивали со скакунов и разбивались насмерть.

Однако самому Руфире, как по волшебству, удалось удержать своего зверя под контролем и увести его прочь от творившегося здесь ада, подальше от раздирающих плоть когтей и свирепых челюстей. Наездники, следовавшие в хвосте строя, тоже успели вовремя свернуть, но было очевидно, что сегодня отряд гаринафинов неизбежно понесет тяжелые потери.

Команда на борту «Духа Киджи» ликовала.

Императрица Джиа, присутствуй она здесь, наверняка бы понимающе усмехнулась. Успех воздушных кораблей в отражении атаки гаринафинов строился на старом фокусе травников, когда два компонента, каждый по отдельности вполне безобидный, при соединении дают убийственный эффект. Купоросное масло, много десятилетий использовавшееся в Дара для снятия старой краски или удаления ржавчины с металла, при взаимодействии с водой странным образом приобретает взрывные свойства. В мастерских неосторожное добавление воды в емкость с купоросным маслом зачастую приводило к увечьям, а то и к смертям.

Дзоми и Рати использовали это его свойство, чтобы изобрести двухступенчатое средство, способное причинить серьезный ущерб прочной шкуре гаринафинов. Первоначальная не слишком эффективная атака с помощью одного лишь купоросного масла была призвана убедить животных и всадников в том, что слишком слабая кислота не представляет опасности, и побудить их прорываться сквозь рой орнитоптеров к воздушным кораблям. И только там водяной душ раскроет всю губительную мощь едкой серной кислоты.

Гозтан приняла решение. Гаринафины и воины-льуку понесли потери, ход битвы обратился не в их пользу. И теперь ей следовало сделать все возможное, чтобы избежать разгрома, не важно какой ценой: в данный момент политика мало заботила тана.

– Задействовать особый резерв, – бросила она личной охране.

Пока Нода Ми продолжал подобострастно восхвалять мудрого командира, приказ Гозтан передали на другие суда, и вскоре с палуб городов-кораблей взмыли последние гаринафины. Но стоило лишь Ноде хорошенько разглядеть экипажи этих гаринафинов, как поток пустых похвал буквально застрял у него в глотке.

Резервные гаринафины были снаряжены, в точности как и все остальные, за одним важным отличием: вместо пращей, копий и топоров за плечами у многих всадников висели луки и колчаны со стрелами. У каждого из них в руке был факел, а из-под металлических шлемов выглядывали суровые лица.

Эти всадники были коренными уроженцами Укьу-Тааса, а вовсе не льуку.

Толпящиеся на палубах городов-кораблей льуку притихли, столь же удивленные, как и Нода Ми. Никогда прежде в истории Укьу-Тааса туземцы из вспомогательных войск не шли в бой верхом на гаринафинах.

– Скоро мы увидим, действительно ли ты внес важный вклад в дело льуку, Преданный Пес, – ровным тоном заявила Гозтан до глубины души пораженному чиновнику-аборигену, который стоял сейчас рядом с ней.

Подобно тому как Фиро, готовясь к войне с льуку, вынужден был преодолевать инерцию процветающего в роскоши и неге Дара, так и Гозтан, организуя оборону Укьу-Тааса, одновременно сдерживала фанатизм своих непримиримых соплеменников.

Почему непреклонные сторонники Кутанрово взяли в Укьу-Тааса верх? Это объяснялось не только ошибками сторонников мирного сосуществования или нерешительностью Танванаки. На самом деле Кутанрово удалось создать и повести за собой столь мощную группировку благодаря тому, что она обращалась к самым глубоким страхам и обидам простых наро и кулеков. А крылись они в непреодолимом опасении того, что льуку не смогут выжить в Дара, не перестав быть льуку.

И заверения Кутанрово в том, что ее соплеменники могут и должны восторжествовать над туземцами, став в Укьу-Тааса еще более льуку, чем у себя на родине, умеряли эти страхи, в точности как тольуса утешила павших духом воинов, решивших, будто боги покинули их. Идея Кутанрово представляла собой настолько привлекательный образ будущего, что никто, даже великая Танванаки, не смел открыто бросить ей вызов.

Гозтан понимала, что, если она хочет привести армию к победе, нельзя пренебрегать чувствами рядовых солдат. Ей пришлось смириться с использованием рабской силы и организовать принудительный набор рекрутов во вспомогательные войска под угрозой расправы с их семьями. Она пошла на это в основном потому, что не существовало иного способа изыскать необходимые для обороны Укьу-Тааса ресурсы. Однако Гозтан понимала также, что эти меры полезны, ибо поднимают боевой дух ее воинов, играя на представлениях о превосходстве одного народа над другим. Гозтан не гнушалась затрагивать темные струны человеческого сердца, лишь бы только вдохновить бойцов. На войне все средства хороши, и иной раз ради достижения победы приходится идти на компромиссы.

Но с другой стороны, это была палка о двух концах: любое тактическое решение, отклоняющееся от провозглашенного Кутанрово полного доминирования льуку, было чревато подрывом морали. Поэтому Гозтан приходилось тщательно оценивать возможные риски и потенциальные выгоды. Облачить боевых гаринафинов льуку в туземного образца доспехи уже само по себе было шагом рискованным, так как наводило на мысль о превосходстве знаний дара-рааки, но они с Танванаки были уверены в необходимости заимствовать оружие из арсенала Дара. Обе женщины полагали, что со временем сумеют преодолеть неизбежные возражения Кутанрово, так же как они отстояли необходимость использования воздушных кораблей в помощь гаринафинам для несения патрульной службы, выдав это за всего лишь усиление традиционных обычаев льуку.

Но посадить солдат из вспомогательных туземных войск, в которых большинство завоевателей видело всего лишь вьючных животных, на спины элитных боевых зверей льуку – это уже выходило далеко за пределы подобного рода компромиссов. Символическое значение такого поступка, понимали Гозтан и Танванаки, очевидно для каждого из их соплеменников.

То обстоятельство, что разгрома флота в битве в заливе Затин удалось избежать только благодаря предательству Ноды Ми, который нанес удар в спину Гин Мадзоти и ее воздушной эскадре, служило для льуку источником неизбывного стыда. Ну а поскольку это противоречило утверждениям Кутанрово о непобедимости льуку, непреклонные старались всячески приуменьшать роль солдат Ноды Ми, выпячивая доблесть собственных всадников гаринафинов на раннем этапе сражения.

Тем не менее пэкьу и ее верная тан-гаринафин отдавали себе отчет в том, что без применения туземных зажигательных стрел победить воздушные корабли будет очень сложно. Поначалу они хотели обучить воинов-льуку искусству обращения с луком, но Кутанрово, яростно стремившаяся очистить льуку от любого влияния дара-рааки, встала у них на пути. Гозтан даже не решалась озвучить эту идею, опасаясь, что ее обвинят в предательстве хваленого духа льуку. А Танванаки полагала, что, заставив воинов усвоить метод ведения войны, который Кутанрово расценила бы как уступку туземной культуре, она тем самым подорвет основы своего правления.

Поэтому у них не осталось иного выбора, кроме как набирать лучников из числа местных жителей, готовых втайне обучаться умению воевать на гаринафинах. Во вспомогательных силах имелись командиры из числа туземцев, которым Гозтан и Танванаки доверяли. Часть из них составляли бывшие офицеры имперской армии, которые сдались на раннем этапе войны и понимали, что отныне их судьба неразрывно связана с завоевателями. Были здесь и весьма амбициозные личности, рассчитывавшие извлечь для себя выгоду из политической розни между непреклонными и сторонниками мирного сосуществования. Имелись также и выходцы из пиратов, которых прельщала мысль и впредь безнаказанно воровать и грабить, находясь под покровительством придерживающегося таких же принципов суверена.

Вне зависимости от мотивов, эти туземные воители были готовы рисковать жизнью на службе льуку. Затем Гозтан обратилась к своим самым доверенным наездникам, ветеранам, которые поддерживали проводимую ею политику, и объяснила им, сколь важно внедрить в армию льуку подразделения лучников с зажигательными стрелами. Скрепя сердце они согласились с планом пэкьу. Как только Танванаки сумела построить полигон в безлюдном местечке близ Фады, будущие всадники-лучники под руководством опытных наездников из числа льуку рьяно принялись за тренировки.

При этом и те и другие изрядно рисковали. Туземные лучники понимали, что если Кутанрово их обнаружит, то у Танванаки и Гозтан не останется иного выбора, кроме как отречься от них и отдать на растерзание сворам карателей. А наездников-льуку, если все всплывет, заклеймят предателями, а то и похуже. Тем не менее наездники-льуку продолжали учить, а лучники – учиться. Первые вдохновлялись тем, что исполняют таким образом свой долг, повышая шансы Укьу-Тааса пережить вторжение Дара, а вторые надеялись, что, став ключевым звеном в спасении Укьу-Тааса от своих сородичей, заслужат почести, положенные героям.

Изначально Гозтан все-таки рассчитывала расправиться с воздушными кораблями Фиро, не прибегая к помощи туземных наездников гаринафинов, но события приняли такой оборот, что у тана просто-напросто не осталось выбора. Это была рискованная политическая игра. Даже если туземные лучники добьются успеха, боевому духу льуку будет нанесен серьезный урон, поскольку они оказались вынуждены заимствовать оружие и тактику дара-рааки, и Кутанрово непременно воспользуется шансом разделаться с соперницей раз и навсегда.

Но Гозтан понимала, что должна спасти Укьу-Тааса. Просто обязана. И она снова взывала к ясноокой Диасе, умоляя помочь ей.

Свежие, полные сил, закованные в броню гаринафины поднимались все выше и выше, выбираясь за пределы досягаемости целых роев орнитоптеров, огненных языков и беспорядочно мечущихся от боли зверей из первой волны. Подобно богам, взирающим с небес на острова Дара, смотрели они сверху на раздувающиеся корпуса имперских воздушных кораблей и на погибающих товарищей.

Огненные полосы зажженных от факелов стрел падали подобно метеоритному дождю. Это было прекрасное зрелище. Пугающее, но прекрасное.

Тан Каруконо, командующий флотом воздушных кораблей, смотрел на огненных посланцев из специальной наблюдательной кабины на макушке «Меча Хризантемы», своего флагмана.

– Адмирал! – с мольбой воскликнул один из его личных охранников. – Пожалуйста, спуститесь в гондолу, ради вашей же безопасности!

– Адмирал, – с дрожью в голосе спросил другой, – следует ли нам начать маневр уклонения?

Тан не ответил. Как может уцелеть яйцо, когда все гнездо в огне? Разве способна неповоротливая исполинская медуза уклониться от жалящих укусов целой стаи игл Тацзу?

Не обращая внимания на просьбы подчиненных, он оставался на месте. Слезы струились по щекам старика. Но то были слезы не страха или тоски, а ярости и сожаления.

Перед его затуманенным взором возникла фигура коротко стриженной женщины. Той самой женщины, которой он восхищался и которую любил с самого первого дня, как только увидел. Адмирал вспомнил, как она уселась напротив него за столом и изложила им с Мюном Сакри свои соображения насчет того, как превратить крохотную армию Дасу в мощную силу, способную бросить вызов Гегемону.

«Маршал», – прохрипел старый воин.

«Рада снова повидаться с тобой, Тан», – промолвила Гин Мадзоти.

Огненные стрелы приближались к ним, описывая дугу. Они были как падающие звезды, как искры костров, которые зажигал Куни в Дасу, чтобы пировать при их свете с друзьями и товарищами, как лучи той надежды, что зажег Фиро в душе адмирала.

Охранники пытались утащить его вниз, но Тан стоял несокрушимо, словно пустивший корни старый дуб.

«Прости меня, маршал», – сказал он.

«За что?» – удивилась Гин.

«За то, что я потерял слишком много бойцов, не сумев предвидеть такой поворот… За то, что оказался для Фиро не столь хорошим советником, какими были для Куни ты и Луан…»

К горлу подкатил ком, не давая говорить. Это был потаенный страх старого адмирала. Никогда он не был блестящим стратегом, как Луан Цзиаджи, искусным полководцем, как Гин Мадзоти, или беззаветно храбрым воином вроде Мюна Сакри. Ему было далеко до талантливого организатора Кого Йелу или мастера неожиданных маневров Пумы Йему. Сам Каруконо ничем особенным не выделялся, и на протяжении всех тех лет, что Тан воевал под знаменем Дома Одуванчика, в душу его частенько закрадывалось сомнение, заслуживает ли он места среди своих соратников. Не держит ли его Куни просто из жалости, чувствуя, что обязан поддержать старого друга?

Повсюду вокруг горящие стрелы вреза`лись в корпус корабля, и от них занималось пламя, быстро распространявшееся по лакированной обшивке. Внизу слышались отрывистые команды, топот ног воздухоплавателей, старающихся спасти обреченное судно. Адмирал видел поблизости и другие корабли, силящиеся уйти из-под ливня зажигательных стрел.

«Ты был единственным человеком, который поддерживал Фиро в Тайном совете, – сказала Гин. – Ты хранил живую память о поколении Куни в сердцах молодежи. Ты посвятил жизнь народу Дара, бескорыстно и беззаветно служа ему. Если это не мутагэ, то я не понимаю, в чем смысл этого слова».

«Но я сделал недостаточно! – возразил Тан. – Умереть вот так… не увидев, как Фиро снимет ярмо с Неосвобожденного Дара и займет законное место на пустующем троне… Как посмотрю я в глаза тебе, Мюну, Луану, Рину и самому императору, оказавшись на другом берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает?»

«Не вижу ничего позорного в том, чтобы быть побежденным в честном бою, – заявила Гин. – Даже я, возвеличенная в легендах и песнях, на протяжении всей своей карьеры проиграла немало сражений и потеряла немало людей. Нет непобедимых генералов, пока они смертны. Важен не результат, важно дело. Держи голову высоко, Тан, зная, что ты сражался за свободу других людей».

Тут из глубины корпуса судна появились отряды девушек, совсем молоденьких, почти подростков. Все они тащили шланги и резервуары с водой. Хотя на их лицах читался неприкрытый страх, они не выказывали никакой паники, деловито сражаясь с огнем, чтобы не дать ему распространиться. С той самой поры, как на далеком Дасу зародились воздушные силы, туда набирали по большей части женщин.

Тан Каруконо безутешно рыдал. Слезы ручьями лились по его щекам, заполняя глубокие морщины на лице, как вешние воды наполняют овраги в пустыне Гонлоги. Эти юные воздухоплавательницы никогда не станут матерями и бабушками, не будут рассказывать молодежи истории о былых временах, не сделаются маяками мудрости для будущих поколений. И это его вина. Его, и ничья больше.

«Не казни себя понапрасну, Тан. Они знали, на какой риск идут, когда поступали на службу к Фиро. Твой долг – отдавать приказы, а их – повиноваться. Ты считаешь, что в ответе за их гибель? Ну да, отчасти так оно и есть. Но ведь эти молодые женщины добровольно посвятили свои жизни мечте о свободном Дара, и ты окажешь им честь, если не будешь их жалеть или винить себя. Лучше встань рядом с ними и не сдавайся вопреки всему».

Горячая волна поднялась в животе Тана Каруконо, постепенно растекаясь по всему телу. Он долгие годы уже не испытывал ничего подобного, однако сейчас старческая немощь казалась не более чем иллюзией. Адмирал выбрался из наблюдательной кабинки и зашагал к одной из аварийных команд.

Зажигательные стрелы вонзались в корпус «Меча Хризантемы» – прямо перед ним, позади и повсюду вокруг. Шелковая обшивка рвалась и расползалась под действием огня и ветра. Тан упал на четвереньки и пополз, прокладывая себе путь по разрушающемуся кораблю. Вопреки отчаянным усилиям воздухоплавателей значительные части корпуса выгорали, оставляя расширяющиеся дыры, за которыми открывались бамбуковый каркас и похожие на внутренности мешки с газом. Судно было обречено, но это только укрепляло в адмирале решимость сделать свою работу. Он пополз еще быстрее.

Тан добрался до одной из пожарных команд.

– Давайте помогу… – обратился он к девушке-командиру, но не успел договорить, поскольку воздух вокруг озарился вспышкой.

Почти инстинктивно Каруконо прыгнул к девушке, прикрыв ее собой. Огненная молния врезалась ему в спину, и он ощутил, как тело немеет, теряя силы.

Мир вокруг померк. Тан не ощущал смрада горящей плоти, не слышал воплей: «Адмирал! Адмирал!» – не чувствовал боли, выжигающей нервы и заставляющей члены безвольно обвиснуть. «Не сдавайтесь!» – хотелось ему закричать, но язык уже не повиновался его воле.

Он смутно видел, как несколько зажигательных стрел влетели в одну из зияющих дыр в корпусе и попали в газовые мешки.

Теряя остатки сознания, он услышал слова Гин:

«Ты исполнил свой долг, Тан. И другие тоже исполнят свой – можешь даже не сомневаться в этом».

Стрелы исчезли внутри мешков. На кратчайший миг внутреннее пространство «Меча Хризантемы» озарилось, как наполненный лавой кратер.

А потом свет поглотил все.

Подобно Кутанрово, Фиро никак не ожидал, что льуку станут сражаться на манер дара.

Все сведения, полученные от беженцев, перебежчиков и «предусмотрительных», равно как и исторические документы, недвусмысленно утверждали, что льуку презирают науки дара-рааки и свысока смотрят на туземные военные традиции, что захватчики слишком горды, дабы заимствовать искусства и умения покоренного народа.

Правда, льуку не считали зазорным использовать ради собственных целей захваченные у врагов орудия. Так, например, пэкьу Тенрьо приплыл в Дара на городах-кораблях адмирала Криты, а Танванаки быстро приспособила воздушные суда для патрульной и вспомогательной служб. Но все это были, так сказать, поверхностные перемены, не затрагивающие самих основ: ну, как если бы тан льуку переоделся забавы ради в туземное платье. Да, льуку решили защитить своих гаринафинов стальными доспехами вместо костяных пластин. Ну и что с того? Главное, что завоеватели нисколько не стремились учиться думать как их противники.

Так полагал Фиро. Да и весь его личный опыт знакомства с льуку подтверждал эти донесения. Так, например, слухи о планах Танванаки похищать из Дара механиков (что могло стать свидетельством интереса льуку к знаниям туземцев) оказались всего лишь миражом. Единственный процесс против предполагаемого соучастника льуку, богатого купца с Волчьей Лапы, закончился тем, что подсудимого за недостатком улик оправдали. По правде говоря, Фиро подозревал, что эти слухи распространяла сама императрица Джиа с целью приписать себе лавры раскрытия воображаемого заговора и создать иллюзию собственной деятельности, тогда как на деле она не предпринимала абсолютно ничего, дабы противостоять угрозе со стороны льуку.

Столкновение Пумы Йему с льуку только укрепило Фиро в его первоначальном мнении. В ходе морского сражения тан Гозтан, командующая силами льуку, использовала свои воздушные корабли и сформированные из местных уроженцев вспомогательные войска только на второстепенных ролях, и ни разу воздушные суда не пустили в ход лучников против боевых змеев. Более того, преследуя маркиза Порина, льуку придерживали гаринафинов. Это наводило на мысль, что они рассматривают крылатых зверей, чей радиус действия ограничен, как тяжелое оружие для нанесения решающего удара в тот момент, когда враг будет загнан в угол. В общем, буквально все указывало на следование заветам военной мысли льуку, а никак не на новую тактику.

Офлуро много рассказывал Фиро о том, сколь важны для льуку гаринафины, и молодой император понимал, что крылатые огнедышащие звери играют в жизни этого народа чуть ли не сакральную роль. Технику боевого применения гаринафинов, отточенную за множество поколений, не так-то просто переменить, в чем Фиро собственными глазами убедился на острове Полумесяца. Введение металлических доспехов и специальных намордников, призванных защитить скакунов от «ежей», представляло собой лишь некоторые усовершенствования, призванные обеспечивать традиционное использование гаринафинов. Наряду с этим в мышлении льуку по-прежнему не замечалось никаких фундаментальных перемен: захватчики не предпринимали попыток дополнить крылатых зверей различными подразделениями поддержки, не устраивали экспериментов, способных привести к неким революционным переменам в использовании животных.

С учетом всего вышесказанного Фиро ожидал, что льуку станут воевать как всегда, а не попытаются в буквальном смысле переиграть прошлую войну, применив оружие своих врагов.

Он вскрикнул от досады, когда небо над заливом вспыхнуло светом дюжины солнц.

– Всадникам приготовиться! – бросил император завороженно застывшим у него за спиной сигнальщикам. – Взлетаем немедленно!

Между тем на борту «Духа Киджи» товарищи сообщили Моте безрадостные вести.

– Мы полностью израсходовали остатки воды, – сказала одна женщина.

– Я оттянула все пожарные команды внутрь корпуса для защиты газовых мешков, – добавила другая. – Но рано или поздно какая-нибудь зажигательная стрела достигнет цели, это лишь вопрос времени.

Ситуация явно развивалась не так, как планировал Фиро, но Мота не опускал руки.

– Запустите все оставшиеся орнитоптеры! – распорядился он. – Используйте шаблон «Логово гаринафинов»!

Члены команды засуетились, разыскивая пробковые цилиндры с программой полета, которые надлежало как можно быстрее вставить в оставшиеся орнитоптеры.

Несколько воздушных кораблей уже были объяты пламенем. Раненые и погибшие авиаторы вываливались из медленно падающих остовов, в точности как перед этим падали всадники-льуку с умирающих гаринафинов. Уцелевшие суда, часть которых оказалась прикрыта их менее удачливыми собратьями, поспешно обратились в бегство.

С оставшихся кораблей взметнулись стаи орнитоптеров. В отличие от предыдущей партии, эти не кружились роем поблизости, но рассеялись и устремились к стоящим в отдалении городам-кораблям.

Взрыв сотряс «Дух Киджи», сбросив Моту на палубу.

– Покинуть судно! – с тяжелым сердцем отдал он приказ.

Гозтан в безмолвии наблюдала за тем кошмаром, что разворачивался в небе над заливом.

Похожие на грациозных медуз, сияющих внутренним светом, останки имперских воздушных кораблей медленно падали в море. Время от времени из того, что осталось от их оболочек, вырывались взрывы, словно бы краткие, но яростные вспышки некоей отказывающейся умирать силы сотрясали все вокруг.

Солнце уже клонилось к закату – воздушная битва продолжалась большую часть дня.

Ликования на городах-кораблях слышно не было. Да, они победили, но какой ценой? Рабы оседлали гаринафинов! Ненавистных дара-рааки удалось разбить, только когда льуку задействовали туземных лучников. Одно дело – посылать в бой рабов на их игрушечных, уязвимых воздушных кораблях (ведь боги отказали этим несчастным в щедром даре гаринафинов), и совсем другое – отправлять в небо невольников-лучников, дабы трусливо убивать врага с расстояния, как делали те ненавистные дара-рааки, что приплыли в Укьу с адмиралом Критой.

Позор залива Затин не только не был смыт, но лишь стал еще глубже. Среди наро и кулеков слышались недовольные реплики:

– Не подобает сражаться на гаринафинах с такого расстояния. Где же тут риск? Где честь и слава?

– Боги накажут нас за попытку уподобиться дара-рааки.

– Не просто «уподобиться» – эти стрелки и есть дара-рааки.

– Если бы во главе обороны стояла тан Кутанрово, она бы такого никогда не допустила.

– Ну почему пэкьу до сих пор слушает всяких болванов, которые позабыли, что значит быть льуку? Неужто она так влюблена в своего слабака-наложника?

И все в том же духе…

Гозтан делала вид, будто не слышит. Она готова была по возвращении в Крифи претерпеть политические издержки. Ничего, как-нибудь переживет. Главное, что пока Укьу-Тааса в безопасности и ее народу ничего не угрожает.

А воины-льуку между тем прекратили заниматься самобичеванием и принялись потешаться и глумиться над умирающими воздухоплавателями-дара.

Те прыгали с охваченных пламенем обреченных кораблей, многие сами горели. Некоторым везунчикам удалось воспользоваться спасательными змеями, и шелковые шары, подобные тем, благодаря которым Мата Цзинду овладел некогда с воздуха Дзуди, раскрывались у них за спиной, позволяя медленно спускаться в море или в джунгли по обе стороны от залива. На воде моряки Пумы Йему подбирали кого могли из упавших.

– Только поглядите, как машет руками та мартышка!

– Бьюсь об заклад, мозги у нее будут просто объедение, здорово прожарятся!

– Послушайте эти жалкие вопли! Да мне доводилось убивать овец, у которых и то храбрости было больше!

Словно бы желая утешить товарищей, разочарованных добытой туземными лучниками победой, наездники обожженных купоросным маслом гаринафинов побуждали скакунов вернуться в бой и нанести последний удар. К этому времени большинство орнитоптеров уже полностью выработали свой завод и, став бесполезными, попадали в море, а у лучников на парящих высоко гаринафинах закончились стрелы. Небо вокруг гибнущих имперских воздушных кораблей очистилось.

Руфира Тан и другие всадники развернули своих гаринафинов, чтобы поджаривать спускающихся на шарах воздухоплавателей дара или же на лету рвать их на части. То была скорее забава, чем битва, поскольку женщины дара, пытаясь отбиться от гигантских зверей при помощи кинжалов и коротких мечей, не могли рассчитывать на успех. При гибели каждой очередной летчицы льуку на городах-кораблях разражались все более громкими криками. Вот как должна вестись настоящая война, вот истинное проявление духа льуку.

Одним словом, льуку были опьянены кровью, а потому не заметили последние орнитоптеры, которые воздухоплаватели успели выпустить, прежде чем погибнуть. А между тем орнитоптеры эти достигли цели. Летя по одной или по две, механические птицы вреза`лись в рангоут и паруса и тут же взрывались, разбрасывая огонь и поджигая все вокруг.

Воины-льуку и туземные рабы забегали, туша пожары, а некоторые из экипажей гаринафинов, заметив поднимающийся с палуб дым, вернулись, чтобы помочь. Впрочем, от исполинских зверей оказалось больше вреда, чем пользы: они не могли остановить миниатюрные орнитоптеры, хаотически порхающие повсюду, но зато взмахами огромных крыльев раздували пламя и мешали своими тушами борющимся с огнем морякам.

К тому времени, когда последние очаги возгорания были потушены, а все орнитоптеры уничтожены, гаринафины и их команды уже находились на грани истощения. Борьба с орнитоптерами далась нелегко: тяжелые доспехи в сочетании с многочисленными рывками и постоянными маневрами требовали огромного расхода сил и подъемного газа. Несмотря на победу, одержанную льуку над воздушными кораблями дара, особой радости не чувствовалось. Из пятидесяти с лишним гаринафинов, участвовавших в сражении, уцелели только тридцать шесть.

Им настоятельно требовался отдых, и Гозтан дала команду садиться. С практически уничтоженным воздушным флотом и кораблями без мачт Фиро никуда не денется.

– Мы сокрушим дара-рааки поутру, – провозгласил Нода Ми. – Наш тан-гаринафин проявляет высочайшую милость, высочайшую мудрость и высочайшее сопереживание, даруя этим трусам еще одну ночь жизни…

Гозтан хотела было посоветовать Ноде Ми заткнуться, но не успела, поскольку этот несносный болтун вдруг изумленно умолк сам.

Что такое?

Все дружно обернулись и воззрились на поросшие деревьями и лианами вершины утесов. Из густых зарослей донесся новый шум – вот уж чего они никак не ожидали услышать от армии Дара, – то был протяжный стон гаринафиньей трубы.

Над джунглями поднимались в воздух гигантские крылатые звери.

Остров Полумесяца, несколькими месяцами ранее

Стояли сумерки: то был час, когда зрение обманчиво, время, когда на границе ночи и дня, между небом и морем, легче всего поверить в магию.

Словно бы на картинах творящих в стиле грез художников умбрийской школы, крылатые тени взмыли с блестящих живых рифов. Тени эти, каждая величиной с грот-парус купеческого судна, заслоняли целые созвездия на вечернем небосводе. Оставшиеся позади рифы поднялись немного выше из воды, прежде чем выбросить фонтаны брызг, обратившихся в дюжины лунных радуг.

Нескольких последних гаринафинов, более боязливых, чем их товарищи, пришлось уговаривать разжать когтистые лапы: они крепко-накрепко вцепились в покрытые чешуей спины приютивших их крубенов. Крылатые звери изрядно устали, сперва ночь за ночью совершая перелет из Тиро-Козо на полуостров Каро, а затем проделав многодневное морское путешествие на крубенах. Тяготы этого необычного путешествия они позабудут не скоро. Но наконец наездникам удалось убедить гаринафинов раскинуть крылья и направиться к утесам, вздымающимся по обоим берегам залива.

Адюанские пироги, заполненные солдатами Фиро и грузчиками из числа адюан, направились к отдыхающим посреди залива крубенам, чтобы снять груз с этого живого флота.

– Ну и поездочка! – воскликнул молодой император, стоя на краю утеса и выжимая промокшие волосы.

Вода сверкала в свете звезд, далеко внизу шумел прибой.

Фиро прибыл сюда на спине крубена, обнимая свою возлюбленную: лицо его омывали соленые брызги, а перед глазами вздымался одинокий бивень повелителя морей, властно прокладывающего себе путь сквозь волны.

Дзен-Кара рассмеялась исполненным чистой радости смехом.

– Я тоже испытала это впервые. Но если честно, то мне кажется, что ездить на крубенах почти так же весело, как кататься на волнах. Обожаю это развлечение!

– Тебе нужно научить меня.

– А разве у тебя есть время учиться?

– Вот погоди, победим льуку, я приеду на Тан-Адю с целым флотом кораблей, нагруженных дарами, и попрошу у родителей твоей руки. Тогда у нас будет сколько угодно времени, чтобы кататься на волнах и путешествовать по Островам на крубенах. Ты скажешь мне «да»?

Девушка улыбнулась:

– Сомневаюсь, что у нас появится второй шанс прокатиться на крубенах. Чешуйчатые киты не приходят всякий раз, когда нам заблагорассудится позвать их. Они вмешиваются в дела смертных исключительно по своему хотению. – Она намеренно уклонилась от прямого ответа.

– Они наверняка послушают будущую императрицу Дара, – сказал Фиро. – Ты ведь знаешь, что существует особая связь между крубенами и Домом Одуванчика? Крубены со мной согласны. Прошу, стань членом моей семьи.

Дзен-Кара не была уверена, что хочет стать частью Дома Одуванчика. Дворцовые интриги, придворные партии, постоянные заговоры – рассказы Фиро о жизни в столице звучали не слишком привлекательно. Кроме того, нетрудно представить, с каким презрением станет смотреть знать на простую адюанку…

Словно бы прочитав мысли Дзен-Кары, Фиро заключил ее в объятия:

– Мы с тобой кардинально реформируем Пан, изгоним из него все старое и наполним столицу новым. Мой отец во время возвышения опирался на советы и помощь моей матери, но у меня никогда не было никого, с кем мое сердце пело бы дуэтом, пока я не встретил тебя. Благодаря тебе я прокатился верхом на спине крубена, как некогда мой отец. Разве есть сомнения, что мы вместе способны достичь даже большего, чем удалось моим родителям?

Дзен-Кара поцеловала его, не до конца еще веря в будущее, которое он так уверенно обрисовал. Но ей не хотелось, чтобы сомнения омрачили момент такой близости. Фиро тихонечко отстранился, взял девушку за плечи и развернул лицом к середине залива:

– Я составил для тебя шараду-логограмму… Посмотри вон туда. Рискнешь высказать догадку?

Дзен-Кара заметила озорной блеск в его глазах и посмотрела, куда он указывал. Последний гаринафин, более робкий, чем другие, только-только взлетел с крубена. Крылья у него затекли за время долгого плавания, и он едва сумел подняться до вершины утеса, прежде чем сел, скорее даже, почти рухнул в густые джунгли. Воздух наполнили крики перепуганных обезьян, сон которых оказался нарушен. Внизу крубен, освободившись от ноши, выбросил вверх фонтан брызг, прежде чем уйти под воду.

Ответ пришел ей на ум почти сразу. Обозначающая в классическом ано логограмма «прекрасный» состояла из двух частей: «перо» наверху и «рыба» внизу. Этимология ее была довольно туманной, но большинство ученых считали, что логограмма эта берет начало от обычая древних ано носить головной убор из перьев и украшения из рыбьей чешуи, чтобы придать очарование своей наружности.

Но столь прозаическое объяснение языковедов не могло удовлетворить потребность людей в романтике. И потому народная этимология цвела пышным цветом. Самый яркий тому пример являл уцелевший отрывок из стихотворения поэтессы Сузарэ, превозносящей свою легендарную возлюбленную, Джито Белые Рукава:

Гусь дикий падает, твоей красотою сражен.

Карп золотой на дно опускается, сияньем твоим ослеплен.

Не важно, сколько раз Фиро говорил Дзен-Каре, что она прекрасна, ей нравилось это слышать. Покраснев, девушка возразила ему – наполовину в шутку, наполовину всерьез:

– Пусть гаринафин и летает, но перьев у него нет, и он не птица. Хотя крубен и плавает, но это не рыба. Кое-какие логограммы вам, сиятельный император Дара, может, и известны, а вот биологию явно следует подучить.

Фиро затряс головой, как погремушкой:

– Ты даже не приблизилась к верному ответу на загадку. Слово, которое я имел в виду, вовсе не «прекрасная».

Щеки у Дзен-Кары стали пунцовыми, как жареное таро.

– Что?! – Она гневно воззрилась на него. – Я не угадала?

Нимало не смутившись, Фиро тряхнул головой, как учитель-моралист, объясняющий некое сложное философское понятие:

– Джито Белые Рукава считалась прекрасной, потому что дикий гусь забыл, как летать, и упал, увидев ее, а прекраснейшая из рыб нырнула поглубже, устыдившись показаться дурнушкой рядом с красавицей. Однако все это явно не подходит к тебе…

Дзен-Кара не поверила своим ушам:

– Вот так заявление! Ты и в самом деле…

Но Фиро перебил ее:

– Ты, зеркало моей души, перещеголяла легендарную Джито Белые Рукава, ибо заставила упасть с неба гаринафина и пристыдила крубена. Способно ли простое слово «прекрасная» достойным образом описать подобные деяния? Разумеется, нет! Более подходящим вариантом было бы «прекраумилительная» или «притягательно-экстравагантная», а быть может, «тысячекратрасчудесная». Но таких логограмм в классическом ано не существует. И тогда я решил придумать новый алфавит… Ой!.. За что же ты меня бьешь?

Дзен-Кара игриво стукнула его еще пару раз, а потом поцеловала.

Гаринафины в джунглях поворачивали длинные шеи, привлеченные их смехом.

– Вот, погляди! Дзоми считает, что именно здесь льуку обнаружили источник тольусы! – прокричал Фиро, перекрывая шум ветра и указывая на жилу отвердевшей лавы на вершине утеса, похожую на шрам, прорезавший густые джунгли.

Он направил юную Гинки в пике, чтобы низко пролететь над этим местом.

Сидящая позади Дзен-Кара невольно крепче ухватила его за талию. Борясь с пугающим ощущением падения, от которого сердце так и норовило выпрыгнуть наружу, девушка держала глаза открытыми, упиваясь головокружительным чудом полета. Во время учебы в Дара она летала однажды на воздушном корабле – мастер Тату наняла его, чтобы весной покатать своих учениц над заливом Затин. Но чувство свободы и трепета, которое она испытывала от езды на гаринафине теперь, превосходило тот опыт в тысячи раз.

– Держись крепче! – крикнул Фиро. – Сейчас я покажу тебе кое-что веселенькое!

Приложив узкий раструб рупора к основанию шеи Гинки, он отдал некую команду. Молодая гаринафиниха захлопала крыльями, резко набирая высоту до тех пор, пока не полетела ровно, но при этом продолжала выгибать спину, отчего начала заваливаться назад.

– О боги! – взвизгнула Дзен-Кара.

Она изо всех сил обхватила Фиро и уткнулась лицом ему в спину.

Некая сила вжала ее тело в седло, когда гаринафиниха, продолжая махать крыльями, зависла вниз головой, а потом пошла на спуск, снова выровнявшись и описав таким образом полную петлю.

– Давай повторим! – со смехом предложил Фиро. – Но только теперь держи глаза открытыми!

Раз за разом Фиро проводил Гинки через серию фигур высшего пилотажа: внутренняя «петля», внешняя «петля», подъем по спирали «улитки», снижение «штопором», разворот-«бочка», скольжение по «ободу сосуда», двойной «пучок-свиток», тройной «пучок-свиток», «поцелуй Тутутики», «выпад Фитовэо»…

Постепенно Дзен-Кара перестала испуганно визжать и начала наслаждаться происходящим. Небо и земля, джунгли и море – все это потеряло четкие контуры, став только цветными пятнами в бесконечной, вращающейся, вечно меняющейся сфере вселенной, центром которой являлись они с Фиро. Девушка не могла подобрать слов, чтобы выразить свой восторг. Впервые ей показалось, что в импровизированном словаре Фиро есть свои преимущества.

Почувствовав, что юная гаринафиниха устает, наездник повел ее на снижение. Дзен-Кара вздохнула.

– Даже у богов нет столь бесподобных развлечений, – сказала она, приложив губы к уху Фиро. – А ты делаешь это постоянно!

– Нет, сегодня особенный день, – возразил Фиро. – Это в тысячу раз лучше, чем любой полет, в который я отправлялся прежде.

Дзен-Кара улыбнулась. «Потому что я здесь».

– Если все твои наездники такие же умелые, то разбить льуку не составит труда, – заметила она, посерьезнев.

Молодой человек покачал головой:

– Поговорим об этом, когда приземлимся.

Он направил гаринафина обратно к лагерю в джунглях и помог Дзен-Каре спешиться, используя рогатую голову Гинки в качестве подъемника. На прощание Фиро ласково похлопал Гинки по щеке. Конюхи забегали, неся зверю еду и воду и снимая седло, а Фиро тем временем повел Дзен-Кару прогуляться.

Когда он снова заговорил, голос его звучал серьезно:

– Офлуро и госпожа Сока сказали мне без обиняков, что у меня и моих всадников нет шансов против льуку.

– Но почему?

Фиро методично объяснил, что вылупившиеся из привезенных Таквалом яиц гаринафины Дара, даже самые старшие из них, все еще слишком юны, чтобы считаться настоящими бойцами. Взрослые гаринафины льуку просто-напросто задавят их массой, силой и боевым опытом. Более того, хотя он и считается самым умелым наездником в Дара, продемонстрированные им сейчас фигуры высшего пилотажа льуку рассматривают как детскую забаву. Несмотря на постоянные тренировки, настоящего боевого опыта у животных нет. А потому Фиро и его скакуны-молокососы в прямом бою будут без труда уничтожены ветеранами льуку.

– Тогда зачем же ты идешь на такой риск? – спросила Дзен-Кара. – Почему бы не подождать, когда вы станете сильнее?

– Потому что льуку тоже станут сильнее, стоит только проходу в Стене Бурь в очередной раз открыться. Императрица Джиа уверена, что подкрепления не будет, но откуда ей знать грядущее? Даже без подкреплений множество молодых гаринафинов льуку вырастут и станут первоклассными боевыми зверями. Нельзя достичь победы, только выжидая и молясь. Каждый минувший день – это еще один день, когда люди Неосвобожденного Дара страдают и умирают. Они не могут ждать.

– Но если ты считаешь, что выходить на бой против такого врага равносильно самоубийству…

– Неправда, я этого не говорил. Существуют способы компенсировать разницу в умении и силе. Гин Мадзоти никогда не была сильнейшей на поле боя, но побеждала, идя на обдуманный риск и полагаясь на помощь мудрых советников. Я поступлю точно так же.

Да вот только Дзен-Кару эти слова не убедили. Той ночью в Димуши Фиро пошел на риск, связавшись с шайкой контрабандистов, и это могло стоить ему жизни, не проходи она мимо. Его уверенность в себе и товарищах заслуживала похвалы, но одной лишь уверенности мало.

– В истории человечества случаются приливы и отливы, ну прямо как в вечном океане, – продолжил Фиро. – Не могу сказать в точности, как именно это произойдет, но вскоре общественное мнение в Дара переменится в пользу войны против льуку: образно выражаясь, поднимется очередная волна. Если я не воспользуюсь этой возможностью и не извлеку из нее все, что только можно, прилив пойдет на убыль, и тогда уже жители Неосвобожденного Дара будут обречены на тьму без малейшего проблеска надежды. Ты говорила, что крубены не повинуются призыву и мы можем прокатиться на них, лишь когда они сами того пожелают. То же самое и с войной. Судьба не дает нам сражаться, когда мы хотим, а потому следует брать меч и нырять в волну, пока она достаточно высока.

Дзен-Кара не стала разубеждать его. Чего стоит один роман против судьбы целого народа? Если она любит Фиро, то не должна пытаться его менять.

– Завтра я поеду обратно в Димуши, – объявила девушка. – Я не смогу помочь тебе, оставаясь тут.

– Дожидайся меня там, – попросил он.

Она покачала головой:

– У меня есть своя миссия, которую следует выполнить.

Дзен-Кара думала о предстоявших ей самой битвах: нужно убедить старейшин и вождей Тан-Адю поддержать ее возражения против политики вождя Кайзена, который ограничивает отъезд молодежи в Дара для учебы; организовать изгнанников-адюан в Дара в сообщество, способное стать мостиком между Тан-Адю и другими островами; доработать новый алфавит, чтобы ее народ обрел способ войти в литературу, не утратив при этом сокровищ устного предания; укрепить своих соотечественников в мысли, что они могут принять перемены, которые грядут вместе с ученостью из Дара, и не опасаться при этом перестать быть адюанами…

– Я и сама не знаю, где буду, – пояснила Дзен-Кара. – Разыщи меня, когда одержишь победу. Мир велик, а море безбрежно, но два бьющихся в унисон сердца всегда найдут друг друга.

Фиро не пытался отговорить ее, и Дзен-Кара с самого начала знала, что он не станет этого делать, что он ни в коем случае не будет давить на нее. Это было еще одно достоинство, за которое она его любила.

– Обещаю, что, когда эта война закончится, – проговорил Фиро, – я отдам тебе свой меч и не стану искать битв в одиночку.

Они обнялись и прислушались к дуэту своих сердец, бьющихся под аккомпанемент несмолкающего хора приливов.

Остров Полумесяца, седьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

«В гонке не всегда побеждает быстрейший, а в битве – сильнейший».

Этот ставший пословицей афоризм Гегемона, подобно множеству иных, толковали по-разному. Одни видели в нем крик отчаяния, другие – циничное оправдание бесчестных поступков. Но для Фиро, молодого императора, он служил источником вдохновения.

Знаете, чем закончилась история про Дофино – разбойника, который ни разу не управлял колесницей и тем не менее осмелился бросить вызов королю Гана?

Утром того дня, когда должна была состояться гонка, Дофино пришел к королю и заявил, что ему необходимо научиться хотя бы азам езды. В конечном счете, заметил он, королю и самому интереснее будет одержать верх в честном состязании, нежели победить соперника, не знающего даже, как тронуть с места и остановить повозку.

Король с охотой согласился. Он велел приготовить лучшую свою упряжку, самую легкую колесницу и позвать самого искусного возницу. Поскольку на гоночных колесницах места для пассажиров не предусмотрены, король и Дофино забрались сзади и ухватились за ремни, привязанные к спинке сиденья возницы.

– Я пока еще не очень готов к ристалищу, – сказал Дофино. – Может, попробуем сначала на какой-нибудь деревенской дороге?

И вот король велел вознице отвезти их в сельскую местность, показав Дофино, как управлять лошадьми, чтобы прибавлять и убавлять ход, как делать резкие повороты и ускоряться на них.

Через час этих маневров Дофино указал на крутой холм неподалеку:

– Хотя слава о твоих конях разносится, подобно грому, по всему Дара, мне не верится, что они способны одолеть тот подъем. Не хотелось бы мне выходить на состязание против слабых лошадей.

Посмеявшись над таким невежеством, король велел вознице рассеять подозрения Дофино. Лошади взлетели на холм со скоростью своры охотничьих собак. Пока они отдувались после бега, Дофино указал на сеть переплетающихся коровьих троп у подножия холма.

– Хотя маневренность твоей колесницы воспета поэтами всех Островов, мне что-то не верится, что она способна совершать столь крутые виражи. Не хотелось бы мне выходить на состязание против столь неповоротливой повозки.

И опять король посмеялся над деревенщиной и приказал вознице рассеять сомнения Дофино. Возница провел колесницу по лабиринту троп, поворачивая туда и сюда с проворством угря, скользящего над коралловым рифом.

Колеса повозки еще стенали от этих маневров, а Дофино уже указал на яблоневый сад вдалеке:

– Хотя рассказы о мастерстве твоих возниц передаются из уст в уста среди жителей Гана, мне эта молва кажется раздутой. Не хотелось бы мне выходить на состязание против того, кто недостаточно умел. Как думаешь, сумеет ли твой возница проехать через тот сад, по очереди огибая деревья и сбивая с каждого из них кнутом по яблоку, не повредив при этом кожицы?

В третий раз посмеялся король над дерзким разбойником и приказал вознице принять вызов, который бросил ему Дофино. Движимый желанием отличиться и боясь разочаровать государя, возница до предела собрался и, действуя кончиком кнута, как слон хоботом, сложил к ногам повелителя дюжины сорванных яблок.

– Я убедился, что и впрямь имею дело с достойным соперником, – заявил Дофино. – Теперь давай состязаться.

Однако лошади короля устали после того, как целый день взбирались на холм и носились по лабиринтам; колесница скрипела и шаталась после резких виражей; возница начал гонку, стерев ладони в кровь, да к тому же ему было трудно сосредоточиться после всех этих напряженных манипуляций с яблоками. И в результате купленные на ближайшем рынке клячи Дофино, запряженные в телегу золотаря, с легкостью пересекли финишную черту первыми.

Пристыженный король Гана вынужден был сдержать свое обещание и пожаловать Дофино и его бандитам город. Почувствовав себя намного более сильным и уверенным, Дофино продолжал терроризировать королей Тиро и зачастую сиживал перед ними в позе такридо, пока торговался о выкупе. Правда, ходили слухи, что он щедро подавал милостыню беднякам, и многие легенды прославляли этого человека как благородного разбойника. Даже Кон Фиджи, у которого Дофино был какое-то время учеником, несколько раз упоминал в своих книгах про подвиги короля бандитов.

Опираясь на пример Дофино, Фиро пришел к выводу, что одолеть более быстрого, сильного и опытного противника можно, только если придерживать своих гаринафинов до последнего момента. Прежде ему следует хорошенько измотать льуку, сбить их с толку, отвлечь, смутить, издергать, озадачить и удивить… И лишь потом нанести решительный удар.

Хотя воздушным кораблям отводилась всего-навсего роль приманки, не более того, однако молодой император вовсе не планировал приносить их в жертву. Неожиданная атака Гозтан при помощи лучников вынудила его пустить гаринафинов в ход раньше, чем ожидалось.

Так или иначе, у него имелось преимущество: тогда как всадники и звери льуку устали, сражаясь целый день с непривычным оружием, его собственная воздушная кавалерия была свежей и полной сил. Фиро надеялся, что этого окажется достаточно.

Сказитель из какого-нибудь чайного дома в Дара, присутствуй он в тот исторический день на острове Полумесяца, наверняка поведал бы о схватке гаринафинов в таких приблизительно словах:

Вот удары могучие крыл-парусов сотрясают закатное небо, Вид этот больше вселяет испуга, чем флот легендарный Мэташи. Плещутся жгучие струи в украшенной звездами бездне, В схватке, отчаянной более, нежели в рознью придворной пропитанном Пане, Звери крылатые, брызжа огнем, состязаются насмерть. Сколь устрашающе выглядят те, что в блестящих доспехах, Опыт в боях многократных они обрели смертоносный. Против демонов этих ужасных юнцы выступают: Жаждою славы они одержимы, а посему не боятся нисколько. Когти царапают когти, крыло бьет крыло, Ну а хвосты же по главам, рогами увенчанным, хлещут. Великая Кана робеет пред этим жестоким убийством, А Фитовэо бледнеет от пиршества крови. И пожирает плоть пламя, а копья огня оставляют жестокие раны. Сам Гегемон прослезился бы, слыша болезные стоны. Маршал бы дрогнула даже от этих исполненных ужаса криков. На волоске повисает судьба Островов разделенных, Будущность общего Дара стоит под сомненьем. Верх ли возьмут Танванаки ужасные твари? Иль флот живой Монадэту достигнет мечты воплощенья?

По мере того как солнце неспешно скрывалось за горами острова Полумесяца, в сумеречном небе одна за другой загорались звезды, как если бы множество космических зрителей пришли наблюдать за кровавой и отчаянной битвой, не имевшей аналогов в хрониках Дара.

После потерь, понесенных при атаке на имперские воздушные корабли, у льуку осталось тридцать шесть гаринафинов: в большинстве своем это были взрослые звери в самом расцвете сил. Отряд дара насчитывал пятьдесят голов, но это были совсем молодые и необстрелянные скакуны, как, впрочем, и их всадники.

Оправившись от первоначального потрясения при виде гаринафинов, которыми, как выяснилось, располагала армия Дара, Гозтан быстро отдала один за другим три приказа. Во-первых, снять со всех крылатых скакунов доспехи. Во-вторых, гаринафинам с зажигательными стрелами приземлиться, дабы сменить туземных лучников на обеспеченные традиционным оружием команды льуку. В-третьих, сформировать защитный купол над городами-кораблями.

Доспехи, предохранявшие гаринафинов от стрел лучников-дара и шелкокрапинных болтов, делали их слишком тяжелыми и неповоротливыми в схватке с проворными противниками. Да и к тому же непросто почти целый день оставаться в воздухе закованными в металлические доспехи – теперь звери вздохнут свободнее.

Туземные лучники тоже были скорее помехой, чем подспорьем в хаотичной и скоротечной схватке, когда гаринафин сражался против гаринафина. Поскольку Гозтан даже и вообразить не могла, что в Дара появятся свои крылатые звери, лучников готовили только к борьбе с тихоходными воздушными кораблями. Честно говоря, наездники из них были настолько скверные, что на время атаки на корабли их привязывали к сетям на спине животных – и это притом, что полет проходил по ровной траектории.

Ну и, разумеется, избавляясь от доспехов туземного образца и возвращаясь к традиционным экипажам из льуку, Гозтан рассчитывала затушить зреющее среди войск недовольство и компенсировать свою ошибку: она явно поторопилась ввести в бой всех своих огнедышащих зверей.

Последний приказ Гозтан – сформировать защитный купол над городами-кораблями – свидетельствовал о том, что она разгадала замысел Фиро. Подобно стреле на излете, гаринафиний отряд льуку растратил основной запал подъемной силы. Сейчас главной задачей было защитить города-корабли. Уставшие и утратившие численное превосходство, оказавшиеся в меньшинстве льуку теперь должны были полагаться на опыт и хитрость, а не на грубую силу. И неслучайно Гозтан, в чьем распоряжении оставалось не слишком много гаринафинов, подняла лишь половину их, чтобы патрулировать небо над городами-кораблями. Скакунам предписывалось двигаться короткими отрезками, сберегая газ, и делать вылазки только при опасном приближении гаринафинов дара. Когда патрульный отряд уставал, его сменял резервный.

Животным и всадникам, отдыхающим на палубах кораблей, раздали тольусу. Гозтан прекрасно понимала, что по-хорошему запасы тольусы следовало бы попридержать, но у нее не было выбора. Священные ягоды приносили облегчение от ран и придавали сил крылатым скакунам и их наездникам, вызывая всплеск бодрости, пусть и ценой последующего вреда здоровью.

Фиро очень тяжело пережил уничтожение воздушных кораблей и гибель Тана Каруконо. Старый адмирал был ему как второй отец, и император дал зарок отомстить за смерть этого человека, как и за смерть множества воздухоплавателей, жестоко убитых льуку и их вероломными сообщниками из числа туземцев.

– В атаку! В атаку! – закричал он, велев сигнальщикам дуть в костяные трубы.

Ничего ему сейчас так не хотелось, как самому подняться в воздух, лично возглавить удар, подобно не знающему удержу Гегемону на Волчьей Лапе. Но Пума Йему и Тан Каруконо, вероятно предвидя подобный порыв, заставили Фиро перед боем поклясться памятью матери, что он не подвергнет свою жизнь такой опасности.

– Следуй плану, – сказал ему Тан в то утро, перед взлетом отвлекающего отряда воздушных кораблей. – Не важно, какой оборот примет битва, ты ни в коем случае не должен идти сегодня в бой.

– Но почему? Я ведь лучший из наших наездников.

– Это не имеет значения. Твой отец всегда доверял генералам, которые честно исполняли свою работу, и прислушивался к их советам. Неужели ты настолько низкого о нас мнения, что даже не допускаешь, будто в сражении можно победить и без твоего личного участия? Обещаешь, что будешь нас слушаться?

Фиро с неохотой согласился.

Как же он теперь сожалел о своем решении! «Следуй плану…» Нельзя забывать, что даже самый тщательно продуманный план боя не может быть в точности выполнен при встрече с врагом.

Снова и снова требовал молодой император от своих всадников бить сильнее, лететь быстрее, прорываться через оборонительный периметр льуку.

Гин Мадзоти всегда предостерегала полководцев от принятия на поле боя решений, продиктованных эмоциями. Окажись маршал сейчас здесь, она бы наверняка печально вздохнула, видя, как стремление к мести толкнуло Фиро на грубейшую тактическую ошибку. Вместо того чтобы и дальше изматывать врага, полагаясь на превосходство своих гаринафинов в численности, подвижности и присущей молодняку выносливости, он возжелал быстрой победы и тем самым продемонстрировал врагам свое уязвимое место.

В точности как Фиро до этого изматывал льуку при помощи отвлекающих воздушных кораблей, так и Гозтан требовалось теперь истощить силы гаринафинов дара, налетевших на ее оборонительные порядки, подобно свирепому урагану.

Нахмурившись, она приказала воздушным кораблям, до этого державшимся в стороне в качестве дозорных, вступить в бой. Служившие на них туземцы из вспомогательных войск, лишенные возможности пользоваться луками и стрелами, не могли причинить серьезного вреда подвижным гаринафинам. Делалось это намеренно, так как льуку постоянно жили в страхе, что местные поднимут мятеж. Тем не менее Гозтан велела им усилить оборонительные порядки вокруг городов-кораблей.

Понуждаемые угрозой расправиться в случае неповиновения с их семьями в Укьу-Тааса, команды воздушных кораблей на веслах повели свои суда в самый водоворот боя. Тех, кто сопротивлялся, быстро убедили их товарищи по несчастью. Любовь, поставленная на службу извращенным и безжалостным умам, способна сковать лучше любых кандалов.

Всадники Фиро обрушились на воздушные корабли с яростью не меньшей, если даже не большей, чем на гаринафинов льуку. Вполне естественно ненавидеть предателя сильнее, чем врага, и возмущенные наездники-дара горели желанием отомстить за друзей, погибших недавно от зажигательных стрел своих же соплеменников. Они отказывались понимать, почему эти местные, тоже уроженцы Дара, воюют на стороне неприятеля.

Воздушные корабли, вооруженные только смоляными бомбами, оказались практически беззащитны. Наездники-дара, чьи сердца были преисполнены холодной решимости и жгучего гнева, без труда разделались с тихоходными судами льуку. Огненные языки, когти и зубы – все пошло в ход, и спустя всего лишь четверть часа вспомогательные туземные войска посыпались в море, как пельмени в кастрюлю, а в небе над ними распадались на части их корабли.

На лице Гозтан проступила гримаса отвращения. Кутанрово как раз и собиралась использовать эти войска в качестве живого щита. Да, принесение в жертву воздушных кораблей дало Гозтан немного времени и позволило оценить степень подготовки всадников Фиро, но оправдание своего поступка военной необходимостью не делало его менее горьким.

«Быть может, я не меньшее чудовище, чем Кутанрово.

Но сомнения – это роскошь, доступная только тем, кто остался в живых».

После нападения на воздушные корабли стало ясно, что наездники-дара не искушены в ведении гаринафиньей войны. Даже в атаке на столь беззащитную цель команды слабо координировали свои действия, плохо держали строй и не оказывали взаимной поддержки. Ярость и жажда мести только усугубили эти изъяны.

Не одна Гозтан это заметила. Опираясь на инстинкт, выработанный за долгие годы непрестанных войн, всадники-льуку без слов договорились между собой, как строить воздушные капканы.

Притворяясь раненым, какой-нибудь из гаринафинов льуку обращался в бегство. Несколько крылатых скакунов дара устремлялись в открывшуюся брешь, думая только о погоне, но оказывались под перекрестным огнем нескольких зверей льуку, испепелявших экипажи дара языками пламени.

Другой гаринафин льуку летел над самой поверхностью моря, как будто настолько уставший, что едва уже мог оставаться в воздухе. Стремясь воспользоваться преимуществом, гаринафин дара падал на него сверху, норовя загнать утомленного противника в воду. Но в последний момент хитрый зверь льуку переворачивался, острыми когтями рвал преследователя и уходил в сторону, когда его искалеченный соперник врезался в море и тонул, бессильно хлопая по волнам искалеченными крыльями.

Раз за разом опытные наездники-льуку заставляли своих проверенных скакунов выполнять маневры, казавшиеся попросту невозможными: они совершали резкие пируэты, позволяющие гаринафину искупать преследователей в огне; в самое последнее мгновение отклонялись в сторону, и в результате противник врезался в утесы на берегу залива; неожиданно резко взмывали вверх, отчего гаринафин дара проскакивал снизу, а на его растерявшуюся команду обрушивался шквал камней и костяных копий…

Пока гаринафины поливали друг друга огнем и рвали когтями и зубами, кружились, пикировали и закладывали виражи, всадники карабкались по растянутым на скакунах сетям, чтобы найти укрытие или нанести удар: при помощи пращи или копья (в случае льуку) или при помощи арбалета и кислотных бомб (в случае дара). Иногда, когда два гаринафина, сцепившись лапами и крыльями, превращались в копошащуюся массу, наездники перепрыгивали через разделяющую туши пропасть, идя на абордаж. Начиналась жестокая сверх всякой меры схватка: мечи и дубинки поднимались и падали, а отрубленные руки и выбитые мозги сыпались на палубы городов-кораблей.

Пока наверху свирепствовала битва, воины-льуку на кораблях тоже не сидели без дела.

Вопреки выводам некоторых военных аналитиков дара, сделанным в первые дни столкновений с льуку, сухопутные части не были абсолютно бессильны против нападения гаринафинов. За долгие века развития тактики использования гаринафинов степные народы создали целый арсенал приемов, применявшихся в случаях, когда на защиту своих крылатых зверей полагаться не приходилось. Опираясь на преимущества местности или на привычки животных, хорошо подготовленные пехотинцы были способны отразить нападение гаринафинов, а то и перебить их.

Сейчас наро и кулеки на палубах использовали некоторые из этих приемов. Часть воинов стреляла из рогаток, метя в уязвимые глаза гаринафинов, когда те оказывались в зоне досягаемости; другие обливались водой, забирались на мачты и старались запрыгнуть на зверей, снижающихся, чтобы обдать пламенем корабли. Наро-вотаны организовали многочисленные команды для тушения пожаров, повсеместно возникающих на деревянных судах, пока свои и вражеские гаринафины боролись за господство в воздухе.

Кое-кто из наиболее сообразительных льуку применил старый, но весьма действенный трюк. Дуя особым образом в костяной горн, можно было извлечь звуки, очень похожие на зов новорожденного детеныша. В точности как раздавшийся поблизости плач ребенка неизменно отвлекает взрослых людей, так и жалобные крики младенцев-гаринафинов вызывают у старых и молодых особей почти непреодолимое желание прийти на помощь.

В то время как в профессиональных армиях льуку и агонов гаринафинов специально учили не поддаваться на этот фокус, для боевых скакунов Фиро он оказался совершенно новым. Отчасти причиной было то, что Фиро полностью полагался на Офлуро в качестве наставника. Перебежчик поклялся научить молодого императора летать на гаринафинах, не раскрывая при этом военных тайн Укьу-Тааса, связав тем самым Фиро. Для Офлуро стандартный набор фигур высшего пилотажа был частью умений любого наездника гаринафинов, но приемы борьбы пехотинцев против крылатых зверей рассматривались им как «недостойные уловки». В результате гаринафины дара оказались совершенно беззащитны перед обманом.

И вот множество воинов-льуку принялись терзать зверей Фиро ложными призывами. Неопытные скакуны вообразили, будто неподалеку пытают беззащитных малышей. Не слушая приказов наездников, они сломя голову полетели к городам-кораблям, ища источник звуков. А когда наконец обнаружили его, то вместо гнезд с жалобно верещащими малышами их встретил целый град копий, камней, выпускаемых из рогаток, и мешочков с едким ядом скорпионов. Ослепленные гаринафины метались и били крыльями, угрожая как чужим, так и своим.

Безлунная ночь.

Повсюду царят хаос и смятение. Небо над городами-кораблями представляет собой круговерть порванных крыльев и обугленных костей, временами во вспышках пламени видны полные ужаса и жажды крови глаза противников.

Не поднялась буря, служившая эхом недовольства богов, не появилось никаких предзнаменований, выражающих высшую волю. В конечном итоге то были жизнь и смерть, а не перевспоминание сказителя из чайного дома. Наверное, даже боги были слишком поражены разыгравшейся дикой сценой, дабы что-нибудь предпринять.

Поспешный и необдуманный натиск Фиро дорого ему обошелся. Несмотря на то что его гаринафины были бодрыми и свежими, а силы Гозтан сражались большую часть дня, всадники-дара не могли сравниться со своими соперниками-льуку. Один за другим молодые скакуны падали с неба, унося с собой обожженные тела погибших воинов. Теперь у дара осталось всего восемнадцать гаринафинов против двадцати пяти у льуку. В поглощающей все тьме, где приходится полагаться скорее на слух и интуицию, чем на зрение, неопытным гаринафинам дара предстояло оказаться в еще более невыгодной ситуации.

Улыбка наконец появилась на усталом и угрюмом лице Гозтан. Хотя в самом начале битвы неприятель и превосходил их числом и силой, сейчас она стояла на пороге победы. Быть может, пресловутый дух льуку, о котором так часто говорила Кутанрово, все-таки чего-то да стоит.

Короткие возгласы труб с острова Полумесяца сообщили ей все, что нужно знать. Гаринафины дара потеряли мужество, и теперь их отзывают на землю.

Гозтан заколебалась. Следует ли отдать воинам приказ вести погоню и уничтожить последнюю надежду туземных сил вторжения? Или же лучше проявить осторожность и закрепить победу, отозвав своих гаринафинов? Скакуны, сражавшиеся весь день и значительную часть ночи, уже находились на грани полного изнеможения. Еще не известно, как долго бы удалось Гозтан держать оборону, если бы враги не отступили.

Гаринафины дара развернулись, вышли из боя и резво замахали крыльями, улетая от городов-кораблей. Всадники-льуку в небе разразились торжествующим улюлюканьем, эхом ему вторил победный вой с городов-кораблей:

– Льуку кьо! Льуку кьо! Льуку кьо! Убивай их! Убивай их! Убивай их!

Остервенелые крики раскатывались над морем громовыми волнами, но Гозтан все еще колебалась. Она вглядывалась в лица ликующих воинов-льуку, которые небольшими группами собрались вокруг факелов, словно ночные мотыльки, роившиеся возле костров. Что-то здесь определенно было не так, но тану никак не удавалось определить источник своей тревоги.

Победа далась нелегко, и льуку пришлось заплатить высокую цену. Смрад опаленной плоти витал повсюду, палуба и рангоут стали скользкими от крови. Хотя у дара погибло много гаринафинов, Гозтан тоже потеряла половину своих животных, не говоря уже о всадниках, которым не суждено вновь увидеть Укьу-Тааса и свои семьи.

Так или иначе, Гозтан не могла избавиться от ощущения, что отступление врага было не столько вынужденным, сколько намеренным шагом.

«Что же я упускаю?»

И тут вдруг до нее дошло. За все время сражения она ни разу не увидела главного вражеского полководца – молодого императора Монадэту.

Гозтан повернулась к Ноде Ми:

– Ты говоришь, что Фиро всегда благоговел перед Гегемоном?

Нода Ми энергично кивнул, хотя в глазах у него читался страх: он не понимал, куда клонит Гозтан.

Разочарованные нерешительностью тана-гаринафина, многие наездники по своей воле устремились в погоню. Ими руководило стремление не только добить вражеских гаринафинов, но заодно истребить моряков и солдат дара-рааки, а также сжечь дотла базу дара.

Гозтан лихорадочно размышляла. Гегемон славился тем, что лично водил войска в бой, рискуя жизнью, чтобы вдохновить солдат. И наверняка Фиро не просто так не последовал сегодня примеру кумира и не оказался среди всадников. Это удивительное обстоятельство просто обязано было что-то означать.

Тем временем все крылатые звери – как убегающие прочь гаринафины дара, так и преследующие их гаринафины льуку – оказались за пределами неяркого света, который отбрасывали факелы на городах-кораблях. Теперь полет их можно было проследить только по смутным силуэтам крыльев в сиянии крохотных звезд. Силуэты эти приближались к берегу острова Полумесяца.

Гозтан вскинула руки и бешено замахала. Ей показалось, что она что-то слышит. Бурное ликование смолкло.

Где-то вдалеке раздался резкий свист. Он перемещался то к югу, то к северу. Нечто невидимое рыскало в темноте, словно хищный зверь, который вышел на охоту.