Димуши, больше года тому назад

Существует пословица, что в Дара три столицы: столица империи, столица ума и столица магии.

Столица империи – это Пан, Безупречный город, с его широкими проспектами и упорядоченным движением, где, даже выстроившиеся вдоль улиц, величественные здания словно бы склоняются в мипа рари. Тут живут те, кто жаждет власти или хочет находиться поблизости от сильных мира сего. Бродя по открытым рынкам Пана, вполне можно столкнуться с генералом или заместителем министра; молясь в одном из множества великолепных храмов, преклонить колени рядом с герцогиней или дворецким крупного имения; завтракая в ресторане, подслушать разговор за соседним столиком, где решаются судьбы предприятий или провинций. Основанный Мапидэрэ, чтобы править оттуда империей большей, чем любое из государств Тиро, Пан был молодым городом, уже вошедшим в историю. Казалось, что каждый покрытый глазурью кирпич или рифленая колонна здесь шептали: «Ах, если бы вы только знали, что мне довелось видеть…»

Столицей ума считается Гинпен, дающий самый большой процент ученых, успешно прошедших имперские экзамены. В этом городе библиотек, как публичных, так и частных, больше книг, чем во всем остальном Дара, и здесь размещаются семь из десяти главных академий Островов. Тут можно встретить на рынке токо давиджи, пишущего каллиграфическим почерком письма для неграмотных, а кашима так многочисленны, что завистливые гости из других городов даже шутят, будто их тут как блох на обезьяне. Гинпен всегда был центром, откуда берут начало модные научные веяния, где рождаются и распространяются по Дара самые изощренные шарады-логограммы, где изобретатели собираются, чтобы держать совет со своими работающими в том же направлении коллегами. О чем бы ни зашла речь – о классической литературе или последних достижениях математики, об истории адюанского фольклора, о механике или шелкокрапинной инженерии, о брачном поведении китов или культивировании редких сортов орхидей, – в Гинпене всегда можно найти экспертов по абсолютно любому вопросу.

Однако для тех, кто хочет развлечься и пощекотать себе нервы, нет места более привлекательного, чем Димуши – столица магии.

Некогда всего лишь скромный порт при городе Диму, лежащем на противоположном берегу широкого устья реки Лиру, Димуши стал со временем приютом для художников, презирающих традиционные понятия о красоте; поэтов, которым тесно в классических формах; молодых людей, сбежавших от устраиваемого родителями ненавистного брачного союза; основателей культов, изгнанных из других городов рассерженной толпой и озабоченными магистратами; радикальных философов, грезящих о новом совершенном обществе; эрудитов, проваливших имперские экзамены и считающих себя непризнанными гениями… Ну и, разумеется, сюда во множестве стекались преступники, от мелких воришек до предводителей банд. Еще в эпоху государств Тиро, когда Димуши находился под властью Аму, он приобрел репутацию места, где все не так, как везде. Ценности моралистов тут презирались, а нестандартные манеры поведения, напротив, превозносились, здесь процветали экзотические моды, беспечные жили обманом, а громилы получали в челюсть.

Ловкие купцы быстро осознали преимущества, которые сулит им Димуши. То были своего рода дебри, привлекавшие тех, кто устал от застывших ритуалов цивилизации. Дома индиго, казино, развлекательные заведения всех сортов теснились вдоль улиц, предлагая посетителям все наслаждения этого города поднесенными на блюдечке и гарантируя при этом безопасность. Дабы хорошенько ощипывать наивных толстосумов, городские власти и главари криминальных группировок Димуши заключили негласное соглашение, позволяющее всем жить в достатке.

В период мира, когда Дара управляла регент Джиа, Димуши вступил в пору расцвета. Модельеры и художники приезжали сюда, чтобы вдохновиться уличным искусством и граффити, а придворные поэты – с целью присвоить словечки из жаргона торговцев-разносчиков и нищих, описывающие жизнь простого народа ярче древних логограмм; певцы, танцоры, фокусники и артисты всех сортов пытались преуспеть в больших театрах и концертных залах, битком набитых богатой, но также и самой пресыщенной публикой в империи. В тавернах заламывали за напитки безбожные цены, обещая посетителям вкусы, которых не найти нигде больше в Дара; мастера дымной магии устраивали представления, размывающие грань между реальностью и иллюзией, утверждая, что научились уникальной технике у покойной императрицы Рисаны; на постоялых дворах работали казино; гостей возили по Димуши в роскошных экипажах и пичкали рассказами, состоящими на девять десятых из лжи и на одну десятую из преувеличений. Им предлагали поглазеть на живописные хижины в квартале Художников; на развалины дома индиго, где появилась на свет Гин Мадзоти; на чайный дом, в котором будущая императрица Рисана выступала в юности вместе со своею матерью; на темные улочки, где, по словам травников, варили зелья, позволяющие вести разговор с богами; на обнесенные стенами участки, где главари банд устраивали схватки на мечах для избранных зрителей, делающих такие ставки, от которых глаза на лоб лезут… Тысячами самых различных способов городские дебри укрощались, запечатывались в бутылку и продавались, обогащая состоятельных граждан, тогда как бедные собирались в чайных и сетовали на рост цен и на утрату городом его «первозданного характера».

Тем не менее, если вам требовались услуги, которых нельзя найти нигде в Дара, имелся шанс, что вы получите их в Димуши.

Дзен-Кара шла по улице, погрузившись в свои мысли.

Мало кто прогуливался в порту так поздно вечером. Здешний район считался частью зловонного чрева города, а темнота была другом шаек контрабандистов, пиратских связных, наемных убийц, пьяниц, всевозможных авантюристов и прочих неприятных элементов.

Облаченная в жемчужно-белую шелковую мантию, с лицом в синих татуировках, с собранными в пучок светлыми волосами под темной шапочкой, какие носят ученые, Дзен-Кара выглядела здесь столь же неуместно, как орхидея на берегу зловонного пруда. Но девушку это нисколько не заботило. И не только потому, что она умела неплохо драться и в случае чего могла за себя постоять, просто Дзен-Кара повсюду чувствовала себя лишней и не представляла, где будет на своем месте.

Теплый ветер ласкал лицо девушки, донося смрад гнилого мусора, плывущего по широкой медленной Лиру, невидимой за складами. Дзен-Кара вздохнула, думая о послании отца.

Возвращайся домой, дитя. Хватит уже скитаться, как кокос в океане.

«Домой». Она повторила это слово про себя на языке дара, а затем по-адюански, но оба раза оно прозвучало как-то неестественно. Дзен-Кара не знала, где же ее дом. Все острова такие разные, а океан безграничен.

До нее донеслась приглушенная ругань.

Девушка проходила мимо заброшенного склада, принадлежавшего некогда купеческому клану с Волчьей Лапы. Построив в приливе оптимизма это громадное здание, торговцы явно переоценили свои силы: окупить затраты и получить ожидаемую прибыль не получилось, расходы превышали доходы. Не желая и дальше выкидывать деньги на ветер, владельцы склада решили, так сказать, сойти с корабля и оставили помещение пустовать. Со временем крыша потекла, склад наводнили крысы, а любители позаимствовать что плохо лежит давно унесли отсюда все мало-мальски ценное. Здание сделалось приютом для бродяг и местом встречи уличных шаек.

Дзен-Кара услышала торопливые шаги и громкий треск: похоже, что нечто – или некто – врезалось в стену двумя этажами выше того места, где она стояла.

Молодая женщина попятилась и с опаской посмотрела наверх.

Снова раздался громкий треск: это разлетелись в щепы гнилые доски, и из дыры, образовавшейся в стене пакгауза, вывалился человек. Он ухитрился приземлиться на ноги и покатился по утоптанной земле, чтобы смягчить силу удара.

А потом с большим трудом поднялся. Столкновение, в результате которого незнакомец пробил стену склада, оставило на его плече ссадины и кровоподтеки – их было видно через разорванную тунику. А еще он явно повредил одну ногу, поскольку тяжело на нее наступал. Взгляды Дзен-Кары и неизвестного молодого мужчины пересеклись.

Несмотря ни на что, он показался девушке очень симпатичным. Хотя незнакомец и морщился от боли в ноге, но в движениях его сквозила уверенность, когда он принял стойку и вскинул руки, готовый защищаться.

– Ну и ну, – сказал он. – Улухара тщательно спланировал эту ловушку, повсюду расставил своих людей. Ладно, давай хватай меня, если сможешь, только имей в виду: так просто я не сдамся. – В голосе его не было ни бравады, ни страха, одна только решимость.

– Я не с ними, – выпалила Дзен-Кара. – Кто бы они ни были.

Разглядывая ее татуированное лицо, молодой мужчина скептически вздернул брови.

Где-то на верхних этажах пакгауза послышался шум: топот ног, треск ломаемого дерева, громкие проклятия, столкновения тел, стоны, снова крики.

Дзен-Кара нахмурилась: кричали по-адюански.

Незнакомец повернулся и попытался убежать, но застонал, когда колено его подогнулось.

– Помоги мне отсюда выбраться, – проговорил он, стиснув зубы.

Она напряглась:

– С какой это стати? Да я знать тебя не знаю… Почему я должна тебе помогать?

– Потому что, если они меня схватят, то Тан-Адю придется худо, а я этого вовсе не хочу.

Дзен-Кара посмотрела ему в глаза и поняла, что это не угроза, а простая констатация факта.

Она сорвала с себя приметную белую мантию и небрежно бросила ее на землю. Потом подошла к незнакомцу, присела и выждала, пока он вскарабкается к ней на спину.

Топот внутри склада становился все громче, слышались крики: «Живее! Тащите лестницу! Выходите через черный ход!»

Дзен-Кара с трудом выпрямилась, чувствуя вес мужчины на своей спине, и побежала, сначала спотыкаясь, а затем более уверенно, когда он поверил в ее силы и расслабился.

К тому времени, когда преследователи выбрались из пакгауза, их добыча ужа растаяла в темноте.

Они добрались до хижины Дзен-Кары, одной из многих в ряду безымянных улочек старого квартала Художников. Теперь дома здесь по большей части сдавали внаем работникам крупных казино. Временные обитатели держались особняком и не задавали лишних вопросов.

Дзен-Кара помогла молодому человеку сесть на узкую кровать. Вид у него был усталый, но тем не менее, разглядывая обстановку, он одобрительно улыбнулся:

– У меня не было возможности узнать, как тебя зовут.

– Дзен-Кара, – ответила она. – Я с островов Тан-Адю.

– А я Фиро, – представился он, —…из Дзуди. Спасибо тебе, Дзен-Кара, за то, что спасла мне жизнь.

Ее не удивило, что он не упомянул о том, к какому клану принадлежит. В конце концов, многие приезжали в Димуши именно потому, что не хотели иметь ничего общего со своей семьей. Девушка порадовалась, что, узнав о ее адюанском происхождении, Фиро не сказал: «Номи, номи». Дзен-Кара терпеть этого не могла. Слишком многие в Дара обращались так к ней: то ли шутки ради, то ли считая это проявлением вежливости.

А еще ей понравилось то, как он произнес ее имя. За долгие годы она привыкла к тому, что люди в Дара коверкают его, и даже сама иногда употребляла искаженный вариант, чтобы другим было проще. Фиро, однако, произносил слоги не так, как большинство дара, следуя правилам своего языка, но смешивал адюанские интонации с говором дара – именно такой компромисс Дзен-Кара выбрала для себя.

– Какие у тебя дела с адюанской шайкой? – осведомилась она.

– У меня есть кое-какие товары, которые я не могу перевезти, поскольку не имею официально подписанного разрешения и одобрения таможни, – пояснил молодой человек.

Хотя многие адюане приезжали в Дара учиться, немалое их количество нанималось матросами на торговые суда. Со временем некоторые соотечественники Дзен-Кары осели в городах на побережье и начали зарабатывать на жизнь иными способами, причем кое-кто не брезговал и преступным ремеслом – особенно после того, как вождь Кайзен призвал всех адюан, проживающих в Дара, вернуться на родину. В Тан-Адю хватало вождей и шаманов, сопротивлявшихся тому, что из Дара ввозили изваяния богов и предметы роскоши вроде лакированных изделий из дерева и шелка, хотя их племена высоко ценили эти вещи. В свою очередь, в Дара пользовались спросом адюанские товары, такие как резные поделки из кости или украшения из перьев и ракушек, однако перевозить их законным образом не представлялось возможным. Словом, контрабанда процветала, и в каждом большом порту на южном берегу имелись адюанские банды, специализирующиеся на нелегальной торговле.

– Так ты прибегаешь к посредничеству адюанских бандитов ради собственной выгоды? – спросила Дзен-Кара. Девушке не удалось скрыть свои чувства, и в голосе ее прозвучали разочарование и даже гнев.

Поскольку в свое время адюане помогли императору Рагину стать «Большим вождем», чиновники Дома Одуванчика всегда стремились толковать правила более вольно, если дело касалось адюанских купцов, – то был способ почтить особые связи между их островами и Паном.

– Я уже говорил тебе, – ответил Фиро, – что не замышляю зла против народа Тан-Адю. Это чистая правда, клянусь могилой моей матери. Есть вещи, запрещенные Двором Одуванчика, но при этом выгодные для всех островов, и мне потребовалась помощь бандитов.

Лицо у него при этом было такое честное, что Дзен-Каре хотелось поверить ему. Кроме того, девушке понравилось, что он сказал «народу Тан-Адю» вместо «твоему народу». Этот человек как будто интуитивно почувствовал смятение, царившее в ее сердце, сомнения, окутывающие ее, как туман.

– Отдохни, – промолвила она, заметив, что веки юноши опускаются и ему становится все труднее сидеть на кровати. – Утром поговорим.

Фиро не сопротивлялся, когда Дзен-Кара стаскивала с него штаны и помогала снять тунику и сорочку, и ободряюще улыбнулся, когда девушка смутилась при виде его почти обнаженного тела: мол, ничего страшного, все в порядке. Она промыла ему рану на плече, перевязала и стянула шиной лодыжку, а потом вышла на улицу, чтобы выплеснуть из таза окровавленную воду. А когда вернулась, он уже храпел. Похоже, этот парень чувствовал себя как дома везде, куда бы его ни занесло.

Дзен-Кара удивленно смотрела, как он безмятежно и крепко спит, один в чужом доме, только что сбежав от шайки опасных бандитов.

Жаль, что сама она не может вести себя точно так же.

Дзен-Кара опустилась рядом с кроватью на колени, вгляделась в умиротворенные черты Фиро и пришла к выводу, что это чистое молодое лицо, пусть и не украшенное татуировками, нельзя назвать непривлекательным.

Как-то раз, еще в ту пору, когда Дзен-Кара была маленькой девочкой восьми лет от роду и жила на архипелаге Тан-Адю, торговец с Большого острова показал ей вырезанное на дереве изображение Тутутики – богини, которой поклоняется его народ. Выглядела фигура точь-в-точь как миниатюрная живая женщина: казалось, что глаза ее вот-вот моргнут, а губы зашевелятся.

Дзен-Кару поразило, насколько умело использовал резчик структуру дерева, чтобы показать складки и изгибы развевающегося платья, как если бы богиня пряталась в куске осины и только и ждала, когда инструмент мастера освободит ее. Дерево было раскрашено и покрыто лаком, с вкраплением декоративных кусочков золота.

Адюане не делали изваяний богов подобных этому, полагая, что божественное не способно поместиться в чем-то столь малом. Но как Дзен-Кара знала, в древние времена, много поколений назад, ее предки создавали больших идолов, которым молились. Ей было интересно, как они выглядели и были ли похожи на эту статуэтку.

А еще купец показал ей шелковый платок, покрытый кусочками раскрашенного воска. Все кусочки имели разную форму, как узелки на посохах у вождей и шаманов. Девочка осторожно погладила их, боясь повредить крошечные фигурки.

Изделия с Большого острова не были ей в диковинку. Дзен-Кара, младшая дочь вождя, росла среди предметов роскоши из фарфора и шелка, видела лакированную деревянную утварь и металлическое оружие. Торговцы регулярно привозили в деревню эти товары, чтобы обменять их на чешуйки крубена и плавники дирана, поделки из китового и акульего зуба. Но ни разу прежде девочка не встречала ничего подобного тому, что показал ей этот купец.

– Здесь содержится мудрость Кона Фиджи, – пояснил торговец, – величайшего искателя путей в истории.

Ей никогда не приходилось слышать, чтобы человек из Дара говорил без помощи переводчика. Речь его звучала странно, как если бы он держал что-то во рту и слова от этого получались исковерканными и неровными.

Но смысл его слов поражал еще сильнее. Разве способны кусочки воска вместить в себя мудрость? Может, они подобны коконам бабочки и, если их разрезать, оттуда выпорхнет крылатое волшебство? Что это за имя такое – Кон Фиджи? Искатели путей были обладателями великого таланта, которые вели охотничьи партии по лишенным троп местам, через болота и лесные дебри, вот только Дзен-Каре доводилось слышать, что люди, живущие на других островах, вовсе не способны это делать.

Прежде чем девочке удалось задать все эти вопросы, появился ее отец, вождь Кайзен, в окружении воинов и прогнал торговца.

– Эти товары запрещены! – рявкнул отец на купца. – Ты должен уважать наши законы!

Позже Дзен-Кара стала упрашивать его объяснить, в чем дело. Кайзен всячески отнекивался и сказал лишь, что предметы, которые привез этот негоциант, содержат яд, отравляющий ум.

В общем, Дзен-Кара тогда ничего толком не поняла. Но воспоминания о тех загадочных кусочках воска и о статуе, похожей на живую женщину, остались с ней навсегда, и она беспокоилась, не оказался ли уже ее ум каким-то образом отравлен.

Дзен-Кара взрослела, родная деревня и весь архипелаг Тан-Адю менялись вместе с ней. Как-то раз ее односельчане, отправившиеся за покупками в расположенную в нескольких днях пути деревню, вернулись с фарфоровыми и деревянными статуэтками. Они установили их в чуланах в своих хижинах и стали приносить им жертвы. Когда вождь Кайзен начал протестовать против этого, ему объяснили, что боги Дара способны помогать людям: защищать урожай и исцелять болезни, особенно изваяния Руфидзо – там в подставке даже имелась специальная полость, в которой хранились истолченные в порошок разноцветные травы, весьма действенные против многих хворей. Шаманы в других деревнях говорили, что на самом деле это те же самые боги, каким молились адюане, только получившие иные имена и обретшие более могущественную магию. Какой от них может быть вред?

Хотя Кайзен в результате заключенного с Куни Гару договора сохранил титул Большого вождя Тан-Адю, он не имел власти повелевать сотнями вождей и предводителей мелких племен, а мог только давать им советы.

– Лучше уж принять этих богов, чем заставлять наших людей молиться им втайне, – рассудил один из шаманов Кайзена. – Как прилив меняет рисунок волн, так и нас новое время заставляет плыть иначе.

Кайзен вздохнул и перестал возражать. Был устроен пир в честь «возвращения домой» богов, которые никуда и не уезжали. Под статуэтки выделили отдельную хижину и попросили шаманов совершать там регулярные жертвоприношения.

Затем на притолоки при входе в хижины стали вешать свитки с восковыми логограммами, притягивавшими удачу. Торговцы постоянно привозили новые статуэтки и мешочки со снадобьями, чтобы пополнять пустеющие запасы в постаментах фигур Руфидзо. Теперь, вместо того чтобы полагаться на нанятых в Дара писцов, кое-кто из деревенской молодежи уезжал учиться у искателей путей на Большом острове. Возвращаясь, соплеменники Дзен-Кары привозили сделанных из дерева-плавника, коралла, кости, раковин, кокоса или травы идолов – то были священные предметы предков, захваченные вторгавшимися с Большого острова армиями – еще давным-давно, прежде чем Большой вождь Куни Гару остановил их.

Возвращавшиеся идолы занимали место рядом с блестящими расписными статуэтками, вырезанными мастерами-дара, и было неясно, какие из богов чувствуют тут себя более дома.

Готовя завтрак, Дзен-Кара стояла на коленях на холодных плитах, которыми была вымощена улочка. В бедных хижинах вроде той, где жила она сама, не хватало места для кухни, а потому приходилось стряпать снаружи, на улице.

– Доброе утро.

Оторвавшись от раздувания печи, она обернулась и увидела, что Фиро стоит, опираясь на дверной косяк, с широкой улыбкой на бледном лице. Ему удалось влезть в свою одежду, грязную и порванную после вчерашней стычки.

– Зачем же ты вставал? – укорила его девушка. – Надо лежать, ты потерял много крови. Я готовлю тебе кашу с обезьяньими ягодами.

– Красота! Я такой же непоседливый, как обезьяна. Давай помогу. – Он двинулся к ней, но поморщился, наступив на больную ногу.

Дзен-Кара выронила веер, бросилась к нему, подхватила и помогла опуститься на стульчик перед очагом. Обитатели других лачуг на ее улице, многие из которых тоже готовили на воздухе завтрак, не обращали на них никакого внимания. Тем не менее девушка залилась краской от смущения.

– Ты хоть умеешь варить кашу? – спросила Дзен-Кара, бросив на помощника скептический взгляд. Она ничего не знала про Фиро, но, судя по его изысканному столичному выговору, этому парню едва ли часто приходилось готовить себе завтрак.

– Мне известно, как использовать походный рацион солдата. Это считается?

– Ну, допустим. – Дзен-Кара сунула ему веер и показала, как поддерживать в печке нужную температуру, а сама занялась тем, что помешивала блюдо, добавляя в него ингредиенты. – Так ты, стало быть, происходишь из семьи военного?

– Я слышу в твоем голосе удивление, – заметил он, продолжая улыбаться. – А ты, интересно, за кого меня приняла?

– На мой взгляд, ты больше похож на купеческого сына… или на отпрыска чиновника, решившего заработать деньжат после того, как провалился на имперских экзаменах.

В ответ Фиро хмыкнул:

– Да уж, ты наверняка больше меня сведуща в классиках ано.

Внезапно Дзен-Кара почувствовала раздражение, решив, что он, видимо, просто старается быть вежливым, проявляя столь свойственное многим дара снисходительное дружелюбие при встрече с хорошо говорящей на их языке адюанкой. И довольно резко спросила:

– С чего ты взял?

– Я видел свиток на твоем столе этим утром. Всех логограмм я не разобрал, но каллиграфический стиль напомнил мне Лурусена. Помнится, наставник вечно укорял меня за то, что моим логограммам не хватает духа. Хотя на самом деле это не так, просто ему не нравился мой непоседливый обезьяний характер. Кстати, ты пишешь с красотой и силой, от которых он пришел бы в восторг.

Фиро видел незаконченный свиток – результат экспериментов Дзен-Кары, которая разработала новую систему письменности. То был гибрид модифицированных логограмм классического ано и алфавита зиндари, при помощи букв которого она, прибегая к транскрипции, записывала адюанские слова. Девушка растаяла от удовольствия, услышав столь искреннюю похвалу, – ее всегда восхищал Лурусен, великий поэт-чиновник из Кокру, – и почувствовала расположение к гостю, сумевшему оценить изобретенную ею модель.

Смягчившись, Дзен-Кара вернулась к приготовлению каши и стала постепенно добавлять в нее обезьяньи ягоды, полезные, как говорят, при потере крови. Густой пар повалил из горшка, смешиваясь с ароматным дымом очага и соединяясь в весьма аппетитный аромат.

– Ну и чему же ты посвящал свое время, если не сильно налегал на учебу? – поинтересовалась Дзен-Кара.

– Историям о приключениях и подвигах, – ответил он. – Ну и еще множеству проделок. Я любил разыгрывать своего учителя.

– Вот как? Выходит, ты не занимался ничем полезным?

Фиро, в глазах которого появился шаловливый блеск, вдруг принялся орудовать веером, словно писчим ножом: петля в одну сторону, росчерк в другую, – и вскоре сумел вытянуть дым в ровную колонну. Продолжая управлять им аккуратными взмахами веера, он округлил губы и стал дуть, слегка поворачивая голову из стороны в сторону. Столбик дыма закрутился в спираль, покачиваясь в утреннем воздухе, как зачарованная змея, лестница, ведущая в небесные чертоги бессмертных, или волнистый след, оставляемый хвостом дирана.

– Ух ты! – воскликнула Дзен-Кара. – Какая красота… Я слышала о дымной магии, но мне еще ни разу не приходилось видеть ее своими глазами.

– Моя мама была в этом деле великой мастерицей, – с гордостью сообщил Фиро. Впрочем, блеск в его глазах вскоре померк. – Я никогда не был прилежным учеником, даже у нее ничему толком не научился. Это самое большее, на что я способен.

В голосе его безошибочно угадывались сожаление и печаль. Молодой человек, казавшийся таким твердым и уверенным в себе, впервые продемонстрировал уязвимость. Дзен-Кара с трудом подавила порыв обнять его и утешить. На ум ей пришла строчка из классической поэзии, превосходно описывающая красоту дыма, и девушка процитировала:

– «Как нимба на ходу размытый шагом след, как полумесяц в послесловье битвы…»

– «Тебе и мне, не понятым судьбою, нет смысла смешивать истории в дуэт», – докончил за нее Фиро.

Их взгляды встретились, и на миг булькающая каша оказалась позабыта. Оба ощутили, что сердца их связала нить, призрачная, словно дым, но такая же реальная, как та симпатия, что возникает между двумя одинокими людьми, оказавшимися в шумной компании.

Когда Дзен-Каре исполнилось тринадцать, она уехала с Тан-Адю на Большой остров.

– Почему ты так торопишься уехать, младшая из моих дочерей, утешение моей старости, дитя, столь же любимое, как вкус моря на кончике моего языка? – спросил вождь Кайзен. – Все, кто отправляются в Дара учиться, намного старше тебя.

Девочка не знала, что на это ответить. Приключения, о которых рассказывали учившиеся на чужбине соплеменники, будоражили ее сердце; то, как они хихикали и переговаривались на языке дара, думая, что никто не способен понять их беседу, пробуждало в ее сердце зависть. Будь она предельно честной, то призналась бы, что не в силах перестать грезить о раскрашенных восковых логограммах, не может забыть ощущения мягкости и прохлады под кончиками пальцев. Но Дзен-Кара сомневалась, что отец способен понять эти доводы.

Поэтому она сказала то, что, по ее мнению, он хотел бы услышать:

– Каждый оперившийся птенец обязан найти свой путь через море.

Вождь Кайзен тяжело вздохнул и кивнул в ответ.

В компании еще нескольких земляков постарше Дзен-Кара начала свое образование в Канфине, торговом порту Кокру, ближе всего расположенном к Тан-Адю. Она училась говорить на дара, читать, писать и раскрывать логограммы ано, подобно тому как шелковых дел мастер разворачивает плотные коконы, извлекая из них незримые нити смысла. Ученики ее возраста, среди которых адюан не было, потешались над корявой речью и неуклюжими логограммами одноклассницы. По ночам девочка долго плакала, прежде чем уснуть, ей не хватало вкусов и запахов родины, убаюкивающего звука вечернего бриза, шепчущего среди банановых листьев, и ощущения сплетенной из травы мягкой и прохладной циновки под щекой.

«Это то, чего я хотела, – внушала себе Дзен-Кара. – Я не должна отступать».

Постепенно какофония звуков вокруг превратилась в членораздельную речь, а сутолока углов и поверхностей – в логограммы, которые ей по силам стало расшифровать. Почувствовав, что уверенно овладела чужим языком, она покинула Канфин, чтобы объехать Дара, беря уроки у учителей не только в классах, но и вне школьных стен.

Девочка штудировала историю, математику, географию, ботанику и зоологию, училась присваивать ярлыки вещам и разделять их на новые категории. Облака перестали быть выражением перемены в настроении богов, предвещающей шторм или ветер, но назывались теперь cumulus, stratus, cirrus, сumulonimbus[2] – звучные имена, напоминавшие громовые раскаты и дававшие ей ощущение власти. Растения больше не делились на съедобные и ядовитые, на просто опасные, полезные и целебные, но превратились в экземпляры, разделенными на виды и семьи, роды и племена, провинции и нации – то было древо жизни, столь же сложное и солидное, как схема министерств и ведомств в империи Дара. На смену грезам о воинах и богах из легенд, которые Дзен-Кара слышала в детстве от старших, пришло чтение книг о подвигах героев войн Диаспоры, гордых королях Тиро, яростном Гегемоне.

Не все, правда, было гладко. Находились такие, кто потешался над ее акцентом или делал вид, что не понимает адюанку, а также те, кто изумленно таращился, разглядывая ее экзотическую внешность: сочетание смуглой кожи и светлых волос было для Дара весьма непривычным. Некоторые спрашивали, что означают татуировки на ее лице, и отпускали невежливые комментарии. Однако девушка старалась не обращать внимания, позволяя этим оскорблениям скатываться с нее, как вода с покрытой гладкими перьями спины селезня. Большинство учителей и одноклассников воспринимали Дзен-Кару как полноправного члена сообщества, нацеленного на приобретение знаний, и она была слишком поглощена радостью учебы, чтобы расстраиваться из-за горстки каких-то недоумков. Если кто-либо давал понять, что ей не рады, Дзен-Кара твердила про себя, словно мантру, афоризм Кона Фиджи, которому она втайне дала прозвище Единственного Истинного Искателя Пути: «В пределах четырех морей все люди братья».

Дзен-Кара посещала представления знаменитых оперных трупп, толкалась у прилавков уличных торговцев, восхищалась храмами богов Дара, полных статуй в тысячу тысяч раз более величественных, чем фигурка Тутутики времен ее детства; пробовала блюда, вкуса которых прежде и вообразить не могла: острые соусы беженцев с Дасу; элегантные канапе из Аму; сладкие густые компоты с Волчьей Лапы; пряные салаты из гусениц из сельских районов Кокру; приправленные различными растениями сырую рыбу и морепродукты из Гана – еду, столь похожую на блюда ее родины и одновременно так отличающуюся от них; жареную баранину и говядину из Фасы, где каждый кусок мяса следовало сочетать с другим вином…

Мир был так велик, так богат, так многослоен. Дзен-Кара наслаждалась изречениями философов ано, при помощи которых в уме у нее выстроилась модель, позволяющая видеть мир во множестве самых различных ракурсов. Ей нравилось, как рассуждают и спорят учителя и другие студенты, словно бы и нет во вселенной таких тайн, которые не способен вскрыть клинок отточенного интеллекта. Она чувствовала одновременно смирение и небывалый подъем, слушая песнопения монахов и монахинь в больших храмах, как если бы поднимающийся дым уносил ее молитвы прямо в уши богов Дара, порождая связь в равной мере потаенную и открытую.

Прежняя жизнь в родной деревне на Тан-Адю казалась такой ограниченной и стесненной, такой маленькой и незначительной.

«Мне надо было родиться в Дара, – думала Дзен-Кара. – Именно здесь мое место».

Она поступила в подготовительную школу в Гинпене и поставила перед собой цель сдать имперские экзамены. Такова тропа, по которой все посвятившие себя науке мужчины и женщины восходят в высшие эшелоны общества Дара, становятся не просто зрителями, но актерами величественного представления.

Поскольку Дзен-Кара происходила не из Дара и не имела в империи определенного места жительства или родных, ей пришлось пойти на Городскую экзаменацию в Гинпене вместе со своей учительницей, мастером Тату, которая выступала в качестве опекуна. Конкуренция в этом городе знаний была просто невероятной, Дзен-Каре предстояло соревноваться с претендентами, штудировавшими классиков ано лет на десять дольше ее. Однако, входя в экзаменационный зал, девушка, как ни странно, не испытывала трепета, только радостное возбуждение.

Тем не менее в тот день, когда должны были вывесить результаты экзаменов, она вдруг испугалась. Страх потерпеть неудачу, увидеть, что мечта ее разбилась вдребезги, буквально парализовал Дзен-Кару. Поэтому она не пошла вместе с одноклассниками в Зал знаний, а просто сидела у себя в комнате и молилась Фитовэо.

Друзья вернулись с вестями, что из двадцати учеников подготовительной школы лишь пятеро пополнили список новых токо давиджи. Дзен-Кара не только набрала высший балл среди этой пятерки, но и заняла пятнадцатое место среди всех соискателей из Гинпена. То был самый высокий показатель, которого когда-либо достигал на Городской экзаменации ученик мастера Тату.

– В менее просвещенной части Дара твое имя непременно значилось бы на самом верху списка, – с гордостью заявила ее наставница.

Праздничный банкет закатили в «Великолепной вазе», лучшем ресторане Гинпена, и Дзен-Кара, впервые закрутившая светлые волосы в двойной пучок-свиток, как и полагалось тем, кто успешно прошел первую ступень имперских экзаменов, ощутила себя полноправной женщиной-дара. Друзья поздравляли победительницу, провозглашая тосты, и во взглядах их восхищение смешивалось с завистью.

Мастер Тату попросила сделать для нее копию эссе Дзен-Кары, чтобы показывать его в качестве образца своим новым ученикам. Позже той же самой ночью она вызвала девушку к себе в кабинет.

– Это превосходная работа, – сказала наставница. – Поскольку темой эссе в этом году выбрали «О природе времени», большинство экзаменуемых вполне ожидаемо прибегло к цитатам из поточников, которые много писали о скоротечности жизни перед лицом вечности, или же ссылалось на моралистов, склонных красноречиво повествовать о долговременной ценности добродетели, приводя примеры из истории. Но ты предпочла построить свое сочинение на доводах воспламенистов, на наблюдениях за приливами и отливами желания как метрономе жизни в современном крупном городе вроде Гинпена. Это удивительно оригинальный подход.

Дзен-Кара покраснела и поблагодарила мастера Тату.

– Но… – Внезапно тон учительницы переменился, и сердце у девушки екнуло. – В твоем сочинении нет почти ничего от тебя самой. Самым могущественным инструментом автора является вовсе не заостренный писчий нож или разогретая ложечка для воска, но его собственный голос, воплощение его души. Ты прячешься от своего читателя, Дзен-Кара, говоришь с ним из-под маски.

По мере того как наставница продолжала, в ушах у Дзен-Кары зашумело от забурлившей по жилам крови.

– Почему ты так неохотно идешь навстречу авторитету собственного опыта, единственного учителя, который умнее мудрецов ано? Только тот, кто вырос не в Дара, мог сказать, что способ, при помощи которого мы организуем время, наша вечная одержимость как можно эффективнее его использовать и наш страх терять его понапрасну не являются естественными. Тем не менее ты не приводишь примеров из своей жизни на Тан-Адю, избегаешь заявлять о другом видении мира адюанами, отказываешься черпать из этой сокровищницы культурного опыта, дабы подкрепить свой аргумент и сделать эссе поистине выдающимся. Где описание многодневного ритуала зажаривания кабана целым племенем? Где воспоминания о том, как ты вместе с сестрами ходила собирать ракушки? Где запахи, вкусы, звуки и цвета жизни в хижине на Тан-Адю, в окружении родных любимых людей, вдали от суматохи Дара? Не знай я, кто автор, ни за что не догадалась бы, что это написано женщиной не из Дара.

Дзен-Кара посмотрела в глаза ожидающей ответа наставницы и почувствовала себя неуютно. После долгой паузы она прохрипела наконец: «Спасибо», после чего поспешно вышла вон.

Вернувшись к себе в комнату, она дала волю бушевавшим в сердце гневу и разочарованию.

Не знай я, кто автор, ни за что не догадалась бы, что это написано женщиной не из Дара.

Разумеется, мастер Тату желала добра своей ученице, но откуда наставнице было знать, как больно ранили ту ее слова?

Дзен-Кара была далеко не первой токо давиджи с архипелага Тан-Адю. Любознательные парни и девушки с ее родных островов, преимущественно дети вождей и старейшин, приезжали в Дара еще со времен утверждения Трона Одуванчика, и некоторые из них сумели подняться на первую ступень в иерархической лестнице ученых званий. Большая часть адюан вернулась домой. Они удовлетворились тем, что сумеют применить свои знания на пользу родному народу: будут вести дела с купцами и чиновниками из Дара или же познакомят соплеменников с новыми сортами растений и инструментами, привезенными из империи. Но некоторые предпочитали остаться в Дара и там становились актерами или сказителями.

Как-то ее друзья-дара повели Дзен-Кару на одно из таких представлений, полагая, что это развеет ее ностальгию. Сказитель вспоминал о жизни на Тан-Адю: в мельчайших подробностях описывал национальные блюда вроде пюре из таро; пел священные песни, используемые при общении с крубенами; показывал, как правильно грести, когда плывешь в адюанской пироге. Он поведал о том, как впервые с вожделением посмотрел на женщину, испытав неведомое мальчикам чувство, повествовал о суровости, с которой отец вершил правосудие в их семье, и о том, что его мать бездумно повторяла слухи об ужасах жизни на Большом острове. Потом сказитель повеселил публику анекдотами про нелепые ситуации, в которые попадал, только-только перебравшись в Дара: он не знал, как мыться в ванной («Для чего эти аккуратные подушечки из плетеной травы – чтобы протирать лицо?); как есть пельмени («Брызнула обжигающая жидкость, и мне показалось, что я заглотил кусок лавы!»); как правильно сидеть («Можете представить: все время, пока я обедал в обществе своей благодетельницы и ее супруга, я сидел в позе такридо!)…

Слушатели в чайном доме то хохотали, утирая глаза, то сидели как завороженные, а потом, когда рассказчик обходил публику с блюдом, ему щедро бросали монеты. Друзья Дзен-Кары возбужденно перешептывались, очарованные сказителем:

– Надо же, какой же он одухотворенный! Находится в полнейшей гармонии с природой!

– Ох и трудная была у него жизнь! Наверное, отец бил беднягу, потому что не понимал истинного призвания мальчика…

– Обожаю слушать, как он смеется. Сразу испытываешь такое умиротворение! Думаю, стоит признать, что адюане живут в большем ладу с богами, нежели дара…

– Ну да, поскольку примитивные племена хранят мудрость, которую мы, со всеми нашими книгами, деньгами и деловыми хлопотами, успели позабыть.

И так далее в том же духе…

Дзен-Кара молчала, лицо ее раскраснелось от стыда и обиды. Девушке хотелось крикнуть приятелям, что история сказителя – это не ее история; что ее отец никогда не бил детей и родители любили друг друга; что ей ни капельки не нравится толченое таро; что ей досадно слышать священные песни крубенов в чайном доме, полном чужаков, не понимающих ни слова; что сама она никогда не совершала таких ошибок, как сказитель; что она вовсе не чувствует себя «примитивной», «одухотворенной» и не живет в каком-то особом ладу с богами; что один-единственный адюанин, каким бы он ни был, не в силах объективно передать ее собственный опыт, опыт ее деревни, опыт целого народа.

Но как объяснить друзьям все это? Они ведь думают, будто воздают хвалу ее соплеменникам. Ругать их за это будет невежливо.

Дзен-Кара не знала, как относиться к сказителю и другим землякам вроде него. Они преуспели в Дара, изображая из себя «профессиональных адюан»: плели глупые сентиментальные байки, подавая смысл того, что значит быть родом с Тан-Адю, в виде аккуратных аппетитных пельменей, с экзотической начинкой, с приправой «первобытного очарования». Все это делалось с целью угодить предрассудкам жителей Дара, повеселить их. Они готовили блюдо из «взаправдашнего адюанского опыта» в обмен на славу и монеты. Это они виноваты в том, что люди на рынках приветствуют Дзен-Кару словами «номи, номи», отчего у нее сводит зубы и настроение оказывается испорченным на весь день.

С другой стороны, может ли она утверждать, что эти их истории целиком ложь? Разумеется, нет. Некоторые отцы на Тан-Адю бьют детей, так же как это случается и в Дара. Некоторые матери на Тан-Адю верят несуразным байкам про другие народы, как и в Дара. Не исключено, что кое-какие адюане и вправду гордятся тем, что они «примитивные» и «ближе к богам»: это для них способ возвыситься над людьми Дара. Они обманывают сами себя, чтобы заглушить ощущение собственной неполноценности. Но вправе ли Дзен-Кара решительно утверждать, что, пытаясь представить себя в более экзотическом виде, эти люди говорят неправду, сознательно вводят дара в заблуждение?

Да и можно ли вообще достоверно определить, что здесь правда, а что нет? Да, сказитель не живет больше на Тан-Адю, но ведь и Дзен-Кара тоже давно покинула родину. Сказитель может не знать, какова жизнь в каждой деревне на их архипелаге, однако и она сама этого тоже не знает. Так с чего она вдруг взяла, что имеет более весомые, чем у «профессиональных адюан», основания авторитетно судить о том, что значит быть адюанином? Определять, как людям Дара следует воспринимать ее народ?

Свое недовольство представлением сказителя Дзен-Кара решила выразить, стерев все следы своей родины из письма и речи. Она станет более дара, чем ее одноклассники-дара, и будет тщательно избегать любого намека на иностранное происхождение в дебатах и эссе. Дзен-Кара поклялась писать так, словно Тан-Адю – это пустое место на карте, как если бы афоризмы мудрецов ано окружали ее с рождения, как если бы она играла с кубиками-логограммами еще до того, как научилась ходить. Избавиться от акцента не получится – для этого она слишком поздно оказалась в Дара, – но ее восковые логограммы будут такими же совершенными, как у ее наставницы, свободными от любых ошибок, от малейшего намека на Тан-Адю.

Она преуспеет как женщина-дара или не преуспеет вовсе.

И ведь на какое-то мгновение Дзен-Кара решила, что и впрямь достигла желаемого. Столь высокое место на экзаменах стало подтверждением того, на что она не смела даже надеяться. Экзаменаторы не знали, кто она такая, не могли увидеть ее лицо адюанки, услышать акцент и судили только по ее логограммам. И они сочли Дзен-Кару достойной.

Но все это рухнуло благодаря одной лишь фразе ее наставницы.

Напиши это эссе уроженка Дара, мастер Тату всячески расхвалила бы ее талант. Но поскольку это была Дзен-Кара, учительница связала успех с ее происхождением и сочла его недостаточным… ведь ученица не сумела совпасть с представлением наставницы о выходцах с Тан-Адю.

Дзен-Кара поняла, что, как ни старайся и сколько ни лезь из кожи вон, Дара все равно никогда не станет для нее домом. Чего бы она ни достигла, наставники никогда не будут относиться к ней так же, как к остальным ученикам. Сколько ни цитируй она классиков ано, одноклассники прежде всего станут замечать татуировки на ее лице. Какой бы идеальной и прекрасной ни была ее каллиграфия, никто не забудет про ее акцент. Не важно, как глубоко или с каким почтением воспримет она изречения мудрецов ано и проникнется почтением перед богами Дара, народ этой страны всегда будет видеть в ней чужеземку и сводить ее талант всего лишь к месту ее рождения.

Это написано не женщиной из Дара.

Люди никогда не станут относиться к Дзен-Каре с тем уважением, которое питают к прочим токо давиджи, и будут ждать от нее только сочинения автобиографии. Они хотят видеть в ней, чувствовать в ней «профессиональную адюанку» и всячески подталкивают ее к этому. Требуют от нее улыбаться, когда говорят «номи, номи».

После того как Дзен-Кара сменила Фиро повязку, они вместе сели завтракать. Что-то в отношениях между ними переменилось. Словно бы сам воздух наполнился напряжением и недосказанностью.

Он полез за кошелем, достал из него что-то и положил ей на ладонь. Дзен-Кара хотела было возразить, но молодой человек покачал головой и привлек ее взгляд к предмету на ладони. Это был золотой медальон. Она осторожно провела пальцем по чеканке – стилизованному рисунку в виде цветка, эмблеме Дома Одуванчика. Сердце девушки бешено заколотилось. Его аристократический выговор, уверенность в себе, любезные манеры, искусство обращения с дымом, знание классиков ано, вопреки тому что сам он называл себя недостаточно образованным, – все указывало на высокое положение. Вряд ли Фиро из Дзуди был просто тезкой молодого императора Дара.

Девушка посмотрела на него полным смятения взглядом.

«Но зачем Фиро Гару, император Монадэту, тайком приехал в Димуши? Что он здесь делает?»

– Моя мать обладала умением видеть сквозь внешнюю оболочку и понимать, кому можно доверять, – сказал он. – Я, увы, не овладел этим ее искусством. Но ты ведь тоже почувствовала, что между нами возникла связь, да? Быть может, богам угодно, чтобы я положился на тебя.

«Каким богам?» – мелькнула у нее мысль. Но перебивать его Дзен-Кара не стала.

Фиро подробно поведал ей о своем плане перевезти некие товары и людей на остров Полумесяца: то была часть подготовки к великому предприятию по изменению карты Дара. План был такой дерзкий, что казался просто невероятным. О подобном Дзен-Каре доводилось лишь читать в древних томах, а там, как известно, правда тесно переплетается с вымыслом.

– Ты хочешь, чтобы о твоих приключениях и подвигах тоже слагали легенды? – спросила она, вспомнив циркулирующие в Дара слухи: поговаривали, что юный император мечтал вырваться из-под железной пяты регента. – Собираешься промчаться по Островам, сея повсюду плач и разрушения, оставляя за собой лишь обугленные развалины?

– Нет! – воскликнул Фиро, вспыхнув от негодования. – Те, кто говорят так, не понимают меня, неправильно толкуют мои стремления!

– Но ты намерен нарушить договор, неукоснительно соблюдавшийся целых десять лет, – возразила Дзен-Кара. – Хочешь положить конец мирному правлению императрицы Джиа.

– Перемены грядут, желает этого моя тетушка-мать или нет, – заявил Фиро. – Мир, купленный ценой страданий десятков тысяч людей, не стоит того, чтобы его сохранять.

«Перемены грядут», – повторила про себя Дзен-Кара. Странно, что предчувствие, давно зревшее в глубине ее души, оказалось озвучено устами другого человека.

Фиро с трудом поднялся и теперь стоял, покачиваясь. Дзен-Кара положила его руку себе на плечо. Опираясь на нее, император описывал круги по комнате: это упражнение укрепляло его тело, а также делало речь более свободной. От подобной близости щеки девушки залились румянцем.

Он говорил об ужасах жизни в Неосвобожденном Дара, приподнимая наброшенную льуку завесу тайны при помощи рассказов беглецов и отрывочных сведений, собранных лазутчиками во время миссий по доставке дани. Рассказывал об уверенном становлении его личной армии, которую формировал в далеком лагере, и о росте провоенных настроений, что подогреваются жарким пламенем вновь вспыхнувшего патриотизма.

Фиро поведал ей, как, выдавая себя за контрабандиста, вышел на адюанскую банду. Рассказал об оживленных переговорах, в ходе которых старался напустить побольше дыму, чтобы скрыть истинную природу своего товара. И о том, какой жадный блеск появился в глазах главаря шайки, когда тот рассудил, что им выгоднее удерживать молодого контрабандиста ради выкупа, чем провернуть с ним сделку. Рассказал о последовавшей отчаянной драке и неожиданном спасении.

– Ты слишком беспечен, – укорила его Дзен-Кара. – Слишком доверчив.

Фиро рассмеялся и кивнул, признавая, что ее обвинения справедливы. Однако добавил:

– Мой отец говорил, что в каждом человеке непременно должна быть частичка безрассудства Тацзу. Так жить интереснее.

Сокрушенная словами наставницы, Дзен-Кара отклонила приглашение магистрата Дзуды, проводившего встречу с новыми токо давиджи, чем страшно расстроила мастера Тату и разочаровала одноклассников.

Она вернулась на Тан-Адю, в свой дом, где отсутствовала целых пять лет. Родители были безумно рады видеть ее, было много шума, крепких объятий и счастливых слез. Дзен-Кара даже не представляла, насколько соскучилась по родной речи, какое это наслаждение – есть еду, приготовленную сестрами, тетушками и бабушками: теперь даже толченое таро показалось ей более вкусным, чем запомнилось прежде. Постепенно возвращаясь к исконным традициям жизни на Тан-Адю, она позволила себе снова примерить роль ребенка, раствориться в любви семьи и родного племени.

Дзен-Кара много купалась и выходила на пироге в океан, заново знакомясь с техниками поиска пути, известными ее народу. Она использовала особую трубу, при помощи которой адюане общались с великими крубенами, властелинами моря. Девушка испытывала гордость, обращаясь к богам только по их адюанскому имени и на адюанский манер, и старалась выбросить из головы идолов Дара.

Поскольку Дзен-Кара оставила остров в юном возрасте и довольно продолжительное время не говорила по-адюански, она с ужасом обнаружила, что слова родного языка больше не приходят к ней с прежней легкостью. Чтобы вернуться к корням, она засела за капитальный труд, решив облечь деревенские предания в письменную форму. После долгих лет, проведенных среди историй о королях и полководцах Дара, о поэтах и принцессах, Дзен-Кара с болью в сердце обнаружила, насколько сильнее трогают ее легенды своего народа. Да, она с интересом читала саги о войнах Диаспоры и хроники королей Тиро, но воспринимала их скорее умом, чем сердцем, тогда как связь, соединяющая ее с Девушкой Таро и Шестируким Богатырем, зиждилась на крови и памяти предков, а потому была куда прочнее.

Студенты старшего поколения, побывавшие в Дара до нее, разработали при помощи учителей способ записи адюанских звуков буквами алфавита зиндари. Этот метод получил распространение среди любознательных ученых Дара, стремившихся собирать адюанский фольклор. Дзен-Кара использовала эту систему для переноса на бумагу устных историй о великих воинах и вождях своего народа.

Но при всем своем старании она нашла систему неудовлетворительной. Классический ано, ставший для Дзен-Кары первым письменным языком, был полон литературных инструментов, делающих общение с ним приятным: стилистических средств, трогающих как сердце, так и ум; коллекций синонимов, разветвляющихся и заполняющих смысловое пространство; кружащих язык фонетических танцев; радующих глаз визуальных каламбуров. Писец имел возможность прибегнуть к целой палитре мудреных техник, чтобы сделать написанное слово привлекательным: предложение, составленное из логограмм с общими семантическими корнями, давало тонкий намек на схожесть темы; мысль, проиллюстрированная подходящей цитатой, обретала весомость классики; строчка из логограмм все большей высоты создавала ощущение нарастающего напряжения в споре, находившего разрешение в мощной и приземистой финальной логограмме; взвешенное использование фраз из четырех, пяти и семи логограмм порождало баланс звучности и визуальную симметрию; грамматическую инверсию или риторический параллелизм можно было передать на странице посредством размещения и формования кусочков воска; различные стили каллиграфии, употребленные в пределах одного текста, намекали на перемену настроения или даже личности рассказчика, и так далее.

Однако при записи слов адюанского языка буквами зиндари возникала противоположная картина: текст получался невероятно примитивным. Истории, в детстве казавшиеся Дзен-Каре исполненными магии, будучи записаны, утрачивали всякий намек на волшебство.

Вот взять, например, историю Ксины, Девушки Таро. Родилась она… эх… из таро. Жил-был один селянин. Его звали Вулувено, и… хм… у него была делянка таро. Делянка таро была не слишком большая…

Жалкие буквы алфавита зиндари, заточенные в квадратики клеток-слов, не способны были передать улыбки на морщинистом лице бабушки или блеска глаз рассказчицы, не могли воссоздать движений ее рук в воздухе, благодаря которым слушатели, как наяву, представляли себе размер и форму волшебного клубня таро, лопнувшего, чтобы дать жизнь будущей великой воительнице. Живые образы, наполнявшие повествование бабушки, выглядели на странице куклами из картона. Могучий крубен из устных сказаний, претерпев транскрипцию, превращался в скелет, настолько безжизненный, что ей самой стыдно было перечитывать написанное.

Лишь оказавшись вдали от Дара, Дзен-Кара осознала, сколь глубока ее любовь к родным островам.

Никогда еще не ощущала она так остро пропасть между письменной и устной речью. Благодаря незаурядному аналитическому уму Дзен-Кара отчетливо понимала разницу в восприятии на письме классического ано и простонародного адюанского. Классический ано, будучи языком в первую очередь литературным, редко звучал в устной речи без отрыва от текста. Даже слушая стихи, аудитория представляла себе логограммы на воображаемом свитке. Этот язык тысячу с лишним лет развивался, адаптируясь к жизни на письме, и преуспел настолько, что некоторые из его конструкций стало невозможно передать средствами только устной речи.

Никакой автор Дара не писал в одиночестве – даже в уединенной горной хижине его творчество всегда вело безмолвный диалог с текстами, которые уже сочинили до него и сочинят после. Никакой читатель Дара не читал в одиночестве – даже в глухой кабинке библиотеки он извлекал из прочитанного смысл, опираясь на тысячи тысяч иных текстов, определяющих его ожидания и формирующих модель идеальной прозы. В голове у него тихо звучали оценивающие голоса, как чуть слышные, так и весьма решительные, он вникал в плотно расположенные абзацы, проводя по ним не только глазами, но и пальцем: логограмма за логограммой, строчка за строчкой, угадывая аллюзии, расшифровывая неологизмы, улыбаясь графическим каламбурам, соединяя переносы стихотворных строф. Техники создания прекрасной прозы и поэзии, которые Дзен-Кара так любила, оттачивались многими поколениями совместного труда писателей и читателей – так великий дворец возводится веками, кирпичик за кирпичиком.

Разве можно ожидать от адюанского языка, еще только-только переходящего от устной речи к письменности, столь же богатого арсенала литературных форм, моделей и метаструктур, способных передать всю его красоту? Дзен-Кара сильно сомневалась, что подобную задачу можно решить за пять лет: да тут и пяти поколений окажется недостаточно.

Она поделилась своими соображениями с родственниками, учившимися в Дара до нее.

– С какой стати нам вообще записывать древние истории? – спросил ее старший брат.

– Чтобы их не забыли, – ответила Дзен-Кара, ошарашенная подобным вопросом.

– Эге, да ты говоришь как одна из них! – воскликнула старшая сестра.

Дзен-Кара поняла, что та имеет в виду, и лицо у нее вспыхнуло.

– Неправда. В наших историях есть красота, и я не хочу оставить их на произвол судьбы, нельзя передавать легенды из поколения в поколение, доверяясь лишь изменчивой памяти. Предки оставили нам петроглифы на горах, но сейчас даже старейшие из шаманов не понимают толком их значения. Если уж народ Дара изобрел способ сохранять любовь и красоту сквозь время, то что плохого в том, чтобы и мы тоже овладели этим искусством?

– Но зачем нам учиться писать как они? – поинтересовалась старшая сестра. – Почему ты подводишь наши истории под их стандарты? Если хочешь писать, то пиши слова так, как они произносятся.

– В Дара пишут, чтобы снискать одобрение критиков, – заметил старший брат. – Мы же рассказываем наши истории ради собственного удовольствия.

Дзен-Кара попробовала взглянуть на ситуацию с их точки зрения. Нет ли в транскрибированных устных легендах адюан суровой красоты, прямой и бесхитростной, которой не найти в литературе Дара? Не появляется ли прозрачность выражений, когда переносишь живые звуки на письмо, которое, вкупе с воспитанными в культуре устной речи читателями, возрождает связь между восторженной публикой и сказителем, говорящим прямо от сердца? Не призвано ли все это достичь той же цели, что и близость, возникающая между писателями и читателями Дара, когда те играют в прятки в лабиринте тысячелетней литературной традиции?

Стыдиться транскрипции устных историй адюан, сравнивая ее с пестрым ковром логограмм ано, – это то же самое, что выказывать пренебрежение к полету орла в сравнении с гордой поступью павлина или высмеивать невзыскательное толченое таро с кусочками рыбы на фоне роскошного банкета Дара. Просто это два разных вида красоты, каждый из которых удовлетворяет вкус своего народа.

Тем не менее Дзен-Кара пыталась понять, не являются ли эти многочисленные контрасты между Тан-Адю и Дара – простота против изощренности, прямота против софистики, искренность против общения из-под маски – просто игрой, основанной на суждениях дара относительно адюан? Не подчиняется ли она на свой лад суждению о существовании непреодолимых различий между так называемыми «адюанским» и «дарианским» складами ума – постулату, истинность которого даже не подвергается сомнению среди образованных дара? В чем же тогда решительное отличие самой Дзен-Кары от столь презираемых ею угодливых «профессиональных адюан»?

Противоречие заключалось в том, что, хотя сердце ее билось в одном ритме с адюанскими историями, ум, однако, тяготел к красоте выражений классического ано. Вместо того чтобы попробовать записать древние сказания буквами алфавита зиндари, она попыталась перевести их на классический ано, а затем изложить перевод при помощи логограмм. Тут ей наконец стали доступны все возможности изученной в Дара литературной композиции: визуальные каламбуры, искрящиеся метафоры, сочные гиперболы, восемьдесят один риторический троп, сорок девять расширенных идиом… Занимаясь этой работой, Дзен-Кара прекрасно отдавала себе отчет в иронии ситуации. Чтобы записать истории предков на уровне, достойном ее любви к ним, приходилось прибегать к отсылкам к героям другой культуры, использовать язык, на котором ее предки никогда не говорили, переплавлять богов своего народа по образу и подобию чужеземных.

Так или иначе, записать все на классическом ано Дзен-Каре не удалось. Было много фрагментов, где этому языку не хватало точного слова, уместной фразы, верного элемента, способного безошибочно провести корабль читателя в нужный порт через бескрайнее море, полное смысловых мелей. Опыт ее предков, равно как и ее собственный, невозможно было передать посредством классического ано, не внося изменений.

И она их внесла. Дзен-Кара вписывала в колонки классического ано новые логограммы или втиснутые в пространство слов-квадратов подвергнутые транскрипции адюанские слова и выражения. Она заимствовала и крала, осторожно вклинивала и решительно вбивала, раздирала на части и склеивала заново – и наконец изобрела алфавит, состоящий из смеси букв зиндари, передающих адюанские звуки, и логограмм, призванных обозначать нечто новое. Девушка рассматривала это как первый шаг на длинном пути к созданию подлинной и полноценной адюанской литературы, а не жалкого переложения устной традиции.

Перевод был таким же неизбежным этапом в переходе ее народа от устного народного творчества к литературному, как и ее собственный переезд с Тан-Адю в Дара.

– Что ты там такое пишешь? – со смехом спросила старшая сестра. – Это же не адюанский и не дара, ни рыба ни мясо.

– Мы специально ездили в Дара, чтобы вернуть наших богов, – сказал старший брат. Вид у него был одновременно смущенный и разочарованный. – Я думал, что ты намерена записать наши истории так, чтобы никто не смог отнять их у нас, а не превратить Тан-Адю в подобие Большого острова.

Меланхолия окутала сердце Дзен-Кары, как падающие осенние листья покрывают землю. Она вовсе не пыталась превратить Тан-Адю в подобие Дара, но стремилась показать красоту родной страны в красках, которые научилась видеть другими глазами, заложить фундамент будущей адюанской литературы на камнях, позаимствованных на других островах, сохранить навеки древние истории и богов Тан-Адю.

Ведь Тан-Адю менялся, и деревни ее детства больше не существовало. Народ теперь поклонялся Фитовэо и Тутутике, платил за лекарства, привезенные из Диму и Сарузы, мечтал купить гинпенские шелка и мюнингский фарфор.

– Какая разница, если шаманы назовут богов другими именами? – бросил беспечно старший брат. – Что за беда, если людям хочется иметь больше разноцветной одежды и прочной посуды? Дух Тан-Адю никуда не денется.

Старшие братья и сестры Дзен-Кары, как родные, так и двоюродные, довольствовались торговлей с Большим островом и Волчьей Лапой, выступали в качестве переводчиков и использовали полученные в Дара знания как инструмент, вроде металлической лопаты или поднимающего воду винта. Им было невдомек, что нельзя заимствовать материальную культуру другого народа, не позаимствовав также дух ее создателей, и что текущий период видимого равновесия только маскирует зреющий кризис веры. Они не понимали, что, если перед ними стоит задача сохранить дух Тан-Адю, необходимо осуществить кардинальные перемены, прибегнуть к фундаментальной трансформации.

– Людям нет нужды учить твой странный алфавит и осваивать чудны`е способы рассказывать старые истории в новой форме, – заявила старшая сестра. – Вполне достаточно и того, чтобы некоторые из нас умели говорить на дара и читать на классическом ано, – дабы торговцы нас не обманули.

«Нет, этого недостаточно!» – хотелось закричать Дзен-Каре. Со временем все больше молодых адюан, подобно ей, пожелают познакомиться с Дара. Если не укрепить культуру предков, не сделать истории старших такими же прекрасными, как те, что рассказаны в книгах дара, не создать свою литературу, произведения, способные встать в один ряд с многочисленными томами писателей Дара, то многие адюане пойдут по стопам Дзен-Кары и утратят веру в собственное наследие, как это уже почти случилось с ней самой.

– Нет необходимости ничего менять, – заверил девушку старший двоюродный брат. – Это всего лишь твои страхи.

Но ведь перемены уже происходят! Дзен-Кара горячо верила, что ее неловкие эксперименты по созданию гибридного языка, по усилению адюанских традиций частями и элементами из культуры дара, не просто лучший путь вперед, но единственный из всех возможных.

– Ну как могут они не видеть то, что вижу я? – жаловалась Дзен-Кара отцу. – Почему не разделяют моих устремлений? Ну скажи, разве ты сам не чувствуешь, как издалека надвигается цунами, чтобы смыть все, что нам дорого?

Однако в ответ вождь Кайзен, любивший младшую дочь за бесстрашие и горячность, спросил у нее:

– Ну почему ты так носишься с этими дара? Почему ищешь свой путь по их ориентирам? Разве ты не видишь, что именно любовь к этому народу, который, будем говорить откровенно, так тебя и не принял, и породил тот страх, что заставляет тебя мечтать о Тан-Адю, больше похожем на Дара?

Дзен-Кара испытала настоящее потрясение. Она совсем не ожидала услышать такие слова от отца. Не он ли сам, когда она была еще ребенком, так переживал насчет мягкого вторжения Дара в их архипелаг? Неужели ему не понятно, насколько эта угроза опаснее сейчас, чем была прежде? Традиции погибают, когда перестают усваиваться, развиваться, расти. Без перемен, за которые она ратует, Тан-Адю перестанет быть самим собой: сначала процесс потери идентичности будет протекать медленно, но потом станет необратимым.

– Разница между твоими старшими братьями и сестрами и тобой в том, что они уехали учиться в Дара, уже зная, кто они такие, – продолжил вождь Кайзен, которого дочери так и не удалось переубедить. – Ты же покинула дом неоперившимся птенцом, а вернулась альбатросом, забывшим, что значит ходить по родным берегам.

Слова отца, пусть и суровые, звучали справедливо. Дзен-Кара призадумалась: а может, она и вправду уехала в Дара слишком юной и подверглась влиянию чужой красоты, прежде чем успела полностью вырасти и впитать вкус родного дома?

Но даже если и так, то нет ли в ее опыте зерна пользы? Чистой душой ребенка она полюбила и Дара и Тан-Адю, впитав податливой юной душой жизненный уклад обеих стран. Она знала Дара лучше любого из адюан и считала, что при помощи этого знания способна видеть Тан-Адю, его прошлое и будущее, как никто другой.

– Пожалуй, я издам специальный закон, запрещающий адюанам ездить учиться в Дара, – объявил вождь. – Мы уже знаем достаточно, чтобы вести торговлю. Нам нет нужды терять молодое поколение, подвергая его тлетворному влиянию этой страны.

– Нет, папа, ты не должен так поступать! – Мысль о том, что все молодые адюане лишатся возможности пережить ее опыт, воочию узреть поражающие воображение достижения Дара, была несносной. Ну как может отец быть таким слепым, неужели он не понимает, сколь пагубными окажутся последствия? Чем больше запретов, тем сильнее становится желание…

– Ты адюанка, – отрезал отец. – Помни об этом. Куни Гару обещал мне, что ни один солдат не ступит на землю архипелага Тан-Адю, пока стоит Трон Одуванчика, и нам нет нужды забивать себе голову мыслями о том, как бы подладиться под пути Дара.

Дзен-Кара была в отчаянии.

Ее мечту не поняли. Неправильно истолковали. Неточно перевели.

Вождь Кайзен запретил дочери развивать дальше гибридный литературный язык и алфавит. Он велел ей быть тенью старшей сестры и учиться торговать с купцами из Дара: только таким образом полученные ею на чужбине знания способны принести пользу.

На следующий день Дзен-Кара сбежала из дома и вернулась на Большой остров.

Чем больше узнавала Дзен-Кара о жизни Фиро, тем отчетливее слышала в ней эхо собственных шагов.

Когда он рассказывал о потрясении, которое испытал, услышав, что Куни Гару предал Гегемона, она подумала о том, как была разочарована сама, когда обнаружила, что отцу недостает храбрости принять перемены, которые несут идеи из Дара. Родители всегда выглядят героями и богами в глазах детей, пока те однажды не поймут, что это обычные люди со своими изъянами и недостатками. Дороги потомков определяются в тот миг, когда они дают себе слово исправить ошибки, совершенные их предками.

Когда Фиро говорил о чувстве оторванности от корней, которое испытал, осиротев так рано, Дзен-Кара вспоминала о своих собственных скитаниях. Он полагал, что в его распоряжении все время мира, чтобы узнать своих родителей, учиться у них, и никак не ожидал вдруг лишиться обоих. Она же считала, что имеет все время мира, чтобы стать и адюанкой и дара, но поняла, что отвергнута и теми и другими.

Оба они нашли утешение в работе. Фиро посвятил себя созданию армии, которая освободит его народ от чужеземного ига, тогда как Дзен-Кара полностью отдалась другому делу – преобразованию литературы, которая позволит ее соплеменникам воспарить в будущее, надежно сохранив при этом свои традиции.

Смущаясь и робея, Дзен-Кара объяснила ему принципы построения гибридного алфавита.

Вопреки опасениям девушки, в глазах у Фиро не появилось покровительственного блеска, он не счел это безделицей или прихотью, но согласно кивнул:

– Новые способы жизни требуют новых способов обозначения.

– Что ты хочешь этим сказать? – Дзен-Каре сложно было представить, что император Дара способен посочувствовать ей, понять, через что ей пришлось пройти. Но в глубине души она питала надежду, совсем крошечную.

– Это напомнило мне усилия секретаря предусмотрительности Дзоми Кидосу, которая упорно пыталась внедрить письмо на народном наречии, при помощи одних только букв зиндари.

– Знаю, – ответила она. – Какая ужасная идея – отречься от красоты классического ано.

– Быть может, Дзоми зашла слишком далеко, – промолвил Фиро. – Но в ее идее есть резон. Иные голоса нельзя передать на классическом ано: воровской жаргон темных переулков, сальные шутки алых домов, солдатский сленг и моряцкий говор, понятный во всех портах, местечковые или деревенские диалекты, неологизмы, родившиеся в квартале Художников здесь, в Димуши. Но все они заслуживают того, чтобы быть записанными, как и изречения мудрецов ано. Мне доводилось встречать поэтов и даже членов Коллегии адвокатов, мешавших словесные квадраты зиндари с логограммами, а то и применявших народные логограммы, которые не найдешь ни в одном словаре.

Дзен-Кара презрительно сморщилась:

– Как же, видела я писцов, которые занимаются таким на рынках Гинпена. Это постыдный признак падения стандартов. «Безучетно» – нет такого слова! Как и «блескошикарный»!

Фиро рассмеялся:

– Как это нет, если ты и я понимаем их значение? Безучетно к мнению порицающих безграмотность грамматиков-моралистов, разве не блескошикарно иметь стихи и истории, отражающие живую речь народа дара, вместо того чтобы переводить их на классический ано?

– Но классики…

– Классики никуда не денутся, – перебил ее Фиро. – Они неизменно приспосабливаются к меняющейся читательской аудитории. Сегодня «Трактат о нравственности», сочиненный Коном Фиджи и снабженный комментариями Поти Маджи, – это уже не тот самый текст, который некогда пытался втолковать мне мастер Дзато Рути и который мой отец так забавно интерпретировал. Пусть логограммы остаются теми же, но контекст постоянно меняется. Если они продолжают иметь для нас смысл, так это потому, что мы, сами того не сознавая, переводим их.

– Что?! – Дзен-Кара посмотрела на него как на умалишенного.

– Я считаю, что классическое наследие сохраняется, так как оно постоянно самоосовременивается и самопереводится – только не говори опять, что нет таких слов! Эфемерное и сиюминутное смывается неумолимой чередой приливов и отливов времени. Только твердые рифы глубокой мудрости способны противостоять этим циклам – не потому, что они незыблемы, но в силу того, что лишены тщеславия, пристрастий, претенциозности. Они достаточно скромны, чтобы принять новую интерпретацию, не утрачивая своей первоначальной природы. Новые читатели подобны крабам-отшельникам, морским ежам, анемонам, улиткам и водорослям, населяющим зону прилива: благодаря тому что они расцвечивают голые утесы классики яркими красками своего жизненного опыта, бесконечные формы великой Жизни наполняются новыми смыслами и расцветают пышным цветом: читатель и текст постоянно взаимодействуют между собой и проникают друг в друга. Классики еще и уже находятся в состоянии перевода.

Надо же, насколько схожими оказались суждения Фиро с ее собственными! До чего же удивительно и как приятно увидеть отражение своих взглядов в поверхности нового пруда!

Он использовал просторечное «еще и уже» – кальку с классического ано. Это выражение ввел в оборот дерзкий поточник Ра Оджи, стремясь описать осознание вечности бытия разумом смертного. При обычных обстоятельствах Дзен-Кара сочла бы эту форму вульгарной, но в страстной речи Фиро в защиту неотъемлемого свойства классики постоянно обретать новые смыслы она казалась идеальной.

– Но как могут классики быть живыми, если они остаются в языке, на котором люди не говорят? – продолжил Фиро. – Дара меняется. Появляется больше учеников в школах, больше документов и записей, все больше людей алчут письменного слова. Как там сказано у древних? «Человек – это вечно голодное, жадное до слов животное». Пусть классиков переводят на современный язык, пусть люди пишут на смеси логограмм, классических и народных, выражают свои мысли при помощи букв и шарад, пусть новые голоса наполняются достоинством и честью. Мне нравится твое изобретение, Дзен-Кара. Думаю, секретарь Кидосу обрадуется, ознакомившись с ним, а быть может, и обретет в нем вдохновение для будущего Дара.

Девушка была потрясена. Император Дара счел ее изобретение восхитительным. Он с неменьшей, чем у нее самой, охотой стремится гармонично объединить устную традицию и литературу. В ее созданном для адюан инструменте он разглядел тропу для дара. И при этом, в отличие от мастера Тату, когда та разбирала ее эссе, Дзен-Кара не уловила в его рассуждениях ни малейшего снисхождения: вне зависимости от происхождения, Фиро воспринимает свою собеседницу как равную, полагая, что она не уступает ему величием ума и духа.

– Как удается тебе быть таким… – Дзен-Кара замялась, силясь подобрать верное слово, – открытым?

– Чтобы противостоять злу, человек должен открыться всему доброму в мире, – ответил он. Это было известное клише моралистов, но никогда еще ей не доводилось слышать, чтобы его произносили с такой убежденностью, как Фиро сейчас.

В той доверчивости, которую он проявлял по отношению к чужакам и новым идеям, Дзен-Кара видела, словно в зеркале, отражение своих постоянных сомнений. Его идея добра и зла, почти наивная в своей чистоте, была такой же защитой от внешнего мира как ее собственный цинизм. Его вера в то, что человечество делится на героев и негодяев, в то, что дети способны исправить ошибки родителей и учителей, ставила Фиро особняком среди своего народа, подобно тому как на Тан-Адю не понимали ее собственных устремлений.

Ну и ну! Вот уж чего Дзен-Кара никак не ожидала, так это найти зеркало своей души в императоре Дара.

Теперь она уже больше не чувствовала себя одинокой и неприкаянной.

Когда Дзен-Кара вернулась в Гинпен, мастер Тату, только что набравшая целый класс новых учеников, охотно приняла ее на должность помощника учителя. Дзен-Кара старалась вовсю: исправляла грамматические ошибки новичков и помогала им овладеть каллиграфией, давала советы, как совладать с волнением в экзаменационном зале, и делала много иных полезных вещей.

Как-то раз, проходя мимо ученических спален, она подслушала, как две девочки в своей комнате обсуждают ее.

– Она говорит как простуженный петух, – хихикнула одна из школьниц, высмеивая акцент Дзен-Кары. – Но-о-о-о-ми! Но-о-о-о-ми!

– А мне велела поменять знак модуляции для Близнецов с двойного на одинарный! – заметила другая. – Можешь себе представить? Уверена, что члены экзаменационной комиссии сделали ей скидку, потому что она… ну ты понимаешь, одна из этих.

Кровь прилила к лицу Дзен-Кары.

Она представила, как открывает дверь, входит и спокойно объясняет, что никогда не говорила «номи, номи» никому в Дара. Ей хотелось попросить девочек представить доказательства того, что ученые моралисты, которые ценят репутацию дороже жизни, станут срывать покров анонимности на имперских экзаменах, чтобы создать для нее преференции. Хотелось оттащить их за уши в библиотеку и показать классические стихотворения Дипы из Аму, Сэтуви из Гана и Лурусена из Кокру: пусть убедятся, что все они использовали в отношении Каны и Рапы одинарный глиф вместо дуального, с целью подчеркнуть их божественное единство, связывающую обеих сестер тайну.

Но ничего из этого Дзен-Кара не сделала. Она просто ушла. Если даже ранг токо давиджи не обеспечил ей столь желанного уважения, так можно ли достичь его, наорав на пару глупых школьниц?

Она искренне любила Дара. А нет душевной муки более тягостной, чем неразделенная любовь.

Ее одноклассники, готовившиеся теперь к Провинциальным экзаменациям, иногда приглашали Дзен-Кару в чайные дома и пивные. При встречах старые товарищи из вежливости не задавали вопросов, почему она больше не заплетает светлые волосы в двойной пучок-свиток, как полагается токо давиджи, или почему, будучи лучшей ученицей в классе, решила не продолжать занятия наукой. Некоторые спрашивали про ожерелье из акульих зубов – нечто подобное было просто немыслимо увидеть на ней в прежние дни. Однако Дзен-Кара ловко отклоняла вопросы, и они скатывались с нее, как вода с крутой спины крубена: девушке не хотелось рассказывать приятелям о бабушке и ее историях, каждую из которых символизировал один зуб акулы. Ей не хотелось переводить с адюанского языка на дара. В конце концов, она ни перед кем не обязана отчитываться.

Они обсуждали последние веяния в схоластической философии и литературном анализе, новые открытия, сделанные в Императорских лабораториях, придворные слухи, доходившие в Гинпен из Пана; говорили о грядущих переменах в системе имперских экзаменов, инициированных премьер-министром Кого Йелу и секретарем предусмотрительности Дзоми Кидосу, о новых красотках-актрисах из «Мифов основания». По большей части Дзен-Кара безучастно слушала болтовню друзей. Прежде она ловила бы каждое слово, но теперь ей казалось, что бывшие одноклассники живут в каком-то ином мире. Их проблемы совершенно ее не беспокоили, а поглощавшие их загадки представлялись откровенно скучными. Эти люди были здесь дома, она – нет.

В Гинпен приезжали посланцы от ее отца, рассказывали, как сильно родители скучают по младшей дочери, и призывали ее вернуться домой. Сдерживая слезы, Дзен-Кара лишь отрицательно качала головой. Девушка не могла объяснить им, почему добровольно отправилась в изгнание. Она не была уверена, что и сама понимает причину этого.

Представления сказителей-адюан обрели теперь для нее новое значение. Вспоминая их исковерканные слова и нелепые ужимки, Дзен-Кара видела в этом не цинизм, но тоску по родине, которой уже больше нет: подобно брошенному в бурный поток времени цветку, она ускользает от пытающихся поймать ее пальцев надежды. Как-то раз Дзен-Кара даже остановилась на Храмовой площади и со слезами на глазах слушала, как во время какого-то состязания между ресторанами, именуемого кулинарным поединком, двое уличных артистов из Дара подражают горловому пению ее страны. Будут ли ее дети и дети ее детей петь так же? Или они сочтут это пение грубым и раздражающим, признав его умирающим искусством, которое лучше предать забвению?

Только оказавшись вне Тан-Адю, Дзен-Кара осознала, как велика ее любовь к родному острову.

Она решила покинуть Гинпен – слишком больно было оставаться там, где она изо всех сил старалась стать своей, но так и не смогла достичь своей цели. Возвращаться на Тан-Адю не хотелось, но и места в Дара, где можно обрести покой, она тоже не знала. Островов существовало великое множество, море было бескрайним, но для нее, увы, не имелось ни одного уголка, где можно почувствовать себя дома.

Именно поэтому Дзен-Кара поехала в Димуши, все обитатели которого прибыли из каких-то других мест. Она отправилась туда, где быть бездомным и безродным вовсе не почиталось за странность.

Ни слова не говоря, Дзен-Кара уложила Фиро на кровать. По-прежнему глядя ему прямо в глаза, девушка скинула мантию и гордо выпрямилась, абсолютно нагая, если не считать покрывающих кожу татуировок. Дзен-Кара была готова поделиться с Фиро тем, чем никогда не делилась ни с кем в Дара. Подобное просто не приходило ей в голову. Вплоть до этого самого мгновения.

Она выдохнула, обрадовавшись огню желания, вспыхнувшему в его глазах.

Фиро сглотнул:

– Я приготовлю тебе завтрак позже. Теперь моя очередь.

– Договорились, – ответила девушка, чувствуя, как от прикосновения его пальцев покалывает кожу.

Потом они лежали на кровати, сплетясь друг с другом, как полумесяц и его гало.

Фиро поцеловал ее в шею.

– Ну что же, Дзен-Кара из Тан-Адю, полагаю, настала твоя очередь рассказать мне свою историю?

И впервые за все время, не чувствуя, будто она использует собственный опыт, чтобы угодить вкусам чужого народа, не ощущая себя связанной ожиданиями и снисхождениями иной культуры, не испытывая гнета подспудных голосов семьи и племени, желающих говорить ее устами, Дзен-Кара поведала другому человеку свою историю.

Он слушал, не перебивая, без лишних слов понимая, что ей вовсе ни к чему ответы, наставления и советы, что она нуждается только в том, чтобы ее выслушали. Лежа в постели, сплетя руки и ноги, любовники сражались против одиночества, которое есть общий удел всех мечтателей, будь то император или простой изгнанник.

Когда Дзен-Кара закончила, когда стало ясно, что девушка сказала все, что хотела, Фиро прижал ее к себе с такой любовью и нежностью, с какой море обнимает Острова Дара.

Потом Фиро заговорил. Хотя он уже поверил Дзен-Каре свои планы, никогда прежде он еще не был столь откровенным. Рассказ его состоял из отдельных эпизодов, не складывавшихся в единое целое. То не было представление, искусное творение литературной мысли, связное повествование, дающее представление о последовательности дней, но приоткрытое окно в мир живой души: колеблющейся и потому прекрасной, полной сомнений и оттого величественной.

Эти две параллельные истории напоминали пару могучих крубенов, плывущих рядом по океану: ни один из них не нуждался в другом, но при этом им было хорошо и уютно вместе, ибо они не чувствовали себя одинокими.

Фиро говорил ей о своем отчуждении от двора; о строгой тетушке-матери, которая решительно не одобряла все его затеи; об опекунах-губернаторах, что вечно обращались с ним как с ребенком; о генералах и аристократах былых времен, сверяющих каждый его шаг с тенью отца.

Он рассказывал Дзен-Каре, как сильно тоскует по близким, которых потерял: по заточенному во вражеском лагере брату и старшей сестре, сражающейся с льуку в далеком краю, по младшей сестренке, живущей в своем собственном мире, и покойным родителям, в чьем одобрении и совете он так нуждался, но лишен был возможности его обрести.

Лишь в обществе друзей, соратников, разделяющих его мечту, Фиро чувствовал себя самим собой.

– Мы рождаемся в одной семье, но затем обязаны создать для себя другую. Как любила говорить моя старшая сестра, мы всегда – герои наших собственных историй.

Дзен-Кара взвешивала в уме его слова, а вид их переплетенных рук и ног согревал душу. Где же ее племя, раз она не принадлежит ни к Дара, ни к Тан-Адю?

Образы других изгнанников всплыли в памяти: сказители в чайных домах, от чьих представлений у нее сводило скулы; татуированные моряки, от ломаного дара которых она приходила в смущение; адюане, отказывающиеся вернуться домой, потому как сердца их уже пустили корни в Дара, хотя сами они к дара и не принадлежали. Разве не разделяют все они ее одиночество? Не способна ли она разжечь в них мечту, которая движет ею самой?

Ей не нужно выбирать между Дара и Тан-Адю: она принадлежит и тому и другому. В этой неопределенности и неустойчивости, в неясности корней она черпала также и силу. Вопреки близорукой осторожности отца, Дзен-Кара видела, что будущее Дара и Тан-Адю переплетено так же тесно, как сейчас их с Фиро тела. Она испытала озарение, бывшее в равной мере плодом жизненного опыта и долгих раздумий. В мгновение ока все изменилось: теперь девушка поняла, что именно станет сюжетом ее собственной истории.

Дзен-Кара поразмыслила над планом Фиро.

Не замысел ли богов свел их вместе? Может, это судьба?

– Не существует торговых кораблей, достаточно больших, чтобы они подошли для твоих целей, – сказала девушка Фиро, и сердце ее учащенно забилось. – Есть только один путь – путь, размеченный вехами истории и легенд.

Спустя мгновение до него дошло, о чем она говорит.

– Но десять с лишним лет назад вождь Кайзен уже попросил крубенов поддержать нас в борьбе против льуку, однако они не захотели нам помочь. С тех пор он решительно уклонялся от любого участия в конфликте между дара и льуку.

– Голос моего отца силен и звучен, однако он далеко не единственный голос на Тан-Адю. Там, где не услышали его, вполне могут прислушаться ко мне.

Фиро взглянул на нее с благоговением.

– Вот уж не ожидал встретить здесь искателя путей, – произнес он. А после паузы добавил: – Может, я и ношу титул императора, но, увы, не располагаю сокровищами или привилегиями, которые мог бы предложить Тан-Адю в уплату за…

Дзен-Кара перебила его, решительно тряхнув головой:

– Судьбы Тан-Адю и Дара так же неразделимы, как ты и я. Я предлагаю тебе помощь не в расчете на материальную выгоду, но потому, что создание великой литературы требует не только слов и алфавита, но и деяний, достойных того, чтобы их записали.

Молодые люди посмотрели в глаза друг другу: сердца обоих были готовы петь дуэтом без всякой фальши.