В отдельном кирпичном здании, напоминавшем казармы, помещались контора и управление завода: коммерческий отдел, главная бухгалтерия и касса; отделы корреспонденций, продажи, внешних сношений, рекламы; представительский и технический отделы, конструкторское бюро, учетный отдел, расчетная бухгалтерия.
В узких длинных комнатах, заставленных столами и конторками, среди которых, как форты, возвышались огромные дубовые шкафы, склонившись над конторскими книгами, от юности до старости, в вечной повторности одних и тех же служебных обязанностей, сидели в панихидной тишине люди обоего пола, одетые в костюмы, похожие покроем и цветом на костюмы «привилегированных».
Эти костюмы были необходимы их обладателям, чтобы подчеркнуть разницу между собой и заводскими рабочими, чтобы неустанно уважать себя хотя бы за это, не имея на то других оснований.
За небольшой дверью с окошечком, над которым была надпись: «Вход воспрещен. Вызывать звонком» — действовал секретный отдел. Отдел следил за несколькими тысячами технических и научных изданий и за всеми конкурирующими металлургическими предприятиями. Он изучал все материалы мировой патентной литературы, систематизировал четыреста тысяч справок и донесений. Он составлял сводный отчет о состоянии техники и науки. Отдел фиксировал всякое открытие и изобретение, используя его, если оно было выгодно господину Языгову. Отдел проверял, не нарушаются ли где-либо и в чем-либо монопольные права их хозяина. Отдел следил за малейшим движением научной мысли, немедленно пресекая на заводе практическое осуществление целесообразных, но почему-либо невыгодных Языгову опытов.
При регистрации поступающих печатных произведений различали: печатные проспекты, каталоги и деловые бумаги фирм-поставщиков; фирм, которые могут быть привлечены к поставке; и, наконец, печатные брошюры и каталоги фирм-конкурентов. Последние часто оказывались весьма ценными, но получение их было связано в большинстве случаев с трудностями. Иногда приходилось доставать их окольными путями.
Здесь же регистрировались и учитывались донесения заводской и полицейской агентуры. В секретной регистратуре документы систематизировались по их содержанию. Папки хранились в шкафах. Между папками ставились заглавные карточки, на выступающих частях которых имелись надписи. За карточками с надписью «рабочие» ставились папки, в которых хранились все материалы, относящиеся к рабочим: справки полиции, внутренней охраны, биографии, фотографии, договоры и т. п.
Переводчики обоего пола годами, в молчании, видя только белые полоски воротничков и спины впереди сидящих, шелестели страницами огромных, похожих на библии, технических словарей.
Требовалось невероятное усилие воли, чтобы представить себе всех этих людей возбужденными, радостными, веселыми, болтающими. Почти невозможно было представить себе их в домашней интимной обстановке.
Запах бумаги, графита, чернил, резины, сургуча, клеенки был какой-то специальной средой для одновременного массового «консервирования», которому подвергались служащие по двадцать, тридцать и более лет подряд. Это давало поразительные результаты в соединении со следующей волшебной рецептурой:
«Терпение и труд все перетрут». «Стремись жить в согласии со всеми, но извлекай пользу из всего». «Не всякий родится богатым — стремись к богатству». «Богатый бедному не товарищ». «Послушание и терпение — залог успеха». «Просыпаясь утром, спрашивай себя: «Что я сегодня сделаю, чтобы заслужить благодарность начальства?» — и ретиво приступай к работе». «Каждый — кузнец своего счастья».
Результатом являлось то, что служащие работали со всем напряжением сил, со слепой преданностью чужому делу, в тщетном ожидании наград и повышений.
В этой среде (мелкой буржуазии и обнищавших дворян) высоко ценилось «воспитание». Главной и неиссякаемой темой были разговоры о погоде, ибо они их ни к чему не обязывали. В постоянной заботе о корректности эти люди исключали непосредственность и воодушевление. Даже их веселость была печальной.
Крупнейшей фигурой среди них, несомненно, был главный бухгалтер, который презирал американскую бухгалтерию и веровал в то, что, несомненно, лучшим видом бухгалтерии является двойная. Главное ее преимущество заключалось в том, что бухгалтер в процессе работы немедленно замечает ошибку и избавляет предприятие от убытков; кроме того, при двойной бухгалтерии получается точная картина состояния предприятия и каждого его отдела в любой момент. Главный бухгалтер вел следующие книги:
1. Инвентарные книги и книги балансов.
2. Книги закупок для всех закупаемых товаров.
3. Книги продаж всех продаваемых товаров.
В эти книги закупок и продаж заносились все суммы, которые позже переносились в контокоррентную книгу.
4. Кассовые книги для записей всех выплат и получений наличными деньгами.
5. Мемориал для всех вексельных операций, продаж и покупок акций.
Далее бухгалтер вел ресконтро— по векселям, акцептам и ценным бумагам, в которых записывались поступления и выдача векселей, акцептов и акций. В товарном ресконтро регистрировался приход и расход товаров. Кроме того, были еще различные вспомогательные книги, как-то: для выплаты заработной платы рабочим и служащим, для удержаний из таковой и т. д.
В расчетной конторе все стены были увешаны пожелтевшими наклеенными на картон мелкопечатными правилами и инструкциями, полными слов: «воспрещается», «вменяется», «карается» — и объявлениями об особых богослужениях в мастерских. Большие желтые шкафы хранили под замками дела завода. Тайны коммерции охранялись законом. По углам у икон с темными, строгими ликами горели лампады. В зеленоватых сюртуках с начищенными пуговицами и медалями стояли у дверей курьеры, ничего не оставляя без наблюдения. Внизу, в подъезде, всегда дежурили полицейские.
Дни выплаты рабочим их жалкого заработка были ненавистны всем служащим. В эти дни в затхлую тишину конторы врывались шум толпы, чужие запахи, чужие, враждебные им нравы — «плебс!..»
Снимая шапки, входили за получкой мастеровые. Они толпились у перегородок, в коридорах и на лестницах. Не глядя на вошедших, чувствуя их в полной зависимости от себя, конторщики неспешно шелестели списками.
Считалось профессиональным позором присчитать хотя бы лишнюю копейку, и поэтому сведения проверялись с необычайной точностью. Цех, фамилия заведующего цехом, текущий номер, имя и фамилия рабочего, квалификация рабочего, заводской номер рабочего, число рабочих дней, дни недели с соответствующими графами для проставления числа рабочих часов (для почасных, сдельных и премиальных часов отдельно), сумма проработанных часов, плата за час, недельный заработок, аванс, графы отчислений (последние были весьма различны для различных фабрик), сумма отчислений, сумма, причитающаяся к выплате, — все было учтено. Имелись и следующие надписи: «составлено» — здесь бухгалтер вписывал день составления ведомости и свою фамилию; «подсчитано» — здесь ставилась фамилия служащего, проверявшего ведомость; «просмотрено» — здесь подписывался заведующий данным цехом и ставил число, когда им просмотрена ведомость; «выплачено» — здесь подписывался и ставил число дня выплаты кассир, выдававший деньги.
Дубовые перегородки разделяли людей разных социальных категорий, и, хотя уровень платы у рабочих часто был выше, чем у конторщиков, самым фактом своей чистой работы и наличием воротничка (дюжина два рубля тридцать копеек) последние приобщали себя к «приличному» обществу и принимали все меры к тому, чтобы дать это почувствовать мастеровым.
Конторщики щелкали на счетах и небрежно-значительно помешивали ложечками чай. Он был выдан им ввиду работы в сверхурочное время, но производил на рабочих впечатление барственной независимости конторщиков.
Ожидавшие в конторе переминались, вздыхали, и только на лестницах шли разговоры в открытую.
— Задержечка, говоришь?
— Ага.
— Она — денежная. За июль тебе в августе дадут, ты поклонишься. А им прекрасно. Нас, гавриков, тут сколько тысяч? Деньги наши в банке, процент бежит. Они неделю, полторы оттянут — на молочишко и набежит, С рыла даже если по рублю — сколько им выйдет?
— Мало им всего…
Курьеры слушали молча, осуждающе, подчеркивая свою суровость.
— Чего ждут?
— Артельщиков нету.
Люди ждали. На окленных зелеными кантами картонах плотным шрифтом были выписаны правила внутреннего распорядка. В ожидании получки каждый мог читать и вникать в свою судьбу.
§ 1. Урочным временем на заводе считается для всех рабочих непрерывно продолжающаяся работа — 12 часов днем и 12 часов ночью, для ночной смены.
§ 2. Рабочие обязаны оставаться на работе и по окончании урочною времени, если по техническим причинам работа должна быть закончена без перерыва.
§ 3. Ремонтные рабочие обязаны выходить как ночью, так и в праздничные дни, а также оставаться по окончании обычных работ по требованию мастера.
§ 4. Все рабочие без изъятия обязаны выходить в часы непредусмотренные: в случае внезапной порчи котлов, проводов, двигателей и тому подобное.
§ 5. Перед началом работ даются гудки и ворота закрываются. Опоздавшему засчитывается прогул, накладывается штраф в размере половины дневного заработка, и к работе в первую половину дня означенный опоздавший не допускается. Опоздавший на 15 минут штрафуется в двойном размере. Отработка производится в сверхурочные часы по номинальной оплате.
§ 6. Вход в мастерские неработающим воспрещается и штрафуется.
§ 7. Из мастерских без письменного разрешения мастера отлучаться воспрещается.
§ 8. За оставление работ до прихода смены, за выход без разрешения, за неотметку, за нахождение в мастерской, после смены и за неподчинение мастеру накладывается штраф в размере тройной часовой оплаты.
§ 9. Недоработанные часы — пропуск по болезни — отрабатываются по нормальной плате.
§ 10. За выполнение работ с опозданием против указанных норм рабочие переводятся в низшие разряды и при повторении увольняются.
§ И. Заработная плата выдается только в рублях; оставшиеся копейки присчитываются к следующим выдачам, причем заявления о неправильности расчетов принимаются лишь в течение трех дней, после чего расчет считается правильным и никаких уплат за прежнее время не производится.
§ 12. Больные обязаны накануне испрашивать особое разрешение на явку в больницу и представлять его в контору.
Люди ждали…
Артельщики с кожаными сумками и мешками, наконец, приехали. Толпа колыхнулась. Конторщики и кассиры приступили к выплате, пропуская каждый по шестьдесят человек в час. Рабочим не дозволялось спрашивать, спорить, жаловаться. Некоторые задавали вопросы и получали отрывистые ответы, отсылавшие их к другим инстанциям.
Василий, послюнив пальцы, пересчитал получку — двадцать семь с полтиной за месяц — всего! Хотел спросить, но его оттерли:
— Не задерживай!
Парень был возмущен и убит:
— Эх, наградные огреб! Напоследок… Ведь призываюсь я…
После долгих переговоров и категорических требований токари по металлу получили прибавку.
Об этом им было сообщено с праздничным оттенком, и в ответ послышались ожидаемые:
— Покорнейше благодарим.
Один из токарей, значительно улыбнувшись, сказал: — Так-то оно лучше, без шума быстрее дело делается. Смысл этой фразы был таков: экономический нажим дает свои результаты, а политическая стачка, кроме локаута, арестов и неприятностей, не дала бы ничего. Меньшевистский яд этих слов сбивал многих, не разбиравшихся в сложных расчетах Языгова, согласившегося на прибавку. На людей действовал непосредственный факт: прибавка — в руках были лишние деньги. Не вникая в фактический смысл прибавки, они не рассматривали ее с единственно правильной точки зрения, а именно — с точки зрения разницы между ничтожным ростом оплаты их труда и ростом дивидендов Языгова.
Дивиденды господина Языгова росли. Выделив прибавку одной части рабочих, владелец выиграл, внеся элемент зависти и подхлестнув к повышению производительности остальных.
«Да и самый факт возможности этой незначительной прибавки мирным путем, — говорил Языгов, — поможет на некоторое время оттянуть стачки, волнения, особенно учитывая то, что на заводе с некоторых пор, с моего благословения, работает с десяток меньшевиков. Пусть нам помогают».
Господа Языговы начинали кое в чем разбираться!
В конторе ругался седой мастеровой.
— Это за что штраф? Прибавка у меня боком? У-у, стервецы, в закон ваш…
— В церковь ходишь, хоругви носишь, а закон ругаешь? Нехорошо, отец.
— Самсона стригли, он слабел, а нас стригут — сильнеть надо. Прорывайся! Требуй!
— Товарищи, не продавай совесть за прибавку! Требуй неурезанно!
— Ну, ты! Поехал, сосал-макал!
— Социал, безусловно. Мы кланяться не будем. Своего добьемся.
— Расчет схватите.
— Мы уж пуганые.
Около социал-демократа (большевика) собрались рабочие, слушали.
— Разворотить им лавочку…
Подоспевший околодочный, придерживая шашку жестом, перенятым у офицеров, укоризненно произнес:
— Что, господа, опять безобразить хотите? Похороны, видать, забыли?
Василий не уходил. Он еще на что-то надеялся и все продолжал пересчитывать свою получку.
— Да как же так?.. За целый месяц двадцать семь с полтиной? Хозяину за угол — пять, харч — пятнадцать, одёжа-обужа, табак, баня… Не выйдет… Хозяину за угол пять, харч пятнадцать… Так — выходит двадцать… Сколько же это остается?.. Семь, семь… Семь с полтиной. А сапоги взять! Ну, на Александровском — трояк, а то и более клади. А не брать — ходи в штиблетах, а в них не погуляешь. А тут призывают… Без проводов нельзя — что ж я хуже всех?.. Хозяину — пять, харч — пятнадцать, сапоги, скажем, три, рубаха и шапка новые — полтора… Долги три… Как же быть-то?
— Что стоишь, как столб?
Парня отодвинули в сторону.
В глазах Василия можно было прочесть все его торопливые, горячие, гневные, обличительные, уничтожающие мысли и чувства. Но не было у Василия слов, которые надо было сказать. Пригвоздить ими виновных, и тогда все стало бы правильнее, лучше, — так казалось Василию. Смысл этих слов должен был быть, не мог не быть, неопровержимым и значительным… Надо было только суметь поймать, найти эти слова… Где-то они рядом, вот-вот, тут… Василию кажется, что слова пойманы… Оставалось лишь выкрикнуть их так, чтобы вылетели стекла, швырнуть в лицо владельцу свой гнев, всю горечь своей обиды… Оставалось… Но нужных слов не было…
Все сковывало и устрашало. Комната, где стояли рабочие, ожидая платы, в каждой мелочи своей была чужой и угрожающей. Запах, окраска, назначение вещей — все было враждебным. Перила не пускали и ограждали. Двери не пускали и ограждали. Надписи останавливали. Стрелки и указательные знаки на стенах — черные указующие персты — повелевали. Строгие, чужие люди, казалось, никого не замечали.
Василий вновь и вновь вспоминал прочитанное им на листке, подброшенном в цех: «Существует такое слово: «благородство». Его захватили себе дворяне. На их языке это значит — «хорошо рожденный», хотя, как известно, все рождаются одним и тем же путем…» Вот они сидят… Вот они «благородные» сидят…
«Благо. Что есть благо? Всякое благо рождается трудом людей. Значит действительно благородными являются люди труда, производящие блага жизни».
Прочитанное врезалось в память, в мозг, в душу. Значит, что-то на этом свете не так… Но все трудные, горькие мысли Василия выразились лишь тремя словами:
— Обсчитывают! Что ж это?
Околодочный, как бы сочувствуя, посоветовал:
— Если против закона поступлено, ищите. Закон — это, господа, первое, первое…
Выдачу денег прервали.
Особо доверенные служащие оформляли (для отправки на дом в конвертах) жалованье членам правления, высшему техническому персоналу и взятки лицам, готовым защищать интересы предприятия при малейшей в том надобности. В ведомостях по графам заносилось: «квартирные», «разъездные», «консультация», «стипендия» — каковые термины облагораживали отсылаемые взятки.
Во дворе столпились не получившие денег рабочие. Их сдерживали городовые, не пускали в контору. В толпе стояла женщина с измученным серым лицом… Она, не мигая, смотрела на городовых, потом рванулась вперед.
— Пропустите, дяденьки! Дети у меня голодные… Ждут…
Городовой грубо оттолкнул ее. Женщина сделала какое-то безнадежно-печальное движение рукой и вдруг, неожиданно для самой себя, плюнула в лицо городовому…
Городовой схватил ее за жидкий пучок волос, собранный несколькими шпильками на затылке… Голова женщины дернулась назад, глаза закатились. Городовой поволок женщину к выходу. Отскочили пуговицы кофточки… Грязный шнурок, на котором висел нательный крестики крошечный медный образок с богородицей, вывалился наружу. Женщина рыдала…
Наступила злая тишина, и в тишине раздался хорошо знакомый, властный голос Мартынова:
— Товарищи! Вот до— чего людей доводят!
У многих отлегло— от сердца — партийного освободили! Говорившего не видели, — плотной стеной, своими телами мастеровые закрыли его от глаз городовых.
Голос товарища гремел:
— Машину и ту больше нас щадят. Испортится — хозяину убытки, хлопоты. А мы, люди, гораздо— дешевле стоим — работаем по сорок пять, а то и по пятьдесят дней в месяц, если сосчитать сверхурочные. Машине в топку нужное подбросят, а нам бросают, что господам негоже, — падалину. Ешь, чтобы не помереть, а не хочешь — не ешь, работай голодный, а не поработаешь — совсем помирай… Других вот липовой прибавкой покупают… А вы, токари, меньшевикам не доверяйте. Сумели они к вам в цеха пробраться, мозги вам мутят… Товарищи, пользуюсь случаем и напоминаю вам: сейчас мы, как вы знаете, накануне выборов в четвертую Думу. Заявим свой голос! Выбирайте верных членов РСДРП (большевиков). Они единственные будут защищать ваши нужды, а меньшевики нам в Думе не нужны…
Городовые и курьеры расталкивали рабочих, стараясь обнаружить говорившего. Но это им не удалось… Товарищ исчез…