Старичок, из отставных, просунул носик в цех, сощурился и, подобрав полы сюртука, шагнул вперед, к мастеру.
— Здравья желаю, Прохор Андреевич.
Старичок поздоровался с мастером по-воински, а потом за ручку, и попроще, отечески кивнул рабочим. Те, снимая шапки, кланялись.
— Почет.
— Почтенье.
— Аристарху Матвеичу…
Старичку не поклонишься — беду сделает. Рабочие знали, что старичок следит за цехами, за отхожими местами: чтобы не засиживались, не курили, не болтали зря, чтоб листков и «Правду» не подбрасывали.
По должности старичок должен был интересоваться всем: не шабашат ли ранее гудка, нет ли где распития вина или иных неуказанных деяний. Во время обхода он должен был убедиться, что заводу не грозит опасность пожара из-за брошенной тлеющей спички или окурка, самовозгорания угля, прямого замыкания проводов и т. п. Все недочеты должны были им заноситься в журнал, с доведением до сведения владельца. Далее он должен был выяснить, все ли огнетушители находятся в порядке на своих местах, а также находятся ли на своих местах пожарные рукава. Зимой он должен был следить за тем, чтобы во всех нетопленых помещениях был выключен водопровод и спущена вода. Но все это делалось для отвода глаз. На самом деле Аристарх Матвеевич был надзирателем над надзирателями, сторожем над сторожами, главным осведомителем Языгова.
Старичок побеседовал с мастером о том о сем — о здравии, погоде, прочитанном и наблюденном. Мастер с огорчением сообщил, что недосчитались большого количества болтов.
Эти беседы доставляли как бы питание для положенных рапортов владельцу, и, поскольку была суббота, рапорт уже надлежало представить. Беседуя, старичок мысленно нанизывал строки рапорта, писавшегося всегда рыжеватыми чернилами, посыпаемого песком, ибо клякс-папиров старичок не признавал:
«Его Высокоблагородию: имею честь донести, что в рассуждении состояния мастеровых литейной за истекшую неделю можно сказать, что оно достаточно, и оные ведут себя тихо, и даже приметил роскошь. Так, у мастерового Василия Белова замечено кольцо, чего ранее не было. О нравственности начальство имеет попечение, но молодые уклоняются. Однако их умеренное число и им предстоит военная служба. Мастер попрежнему является добронравным и отличается поведеньем, искусством и усердием, с каковыми делает казенные заказы. Отхожее побелили, на что израсходовал сумму, каковая в прилагаемом счете приведена, ибо на стенах этого помещения были начертаны возмущающие слова. В одном из подсобных помещений был наклеен лист с подписью «РСДРП(б)», мною изъятый (прилагаю его при сем) с некоторым повреждением ввиду крепости употребленного неизвестными клея».
Старичок огорченно покачал головой: «Маловато», — и тут же обрадовался, вспомнив о пропавших болтах. Аристарх Матвеевич, дыша в платочек, внимательнейше присматривался к каждому из проходивших рабочих и, наконец, подозвал к себе молодого парня, недавно поступившего на завод.
— Строгин, тебе сколько болтов дано было?
— Двести.
— Так. А почему недочет?
— Как недочет?
— Так недочет. Поди, друг ситный, да поищи, а то…
В цехе не оказалось недостающих болтов. Причины их пропажи неизвестны: болты либо попали в стружку, в обрезки, в лом, либо отнесены в другой цех. Строгин сообщает старичку:
— Нет. Не найти.
— Гм… Не найти? Сегодня у тебя не найти, завтра у другого. Глядишь, и у завода нехватка будет.
— Сделайте вычет.
— А ты меня не учи. Я — человек ученый. Зачем я тебя обижать буду? Ты мне болты верни и получку получай сполна. А не вернешь, иди на все четыре стороны, сокол… И пометку тебе сделаю: «За воровство».
— Я…
— А ты помолчи.
Строгин остается один. Вор. Вор. Вор! «А ты помолчи…» Расчет. Волчий билет, безработица.
Строгин понимает: он ни за что ни про что приговорен к голодной смерти. Строгин просит позволенья остаться в ночную смену. Он поищет, он постарается… Аристарх Матвеевич разрешает.
Утром охрана и полиция обшаривают труп. Аристарх Матвеевич привычно прощупывает подкладку пиджака, перебирает горсточку найденных в карманах вещей: шесть гривен мелочью, карандашик, немножко карманной пыли, состоящей из хлебных крошек, остатков махорки, комочков свалявшейся и истертой материи, и клочок белой бумажки, на которой наспех нацарапано несколько слов.
— Экая скотина. Нашел где повеситься.
Пальцы старикашки теребят застывшие веки, пытаясь закрыть мертвые глаза, но веки не поддаются. Старичок ищет в своей книжечке, где по алфавиту записаны все рабочие..
— Строгин — он из тихих.
— Удивили, папаша. Громкие — они не вешаются. Они сами до чужой глотки добираются. Веревку, папаша, вы оставьте. Вам достатка хватает, а мы люди бедные.
— Торговать веревочкой будете?
— Как бог даст.
По двору уже шли в цех рабочие. Старичок, городовой и охранник не успели унести покойника и быстро подались в сторону.
Увидев распростертое тело, мастеровые бросились к товарищу. Старикашка стоял, сняв шапку, иногда всхлипывал, крестился и бормотал:
— Сыночек… Прямо, как живой… У меня такой был. Тоже пропал. Владыко, один ты, боже, знаешь горе и грехи человечьи. Девушку он любил. Любовь его засушила. Это бывает. Бабы, они такие…
Старичок говорил тихо, потрясенно.
— А что при нем было?
— Шесть гривен оставил покойник.
— Капита-ал!
Рабочие вздыхали:
— Эх, дура-парень, из-за бабы.
— Куда его теперь? В участок?
— А что при нем было все-таки? Кто его нашел?
Старичок глядел на покойника, не отвечая, пока его не дернул кто-то за плечо.
— Выкладывай его имущество!
Старичок метнулся, поглядев на городового и охранника. Те посмотрели на толпу и отвели взгляд от старичка. Старичка еще раз толкнули. Сказывалось вечное недоверие, питаемое ненавистью. Покойника мало кто знал, парень он был молодой, из другого цеха, но что-то в горести надзирателя вызывало подозрения. Личность эта была рабочим хорошо известна.
Старичок полез в карман, долго ковырялся, укоризненно качал головой:
— Эх, господа, господа…
Он вынул деньги, сочувственно вздыхая о бедности людской. Один из рабочих подставил руки, и медяки тяжело падали под общий счет: «Пять, восемь, двенадцать, двадцать…»
Старичок покопался еще и сказал, не вынимая руку из кармана:
— Все.
Товарищи в упор глядели на надзирателя. Один встряхнул его:
— Не верти вола! Отвечай, чего зажимаешь?
Старик удивленно расширил глазки и переспросил: — Что зажимаю?
Спрашивавший вытащил руку Аристарха Матвеевича из кармана и стиснул ее до боли. Старикашка пискнул и выронил бумажку. Казалось, что белый листок на прокопченном полу — как крик — взывал о мщении.
Бумажку подняли, расправили и прочли:
— «Старик меня обвиняет в воровстве. Я невинен, но доказать не могу. Разве голосу рабочего верят? Решаю обратить внимание на положение рабочего и кончаю себя. Прощайте».
— Товарищи, снимите шапки!
Молчанке наступило… Тишина…
Самоубийцу подняли и понесли…
Растерявшиеся охранники испуганно, снимая шапки, давали мастеровым дорогу… Пусть уносят подальше от завода…
Покойник лежал на двух составленных, столах, ногами к двери. Голова была чуть откинута назад. Руки беспомощно свисали, усталые от работы руки с натертыми мозолями, с резко обозначившимися царапинами от металла. Люди вглядывались в мертвое лицо, в открытые глаза, которые, казалось, приказывали помнить просьбу — обратить внимание на положение рабочего. Посовещавшись, товарищи пошли обратно на завод. В комнате остались женщины: хозяйка, соседки.
На шее покойника темнел след от веревки. Женщины прикрыли его. Они твердо блюли похоронный ритуал: отыскали вещи покойника, вынули белье, почистили и отряхнули его праздничный пиджак, обмыли и одели покойника.
Женщины, наконец, распахнули дверь. Окно было завешено одеялом, и в комнате поэтому было полутемно. Покойник был прибран. От нескольких зажженных свечей шел восковой теплый дух… В ногах стояла одна из женщин в черном платке и монотонно читала псалтырь…
Комната наполнялась людьми… Кто-то подходил и целовал покойника, кто-то тайком отрывал кусочки его пиджака — на счастье. Перекрестясь, вошел и замер в стойке околодочный надзиратель, придав себе осуждающий, но в то же время скорбный вид.
Огоньки тонких свечек дрожали, воск стекал… Чтица, застыв, бормотала какие-то молитвы. Подходили с ночной смены рабочие — весть о самоубийстве облетела весь завод.
Присутствие покойника, полутьма, шепот, свечи, молитвы, с детства устрашавшие «законы» и незнание того, что именно следовало бы делать, — держали людей в оцепенении.
В комнату вошел человек и громко спросил:
— Товарищи, что же это?
Он сорвал с окна одеяло, и в комнату ворвался солнечный свет. Стало сразу спокойнее, проще… Человек вынул из рук мертвеца вложенный женщинами образок и задул свечу.
— Гаси остальные, товарищи. Покойник не об этом нас просил.
Свечки погасили. Женщины стояли, пораженные ужасом. Околодочный, поддерживая шашку, шагнул вперед:
— Незаконно самоуправствуете и кто вы такой?
— Действую я именно законно, извольте заметить. По законам империи (товарищ произнес это слово медленно, веско), самоубийцы лишаются церковного погребенья и отлучаются от церкви. Знать бы надо.
Околодочный шагнул назад, но продолжал соображать — кто же именно этот человек.
— Но, виноват, все-таки кто, пожалуйста, вы будете?
Товарищ ответил четко:
— Член Государственной думы. От рабочих. Мартынов — моя фамилия.
— Виноват.
Околодочный соображал, как ему надлежит поступить, и припоминал инструкции, вменявшиеся в подобных случаях. Вмешательство непредвиденного обстоятельства, а именно — законоположение об отлучении от церкви самоубийц, вносило неясность в вышеупомянутые инструкции, и посему околодочный побежал докладывать о происходящем по начальству.
К шести часам, после работы, пришли заводские.
— Наши в «Правду» объявление дали.
— Гроб покупают.
— О покойнике есть кому позаботиться.
К дому подходил народ и с других заводов и фабрик. Некоторые несли железные крашеные венки с белыми и красными лентами.
Женщины собирались на лестнице, выбегали на улицу. Предчувствуя, что придут «усмирять», они загоняли детей в квартиры и снова, сгорая от страха и любопытства, бежали во двор.
Околодочный скоро вернулся с нарядом городовых. Он задерживал в подворотне рабочих, отбирал венки, читал написанные черной краской на лентах слова: «Ты жертвою пал в борьбе роковой». «Спи, товарищ, месть за тебя будет», «Вечная память страдальцу». Околодочный, оторвав первые две ленты, аккуратно сложил их и спрятал в боковой карман, оставил третью, отрезав ножом — «страдальцу»…
— Виноват, служба. А теперь пожалуйте, но без лишнего шума…
Комната, где лежал покойник, уже не вмещала пришедших. Двор, подворотня, улица заполнились людьми.
На лестнице рыдала женщина. В толпе спрашивали: «Жена?» — и старались рассмотреть. Потом узнали, что не жена, а так — от чувства плачет резинщица с «Треугольника». От нее пахло бензином и резиной — неистребимым запахом производства… Она иногда шептала: «За семьдесят пять копеек жизнь травишь». (Работницы «Треугольника» получали за десять — двенадцать часов самоотравления — семьдесят пять копеек.)
К дому шли и шли рабочие, побуждаемые чувствами возмущения, тоски и гнева… Они видели полицию — появилась уже и конная, — но со злой решимостью не обращали на это внимания.
На стене дома появились надписи, повторявшие надписи на срезанных околодочным лентах: «Спи, товарищ, месть за тебя будет», «Ты жертвою пал в борьбе роковой»…
Конные полицейские нажимали на людей, бросая короткие «оссади!»
Наконец показался гроб. На крышке гроба алели ленты венка. Он двигался медленно, плыл, колыхаясь, над головами. Толпа сняла шапки.
Конные разом двинулись вслед. Один, шпоря коня, поравнялся с гробом и, перегнувшись к нему всем телом, рванул алую ленту. Венок упал, оцарапав острыми железными листьями лицо Мартынова, несшего гроб. По лицу побежала кровь… Товарищ осторожно утер лицо рукавом и сказал: «Пошли дальше…»
Толпа двигалась плотной колонной, окруженная конной и пешей полицией, вливаясь в общий поток улицы, нарушая движение ломовых подвод, извозчичьих пролеток, оттесняя пешеходов. Окрики городовых заглушались ременными ударами по спинам битюгов, матерщиной извозчиков, дребезжанием трактирных органчиков, гомоном торговцев, лотошников и барахольщиков.
У кладбища процессию поджидал новый наряд полиции. Гроб опустили у вырытой заблаговременно ямы.
Распоряжавшийся всем Мартынов встал у гроба. Люди тихо стояли, обнажив головы, ощущая всю тяжесть своей жизни.
Мартынов взял слово.
— Выполним волю покойного — обратим внимание на положение рабочего класса. За десяти—, а то и двенадцатичасовой рабочий день мы получаем по шестьдесят пять — семьдесят пять копеек. Промышленники заставляют нас подымать выработку так, что выходит у нас по пятьдесят дней вместо месяца. Люди не видят жизни, не видят даже своих убогих углов… Мы начали, товарищи, объединяться! Сообща легче добиваться своего…
Каждый из присутствующих знал все это, но точность фраз, громко произнесенных, выразительность слов и убежденность оратора вызывали в людях жажду активности, протеста и чувство солидарности.
Мартынов продолжал говорить:
— Прощай, товарищ Строган, смерть твоя — лишний урок нам, живым…
Полицейский пристав стоял, заложив руку за борт шинели, и напряженно кивал головой, как бы подтверждая слова оратора. Но этот странный жест выражал удовлетворение пристава тем, что Мартынов не касался политики и говорил только о материальных нуждах, тем, что пока все благополучно и речь подходит к концу. Но он ошибался… Мартынов заговорил еще горячее:
— Погибший просил обратить внимание! Мы видим, что управы на зажравшихся хозяев нет. У них круговая порука против нас, рабочих! Терпеть, как безгласный скот, мы больше не будем! Ясно, что нам делать надо: веточки не общиплешь, — по корню рубить надо!
Пристав встрепенулся и гаркнул:
— Не давай говорить! Держи его! Конных — сюда!
Конные рванули на кладбище, топча могилы и осенние цветы, высекая искры из могильных плит.
Конные врезались в толпу, хлеща нагайками направо и налево.
Рабочие пытались вырвать могильные кресты, выломать прутья решеток, чтобы защищаться. Кто-то крикнул:
— Партийных не выдавать!
Прижатый к чьему-то памятнику, стоял Мартынов. Его схватили, но он продолжал говорить. Тогда пристав засунул ему в рот свою перчатку. Один из мастеровых подхватывал тяжелые цветочные горшки с соседней могилы и, повторяя беспрестанно: «Вас, сукины сыны, на Дальнем воевать не было, а тут вы есть!» — швырял их в полицейских…
Два городовых скрутили ремнем руки мастеровому… Он ударил одного головой, тот упал; другой городовой — тяжелый, грузный — вскочил на гроб, чтобы схватить мастерового сзади. Крышка гроба треснула, и нога городового наступила на мертвеца.
Рабочих разогнали… Мартынова, мастерового и еще человек пятнадцать — шестнадцать увели городовые.
Растоптанный и изувеченный труп скинули в разбитом гробу в могилу. По дорожкам валялись какие-то обрывки одежды, втоптанные в грязь шапки… В наступивших сумерках могильщики, торопясь, забрасывали могилу землей.
Упрямо, систематически, вооруженная ни с чем не сравнимым умением познавать действительность, ее законы и корни жизненных явлений, в предвидении широких исторических перспектив действовала Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков). Бесстрашно попирая законы империи, обращались большевики к рабочим, настойчиво и терпеливо направляя и подготовляя народ ко второй революции. Не сгибаясь в тюрьмах и на каторге — они являли примеры небывалого мужества. Они упорно сохраняли силы, чтобы бросить „их при первой возможности на службу народу, готовые отдать всю свою жизнь борьбе за революцию. Они шли, как командиры, в первых рядах, когда заводской народ, измученный и доведенный до предела человеческого терпения, — поднимался на борьбу за свои права.
В час дня Языгов вышел из Адмиралтейства. Он только что произнес в кабинете министра обдуманную вчера в автомобиле речь об интересах отечественной промышленности, опередив на тридцать минут представителя английской фирмы «Виккерс и К°», которому он успел передать приглашение пожаловать к нему на завод. Он имел в виду сегодня же использовать, под видом беседы, этого англичанина как бесплатного консультанта с европейской репутацией и, может быть, наметить с ним некие пути соглашения.
Чтобы не терять времени и дважды не гонять машину, он нанес визит в Главный штаб — через площадь, пробыв там ровно столько, сколько требовалось, чтобы вернуться к подъезду Адмиралтейства именно в ту минуту, когда оттуда выходил англичанин. Последний несколько удивился, увидя Языгова, но был гостеприимно, по-русски — wonderful manners[13] — увлечен в автомобиль. В последнюю минуту Языгов объяснил англичанину, что по рассеянности забыл трость, извинился и вернулся в вестибюль, где его, как было условлено, уже поджидал сияющий, выбритый, румяный капитан первого ранга. За полученные им две тысячи рублей он дал Языгову всю необходимую информацию и негромко сообщил про представителя фирмы «Виккерс и К°»: «У него не выгорело». Сообщение это, в переводе на одну задуманную Языговым финансовую операцию — coup de bourse, — могло дать пятьдесят тысяч рублей.
Языгов вернулся к ожидавшему его англичанину и, попросив прощения за «невольное отсутствие», любезно заинтересовался успехами высокочтимой фирмы «Виккерс и К°». Разговор шел по-английски, так как англичанин разделял взгляд Теккерея на то, что при встрече двух лиц, принадлежащих к разным национальностям, поневоле один играет роль дурака, говоря на чужом языке…
Автомобиль пересекал Дворцовую площадь. Англичанин смотрел на дворец, занимаемый одним из акционеров «Виккерс и К°», крупнейшим мировым капиталистом, вкладчиком Bank of England[14], русским джентльменом, который очень тонко вел свои дела. Так, например, он во время русско-японской войны получал доход от быстро выросших дивидендов «Виккерс и К°», поставлявшей вооружение Японии. То обстоятельство, что джентльмен был русским царем, никак не влияло на аккуратность расчетов и платежей, тем более что они благодаря заказам Японии, повысились: дивиденд в 1901, 1902, 1903 и 1904 годах определялся в 15 %, а в 1905 — в 20 % и курсовая цена бумаг дошла до четырех с половиной фунтов стерлингов, то есть каждая акция в один фунт стерлингов нарицательной цены представляла стоимость в четыре фунта десять шиллингов. Это было финансовым выражением войны, за время которой было убито и утоплено 53 000, искалечено 57 000 и ранено 148 000 русских.
Англичанин, отведя взгляд от Зимнего дворца, вспоминал отправленное им сегодня утром в Англию письмо:
«Dearest! Your name woke me this morning. Oh, how are you? Awake? Up? Have you breakfasted? I ask you a thousand things. You are thinking of me, my beloved? But what are you thinking, my beloved? Your dear letter is with me while I write… Your never satisfied… Oh, no, no! shocking…»[15]
Он был спокоен и лыс, новобрачный господин от «Виккерс и К°». Он лишь десять дней тому назад вернулся из свадебной поездки в Шанхай и Индию. Он думал о ней, о своей прелестной маленькой, самой дорогой…
Машина шла по Невскому проспекту. От Михайловской до Караванной двигалась толпа в солнечно-голубом свете петербургского полдня. Феноменальные женщины прогуливались, наслаждаясь собой, поджидая знакомых, разглядывая витрины. Английские блузы, присланные из Германии, ценою по десять, тринадцать и пятнадцать рублей, просились с витрин на их роскошные бюсты. Обувь у Вейса была пленительна. Изгибы нежно окрашенных корсетов в витринах магазина «Modes» волновали гимназистов. Из Пассажа неслись одуряюще сладкие запахи духов и пудры. Оптика Урлауба сверкала, как Голконды[16]. Львы «Сан-Галли»[17] стерегли несгораемые шкафы банкиров.
Невский проспект сверкал…
Языгов продолжал беседу с англичанином уже в своем заводском кабинете. Англичанин делал свои замечания, сося трубку «Брайар», и после каждой фразы, будто глотая собственный язык, произносил: «I beg your pardon»[18].
— У нас не знают этих выпуклых камней…
— Булыжник.
— Б'юлиджник, yes…[19] увеличивает расход на транспорт. Мы не так богаты, и мы делаем гладкие улицы и дороги. Потом я видел, I beg your pardon, у вас пиленые куски ценных деревьев.
— Дрова.
— С какой целью они содержатся на металлургическом заводе?
— Мы ими отапливаем служебные помещения. В России избыток леса…
— Значит, дерево у вас сгорает? I beg your pardon, нужно всегда и везде тушить горящее дерево. Оно имеет большую промышленную ценность. Употребляйте лучше английский уголь… Вы можете из дерева делать винтовочные ложа, стеллажи для снарядов, зарядные ящики и много других предметов, которые могут сейчас же найти спрос на Балканах…
Англичанин говорил, как лектор. Языгов слушал его, испытывая острое чувство зависти. Мысли одна за другой сверлили мозг:
Вот, вот, он, английский делец! Вот собранные воедино City, Bank of England, King, British Empire, Parliament, Army and Navy, Nelson and Trafalgar, Rudyard Kipling[20].
Вот один из джентльменов, насиловавших крохотных китаянок и посылавших домой своим sweethearts[21] нежные письма; один из сторонников трезвости, напивающихся «случайно» каждое воскресенье; потомок купцов-завоевателей, проткнувших по очереди в холодной торгашеской злобе кишки Испании в XVI веке, Голландии в XVII веке, Франции в XVIII и в начале XIX века и увеличивших колонии Британии в девяносто четыре раза против размеров метрополии; один из «географов», рассматривающих океаны мира как свои территориальные воды; один из представителей колониальных компаний и компаний метрополии, знающий наизусть — сколько будет заплачено им за каждый «полезный» шаг.
Языгова жгла зависть. Он видел отсталую царскую Россию, зависимую от этих джентльменов, от их кредитов и поставок, и он, в мечтах, превращал ее в «просвещенное» единое блестящее европейское предприятие:
Династия, двор… Это лишь faux frais — накладные расходы… Устарелые конституции эти следует модернизировать, «und der Konig ist absolut, wenn er unseren Willen tut…»[22]. Государь может заняться единственным полезным делом — вложить свои средства… Дворянам нужно превратить свои тухлые «гнезда» в рациональные предприятия либо убраться и очистить место хорошим хозяевам. Им бы поучиться у фермеров, хотя бы в Дании. Убрать Синод, и пусть они конкурируют — деловые люди различных типов, занятые производством и распространением религиозных идей через свои деловые аппараты. Каждый в конце концов волен оплачивать своего бога, как этот бог того заслуживает…
В раскрытые окна кабинета врывался шум железнодорожных составов. На шестиосные американские платформы грузили готовые изделия: орудия, броневые плиты, башенные установки, станки и лафеты, учебные стволы, стальные пружины, снаряды всех калибров, торпеды, приборы Обри, оптические прицелы, трубы.
Отправляемые машины и части были упакованы в сплошные или брусковые ящики. Упаковка была не только тщательной, но и прочной.
Языгов сказал англичанину:
— Наши заводы в движении всюду: Путиловский, Обуховский, Охтенский, Адмиралтейский, Франко-Русский, Балтийский, Невский, Николаевский, Пермский, Тульский, Ижевский, Шлиссельбургский… Военная и судостроительная промышленности указывают путь империи Российской. Наши заводы в движении и множат славу Российского орудийного производства: Grand Prix[23] — российским орудиям на Всемирной выставке в Вене в 1873 году! Grand Prix — российским орудиям на Всемирной выставке в Париже в 1900 году! И в будущем Grand Prix — в битве народов!.. Российские орудийные заводы льют особую сталь. Обуховский льет два миллиона пятьсот тысяч пудов в год и к июлю 1912 года выпустил тринадцать тысяч двести третье орудие ср дня начала работы завода…
Беседа коснулась исключительного значения металлургии. Англичанин перелистал свою записную книжку:
— Итак, I beg your pardon, сталелитейная промышленность за четырнадцать лет борьбы конкурирующих фирм снизила цены на броню на пятьдесят процентов — с двух тысяч шестисот пятидесяти марок до тысячи двухсот шестидесяти пяти — тысячи трехсот шестидесяти марок. Вам известно, что этот процесс продолжается по сей день. Чтобы устоять, I beg your pardon, российское производство также должно снижать и снижать цены, повышая производительность труда и снижая оплату рабочим…
Металлургия, военная и судостроительная промышленность Старого и Нового Света состязались:
«Заводы Шихау принимают к исполнению броненосцы, минные крейсера и миноносцы со скоростью хода от 21 до 35 узлов. Германия, Данциг, Эльбинг». «Товарищество Российско-американской резиновой мануфактуры «Треугольник» в С.-Петербурге приготовляет всякого рода предметы из наичистейших сортов резины, отвечающих техническим условиям Военного и Морского ведомств: накидки для гг. офицеров, шланги, шины, рукавицы, прокладки, фланцы и т. д. и т. д.». «Акционерное о-во «Вулкан» в Штеттине и Гамбурге. Десять тысяч рабочих и служащих; изготовляет броненосцы, крейсера, минные крейсера, миноносцы всевозможных величин и скоростей хода. Представитель — С.-Петербург, Троицкая, 20». «Вифлеемский завод, Соединенные Штаты. Лучшая броня, броневые установки, станки, отливки…». «Фабрика гнутых буковых изделий, Братья Тонет из Вены. Специальная мебель типа «Флот», прием заказов на полные омеблировки кают-компаний, офицерских собраний, казенных учреждений. Иллюстрированные каталоги, планы и сметы бесплатно. В Санкт-Петербурге: Невский 16 и улица Гоголя 9». «Завод масел А. Эльрик и К°, Рига. Специально для флота: масло для динамомашин, моторное масло для подводных лодок». «Товарищество Тентелевского химического завода. Краски для надводных частей судов, специальные краски для подводных частей судов, краски «Дельта» против ржавчины». «Карл Цейсс. Бинокли. Большое поле зрения. Высокая светосила. Для гг. офицеров умеренные цены». «Вильям Крейтон, Або. Быстроходные крейсера, миноносцы…». «Григорий Иосифович Рабинович, Невский 24. Продажа натуральной нефти, нефтяных остатков, керосина, бензина, машинного масла».. «Торговый дом А. А. Добрынин, Апраксин двор, Инструментальная линия 14, телефон 23–11. Специальное производство корабельно-каютных работ».
Ежедневно, ежечасно капиталистический мир хрипел, скрежетал, вопил в погоне за прибылью, за дешевыми ценами.
— Дайте сбыт!
— Больше покупайте!
— Массовый сбыт необходим. Это главное условие жизни! Это воздух, кислород!
День и ночь, настойчиво, всюду конкуренты преследовали, душили, давили, топтали друг друга… Остервенелые капиталисты ускоряли и удешевляли производство, не останавливаясь ни перед чем: мужчина производит за рубль меньше, чем две женщины или трое детей, — мужчину выгнать, взять за рубль двух женщин или трех детей. Хаотический поток товаров был подобен потоку лавы. В начале XX века за выгодную коммерческую сделку шел смертный бой… Взлеты и кризисы, взлеты и неизбежные кризисы, вызванные отсутствием сбыта продукции, банкротствами и прочим.
Каждая фаза этого чудовищного процесса имела глубочайшие социальные и исторические корни и, следовательно, была закономерна. Капитализм, разбухая, попирал все. Но, создавая грандиозную частную промышленность, он породил новый класс рабочих-пролетариев — класс будущих победителей!
— I beg your pardon, позвольте поделиться еще некоторыми моими взглядами. В наступающем 1913 году мы израсходуем на армию и флот восемьдесят миллионов фунтов стерлингов. Сообщения об этом встречаются неприятными для слуха восклицаниями на левых скамьях парламентов, в частности и у вас. (Англичанин польстил русской Государственной думе.) Я наблюдаю за этой полемикой… Я остановлюсь непосредственно на интересах, касающихся России. Это факт, что Россия дает уже двадцать пять процентов всего мирового урожая пшеницы — 27 миллионов тонн из ПО миллионов тонн, пятьдесят процентов мирового урожая ржи — 25 миллионов из 50 миллионов тонн, и более трети мирового урожая ячменя–13 миллионов тонн из 35 миллионов тонн. В ближайшее трехлетие, к 1916 году, Россия имеет шансы по продукции хлеба перегнать янки. Экспорт же стоит в катастрофической зависимости от до сих пор неразрешенного вопроса о проливах. Проливы пропускают до пятидесяти процентов всего экспорта России. Стоимость русского экспорта — я говорю о зерне — в прошлом, I beg your pardon (англичанин снова раскрыл свою записную книжечку), нет, в позапрошлом 1910 году была равна, если я не ошибаюсь, семистам тридцати пяти и трем десятым миллиона рублей. I beg your pardon, я никоим образом не думаю, что я сообщаю лично вам что-либо новое. Вопрос идет о степени вреда, причиняемого нам Германией, стремящейся утвердиться на Балканах, на проливах. Речь идет о роли морской торговли и о роли российского военного флота, судостроения, о пользе дружественных сношений с британскими организациями, имеющими известный опыт и вес в данной области.
При упоминании о Германии у Языгова возникла острая ассоциация: он представил себе сразу хорошо знакомый ему Мюнхенский музей естествознания и техники — идеальный парад машин. Это — немецкий музей сокровищ немецкой техники; демонстрация немецкой энергии, немецкого упорства и немецких материалов… Этот музей являл миру, какие творения созданы немцами, начиная от детских сосок до артиллерии Круппа. В почетном зале высилась статуя Вильгельма II, и Языгову почудилось, что он слышит слова немецкого гимна: «Deutschland, Deutschland uber alles!»[24]
Джентльмен продолжал говорить, оперируя абсолютно точными данными. Их без труда можно было найти в «Statesman Year Book»[25] за 1912 год, но манера подачи этих фактов импонировала. Англичанин располагал их так, как это было нужно для того, чтобы прийти к двум выводам: 1) размер прибыли России будет больше, чем стоимость войны, ценой которой будет получена эта прибыль, и 2) в данном предприятии наибольшую роль может сыграть представляемая им Англия, в частности фирма «Виккерс и К°», сотрудничество с которой оказало бы прекрасное влияние на укрепление давних братских связей металлургических заводов России и Британии. Последний вывод пришлось сделать, потому, что попытка обойти Языгова, предпринятая англичанином час тому назад в Адмиралтействе, не удалась. Оба прекрасно все это понимали, но не показывали и вида… Языгов знал, что ему делают вынужденное предложение, не лишенное выгод для него. Он понимал, что за беседой о проливах (с английской точки зрения это была лишь подсобная деталь — конкуренция Британии с Германий) стоит гораздо более важный вопрос об Азии, и в перспективе времен Языгов видел Левант[26], Монголию, Тибет, Китай, Индию, Персию, морские пути, на пространствах которых должны были решаться англо-русские споры. Русский учитывал жадность династии, двора, дворянства. Он брезгливо представил себе потного, в чесуче исправника Константинопольской губернии… «Ну что ж — не без того…»
Англичанин понимал, что рекомендуемые им деловые сношения приведут к росту русских сил, которые уже были намечены новым стратегическим планом (известним английской разведке) к передислокацировке на борьбу с Англией, после разрешения вопроса о Германии и о проливах. Но тем не менее дела есть дела: в ответ на русские «приготовления» немедленно последуют английские, что повысит доходы фирмы «Виккерс и К°».
Собеседники оперировали грандиозными политическими категориями, гарантиями и прогнозами.
Со стороны могло показаться, что правительства являлись для них лишь агентствами для поощрения международной торговли металлическими «изделиями»… Оба умышленно обходили молчанием вопрос о неотвратимо нараставшем революционном движении, так как оно было вне их прогнозов и гарантий.
Расставшись с представителем фирмы «Виккерс и К°», Языгов обдумывал основные положения только что состоявшейся беседы. Механически перелистывая подготовленные ему отчеты, он заметил донесение Аристарха Матвеевича и внимательно прочитал исписанные витиеватым почерком старика страницы.
— Гм… Самоубийство! Перестарался старикан!
Языгов расправил смятую листовку, приложенную к донесению.
«…пролетариат, — говорят Маркс и Энгельс, — в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс… путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения…»
«…вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата…»[27]
— Руки коротки, но… проповедь этих преступных взглядов все усиливается. Видимо, мне придется на заводе принимать особые меры.
Языгов еще раз перечел листовку и сделал на донесении Аристарха Матвеевича следующую надпись:
Действовать осмотрительнее! Сообщать ежедневно!