Либавский корабль! До гроба памятный. Не могу и я не вспомнить историю твою.
Год 1912-й. Либава. Ослепительны, на рейде, стоят корабли. Ослепительнее всех один — с острым тараном. Этот корабль, в отличие от всех — молчалив и в отличие от всех — неподвижен. С этого корабля доносятся только бой склянок и редкая команда. Ослепительная окраска корабля обладает странным свойством: ежедневно с раннего утра она исчезает, а днем к двенадцати часам опять сияет на солнце. Только одна шлюпка ходит между кораблем и берегом. Не видно на шлюпке матросов — там офицеры. Название корабля — «Грозящий».
Согласно расписанию для умеренного климата в пять часов утра, а летом в четыре тридцать — побудка. Ревет горн, и рычат унтера: «А н-ну, вставай, не валяйсь!»
Без единого слова встают матросы. В безмолвии вяжут койки. Положено всем нижним чинам российского императорского флота постоянное место на все долгие годы службы — на ночь подвесная койка в три четверти человеческого роста. И люди, скорчившись, спят в ней. В тишине выносят койки наверх, умываются, и никто никого не шлепнет от веселой силы по голой спине. В тишине босые матросы выходят на палубу, где стоят, как мертвые, часовые. /Матросы медленно опускаются на колени. Из шлангов бьет вода. Кирпичом трут палубу, белую, как офицерская кость. Трут, сдирая кожу с суставов, трут рядами, и над кораблем только тяжкое дыхание. В семь сорок пять горнист играет повестку, в семь пятьдесят пять выходит караул. Появляются вооруженные господа офицеры и строятся на шканцах. Наконец выходит командир и принимает отрывистые рапорты. В семь пятьдесят девять звучит команда:
— На флаг и гюйс — смирно!
Замирают все. Штилевое, бесцветное море отражает бесцветное небо. В восемь часов на всех судах перезвон: бьют склянки четыре двойных удара.
— Флаг и гюйс поднять!
— Слу-шай, на кра-улл!
Барабанщик бьет поход, и разом все головы, коротко остриженные, обнажены. День начался… Очередной день из положенных — по приговору каждому матросу — лет. За политику! «Грозящий» — пловучая каторжная тюрьма Балтийского флота. Каждый идет на свое место, отскребывает краску и красит вновь. На корабле только красят и отскребывают — в молчании, годами… Беспощадное шкурье — унтера с наганами и дудками стоят повсюду. И каждый день, годами, боцман — кривой и рябой, женщины его не любят — гнусит «политикам» одно и то же:
— Вот, братцы, вы обучаетесь сегодня полезному малярному делу. Что есть малярное дело? Малярное дело есть умение класть на корпус корабля и вообще на всякие предметы олифу или краску. Гляди мне в глаза, сволочь! Н-ну!.. Окраску же вы производите для сохранения дорогого и любезного вам корабля от гниения, сырости и вредного действия воздуха, а равно и поддержания его в подобающем виде. Глазом не моргай, ты! Усатый! Первое правило: для малярного дела надо иметь кисти и краску. Вот это называется кисть, средний размер. А это называется краска. А то вы за десять лет не знаете?.. Хе-хе. Вам, братцы, надо научиться красить для вашей же пользы. Видите, стараюсь. Пользуйтесь, пока я жив. Железо красят со шпаклевкой и без неё, удаляя старую, истлевшую краску, что вы, сволочи, делаете с утра, пемзой, кирпичом, песком. Крыть надо ровно, не спеша — время у вас есть, посажены крепко… На ноги не капать, обувь и одежа казенная… Н-ну, о богом…
Отодрана вчера положенная краска. И красят вновь..; Кисти идут с замечательной ровностью, краска ложится тончайшем слоем. В молчании годами красят матросы. Только иногда скрипнут у кого-нибудь зубы. В молчании годами красят матросы… Изредка скупая, мужская слеза капнет в краску и исчезнет в ней. Раз в день после работы дозволяется говорить. На разговоры положен законом, высочайше и всемилостивейше государем императором одобренным, тридцать минут. Говорят по дозволению матросы, выйдя на бак, к фитилю. Говорят тихо тихо:
— Денек выдался сегодня, Михайла…
— Да…
— Штиль…
— Штиль…
— Парит, душно…
— Да…
И всё. И всё, товарищ мой милый, дорогой. Началыство стоит рядом. Шкурьи глаза и уши. С тоской смотрят матросы на воду — не чувствовать им вольно этой воды долгие годы. Придумали им пытку на корабле: «Не дотрагиваться до морской воды». Корабль проклят начальством. Он загнан в дальний угол гавани. Однажды корабль был послан к острову Макилото, дать «политиков» для тяжелой погрузки камня. Камни по десять, и двадцать, и тридцать пудов. И когда «Грозящий» показался на виду эскадры, попятились офицеры, как от чумы, и взвился сигнал адмирала: «Немедленно прочь».
По палубе ходит командир. (В семнадцатом — хорошие дружки отрубили ему голову и спустили ее в отхожее.) Когда он видит мрачных и молчаливых матросов, он доволен и улыбается. Когда он видит улыбку, он встревожен и зол: значит, матросу отчего-то хоть на минуту хорошо. «А…» Командир вызывает тогда людей. «Горнист! Сбор!» Строй замер и не шелохнется… Глаза стекленеют… Мертво… Командир начинает гонять людей на мачту:
— К облакам и обратно. Бе-гом арш! Ать-ва… и… три…
Люди мчатся вверх и вниз, вверх и вниз, давят пальцы отстающим тяжелыми сапогами. Иные срываются с мачты и лежат окровавленные…
— Хо-дом!.. Летай!.. Сыпься!
Люди распылены, сердца бьются отчаянно. Кожа стерта с ладоней.
Потом происходит то, что неведомо ни одному флоту. Молча спускают шлюпку при полном безветрии. Командир приказывает убрать весла, а парус поднять. Парус поднят. И тут, под взглядами офицеров, наблюдающих с борта корабля, каторжники делают так: они толчками своего тела двигают шлюпку, повинуясь приказу. Ветра нет, но шлюпка минутами и часами бесцельно движется по воде. Когда молчаливая шлюпка отходит подальше, «политики» глядят повелительно и угрожающе на старшину-шкуру. Шесть пар глаз, как двенадцать штыков, вонзаются в него. Каторжники вынимают доску и гребут подальше, чтобы немного вздохнуть, впервые за годы. Старшина сидит молча и покорно. Иначе убьют. Каторжники, трясясь от возбуждения, снимают обувь и, закрыв глаза, погружают руки и ноги в воду, в воду Балтийского моря. Шлюпка вернулась, и старшина докладывает командиру, что «все в порядке, ваш-скородь». Иначе убьют. «Политики» стоят сумрачные и тяжелые. Они никогда не отдают чести никому из офицеров. Офицеры терпят эту неслыханную дерзость потому, что «политики» могут передушить всех, взорвать корабль и себя, если начальство посмеет посягнуть на их неизменную традицию. А традиции этой они держатся годами — молчаливые, упорные, вместе, — парни по двадцать два, по двадцать три, по двадцать пять лет, взятые по делу РСДРП (большевиков). Они стоят, как вросшие в палубу, у них не поднимаются руки к бескозыркам, потому что партия большевиков ни перед кем не гнется и никогда, нигде врагу своему чести не отдает.
В молчании, преследуемые со всех сторон наваждениями, новобранцы ложатся спать. Мерцает лампада перед темным ликом старшего обучающего Николай Ефремыча Щетинкина… «Тьфу, господи, наваждение — да это ж лик Николы Морского. Тоже с бородой, строгий». Все строго здесь, в этих казармах!
Оглядывая массивы арок, выводящие из камер в темный длинный коридор, стараясь не стукнуть сапогами, стоит в первый раз поставленный дневальный и тихо шепчет:
— Господин обучающий, Никанор Флегонтович Садовников… Гвардейсково экипажу, флотсково, Гвардейсково флотсково экипажу роты ея величества матрос первой статьи господин старший обучающий, старший обучающий Николай… Николай Ефремыч Щетинкин… Полностью Гвардейсково… флотсково экипажу…
С койки Садовникова доносится шипение:
— Тиш-ше. Не бубни! Не бубни-и.
Тихо. Час идет за часом. По коридорам мерно проходят дежурные и заглядывают всюду. Дребезжа, бьют старинные часы в ротной канцелярии.
За окнами тьма и неведомый матросам Санкт-Петербург. В тишину влетает вдруг яростный, оглушающий рев. Новобранцы вскакивают и испуганно озираются.
— Чево?
— Пожар?
— Обучающий обозленно обрывает из-под одеяла:
— Не шуметь, серые! Один ко мне, на нос-ках!
Один босиком подбегает к обучающему и стоит руки по швам, как вчера научили.
— Сапоги вычистишь… Еще один ко мне, на носках.
Бежит другой.
— Одежду почистишь, выколотишь, пуговички протрешь.
Обучающий медленно цедит:
— Слушайте все… Это горнист побудку играет: «Вставать». А как вставать? Вставать так: тотчас, как устав определяет, каждый матрос убирает свою койку и выметает из-под нее сор… Чтоб, сволочи, сору не было… Дальнейшую приборку производят особо назначенные, я скажу какие… Им обтереть пыль… Пыли в роте ея величества быть не может… Понятно? Теперь тихо! Одевайсь, иди мыться.
Новобранцы натягивают заношенные вещи, пахнущие затхлостью склада, и бегут к умывальникам. Ударяя снизу ладонями по медным рожкам, они набирают воду и трут лицо.
Обучающий кричит:
— Как моесси? Как моесси? Кошка так моетси! Бери воду всей лапой. Лей ее на сибя… А ну, нагибайсь… (Сгибает парня.) Во… Во… Так… Поливаясь… Шею три..: А ухи к празднику мыть будешь? Я вот тебя! Три, три, Дьявол!.. У-у, серье… Учить вас…
Новобранцы обливают себя холодной водой, глядя на обучающего, который, фыркая, растирает обнаженное до пояса тело.
— Глядите, глядите, серые, чтобы все запоминали… Чтоб все чистые были… ну! Счас осмотр будет, беда — грязь найду!
Новобранцы глядят на обучающего, внимая его словам, зачарованные синими разводами на груди и руках его. Разводы искусные — драконы, якоря, флаги, буквы, русалки — тончайшая татуировка.
— Ну-ну, загляделись? Живее!
В коридоре выстраиваются к утреннему осмотру. Унтера оглядывают со всех сторон.
— А ну, повернись… Кру-гом!
— Ать-два-три-четыре…
По расписанию сегодня словесность. Обучающий оглядывает сидящих. У них руки на коленях и сжаты ноги. Все неподвижны.
— Ну, вникай, все… Про обязанности матроса… Для чего служите? Какая есть главная обязанность матроса? Главная обязанность матроса есть выполнить присягу… Матрос должен во всем слушать своего начальника, оказывая ему уважение и почести… Говоря с ним, должен стоять смирно, глядеть в глаза, а если в фуражке — приложивши руку к ей… Отвечай начальнику всегда громко, смело, всегда правду… Какии виды уважения бывают? Входит начальник — дверь открой перед им. Пальто начальник одевает — помоги, подай. Входя к ему, проверь себя, застегнись… Медведем не лезь — ноги вытри, постучись, согнувши палец… Вошел — фуражку снял, за три шага — стой… Еремин, повтори. Какие виды бывают?
— Бывают виды пальто подать, постучать согнутым пальцем.
— Когда постучать?
— Как в дверь иттить.
— Какую?
— Ихню… начальства.
— Садись. Отчетливей надо… Ну, дальше. Что есть воинская дисциплина? Она есть книга семнадцатая. Воинская дисциплина состоит в строгом чинопочитании и точном исполнении, что прикажет начальник. Вот я тебе приказываю — и что? Ну? Ты!
— Так точно сполнить, господин обучающий.
— Все сполнить?
— Так точно, господин обучающий.
Тут обучающий впивается глазами в людей и спрашивает грозно, пугая их и пугаясь сам:
— А если против государя императора или начальника?
Новобранцы молчат, постигая смысл закона, впервые раскрывающегося.
— Есть, братцы, люди — враги внутренние, которые хотят перебить нас. Они против православных. Вот, например, в Семеновском полку злоумышленники бомбу бросили. Убили часового. Разорвало человека! Братцы, неужели мы бы не заступились за своего?
Загудели:
— Так точно, ва-ско-родь!
— Ну вот! Кто бунтовщики? Студенты и мастеровщина тоже, они — враги внутренние. После высочайшего смотра вы в город ходить будете. Смотрите в оба! Подойдет к тебе кто-нибудь и листок сунет. Он листки дает для отвода глаз, а потом убьет тебя, как часового убили. Хватай такого!
У унтера побагровело лицо, надулись желваки.
— Ну, что ты сделаешь, если тебе против начальства говорить будут или листок сунут?
— Хватать ево буду, ва-ско-родь!
— Кого его?
— Студента, мастеровщину тоже!
— Молодец!
— Рад стараться, ва-ско-родь!
Беседа велась согласно приказу от 1912 года:
«Разъяснять логикой и убеждением, построенным на истинных данных и здравых основаниях».
— Если приказывают делать против государя или начальника — не делать, не то — в тюрьму… А там — спепелят и фамилию не спросят. Понятно?
— Так точно, господин взводный.
— Нижний чин, забывший бога и послушавший бунтовщиков, — враг отечества!
Новобранцы смутно чуют какие-то грехи и тайны, к которым нельзя прикасаться; грехи и тайны эти как-то неясны, но они огромны и страшны — похожи на ливанский корабль…
День за днем, с темного утра до ночи, в каморах слышны команды и монотонные речи обучающих — о дисциплине, о знамени, о присяге, о титулах и табели рангов. Из камор никуда не выпускают. Обучающие твердят каждый день одно и то же, одно и то же:
— Направо равняйсь! Головы направо поворачивай… Гляди грудь четвертого человека, считая себе первым… Не закидывай ухо!
— Смирно, головы прямо! Ну, повторим, что есть строй? Строй есть святое место и порядок размещения людей, установленный для их совместного расположения, движения и действия… Равняйсь! Смирно! Не шевелись!.. Замри!
И день за днем, с темного утра до ночи, в каморах.
Экипажа — как и во всех войсках гвардии и армии — слышны команды и монотонные речи обучающих… Законы империи формируются в непреложные истины: «Сполняй присягу», «Стой, как мертвый», «Отвечай, как полагается»…
Во всех ротах, эскадронах, батареях и командах обучается призыв срока службы 1913 года.
Приходит день вывода молодых матросов во двор — на строевые занятия…
Новобранцы сбегают по лестнице, боязливо задерживаясь на непривычных скользких плитах. Унтера подгоняют оробевших парней.
— Шагай смелей — быстрей! Лететь, чтоб наша рота повсегда первая была. К завтрему все ступеньки сосчитать и повороты. Знать наизусть! Точка.
Роты выходят на снежный плац, наглухо закрытый флигелями.
Тяжел шаг российский, знаменит. Земля гудит от этого шага, камни выворочены этим шагом, леса повалены.
Старший обучающий объясняет:
— Движения в строю могут сполняться шагом и бегом. Проходим шаг. Командуют, эт вы знаити, перво — «шагом». Потом, после краткой выдержки, громчее «арш». 'По этой команде начинай движение, подавая тело чуть вперед, не сгибая ногу много в колене и несколько ее отделяя от земли. Опуская ногу, ставь ее коротко и во весь след. Рукам дай свободное движение коло тела, причем кисть не подымай выше пояса. Гляди все!
Унтер рявкнул сам себе команду и как бы исчез — двигался не он, а блестящее и пугающее существо. Под зимним петербургским солнцем, среди старинных стен флигелей, по утоптанному за век плацу Гвардейского экипажа шагало «нечто» — сверкающее, черно-ало-зо-лотое… Сияла кокарда, сияло золото на цветистой чернооранжевой георгиевской ленточке, сияла бритая кожа отсутствующего лица, сияло золото пуговиц, сияли алые погоны, сияли и поясной ремень, и сапоги.
Быстрыми, оглушительными шагами «нечто» двигалось по фронту новобранцев, выбрасывая ногу, и издавало какой-то внутренний грудной звук, какой издают лесорубы при рубке, и при каждом ударе ноги из-под сапог взлетали комья снега, а иногда и искры, так как отлично кованые сапоги прошибали снег до камня.
Руки «его», сгибаясь и разгибаясь, ходили по неизменно одинаковой линии — назад до отказа, вперед До приклада, — рассекая воздух.
В какой-то момент «нечто» неуловимо изменило движение на обратное. Как это произошло — никто не заметил. Внезапно все затихло… Унтер остановился, треснув каблуком о каблук.
С полминуты он, чуть играя глазом, глядел на затаившую дыхание шеренгу. Подошел младший обучающий, искательно улыбнулся:
— Вы, Николай Ефремыч, ошыламили их.
Отдышавшись, унтер загудел:
— Слушай команду! Ша-гом…
Чуть шевельнулись новобранцы…»
— Арш!
Пошли…
— Ногу-и! Рравнение!
Унтер шел перед строем, оборотись к нему, плывя на носках, командуя и властвуя над всеми.
— Ать-ва-и-ире! Так, так… Ногу-и! Тверже ставь, не рассыпешься!
Дрожат стекла флигелей и бьют барабаны. Пар поднимается над безостановочно бьющими землю людьми.
Ррах, рра-х, ррах…
— Ноги не слышу! Глухим не мог стать! Ногу-и! Руки унтера в такт рассекали воздух.
— Руки, руки! Маши ими! Плавность дай! Бери науку, пользуйся, пока я есть. Главное в этой науке вид дать, силу!
Ррах, рра-х, ррах…
Мрачен сегодня ротный… Его высокоблагородие с похмелья… В собрании вчера засиделся. Ходит по канцелярии тощий, безбородый, волосы ежиком.
— Ну, вечерком устрою им фредставление и сам развлекусь.
Барабан бьет на вечернюю справку. Рота подравнялась. Дневальный шаги слушает, дверь распахнул и в сторону… Замер… Вошел ротный».
Обучающий рявкнул:
— Ир-рна!
— Здорово, ребятушки.
— Здра-жла-васокродь!
Ротный прислонился к стенке, скрестив руки на груди. Светят керосиновые лампы. Стоят, вытянувшись, матросы. Лица у всех серо-красные.
— Ну!
Молчат. По уставу на такое — ответа не полагается.
Ротный загнусавил:
— Фофьянствовали?
Молчат. Действительно, по случаю получки сполоснули, с благословения обучающего и вместе с ним.
— Фьяные были?
— Так что, васокродь… Оно, если кто… самую малость… казенную чарку…
Показывает обучающий пальцами, — вот, мол, чу-тиньку.
— Руки по швам!
— Виноват… Чтоб в доску пьяных — не было, васокродь.
Ротный гнусавит:
— Ну, два шага вперед — кто фрикладывался к вину.
Стоят.
— A-о… Ну, будем рыбку удить…
Тащит бумажку из кармана.
— Я все знаю… Знаю, кто на карачках ходил, кто стекло давил… Горшков!
— Есть.
— Фьян был, налакался. Маму не выговаривал. Куклин!
— Есть.
— На белых медведей охотился на дворе, травил.
Один прыснул.
— Молча-ать! Ир-рна! Фромотал, наверное, все? Меньков!
— Есть.
— Ага… Морда в синяках. Честь не отдал, грубил. Штрафовать, фороть буду. Кашку березовую любишь?
Вот дотошный командир, где он, сукин сын, все узнал?
Обучающий моргает, но вид делает строгий — у, сволочи, пьяницы, сосуны проклятые. Ротный гнусит:
— Еще один есть. Матерый. Унтер — шаг вперед…
Обучающий шагнул.
— Дежурным будешь неделю! Эх ты, фьянчушка, не фролей кафельку.
И вдруг запел:
— Отрубили кошке хво-о-ост… Ну, это какой сигнал? Сомов!
— Становись в карэй, ва-сок-родь.
— Дурак. Ну, а ты?
— В цепь ложись, ва-сок-родь.
— Так. А это: тятенька у маменьки просил кусок говядинки, дай, дай, да-а-ай!.. Не знаете? Меньков.
— Есть.
— Фолучи фятнадцать. Дать три табуретки!
Поставили табуретки.
— Ломакин!
— Есть!
— Исполнить.
Стоит матрос. Глаза опустил..
— Не фонимаешь? Ну!
Шагнул Ломакин к табуреткам…
Гнусит ротный:
— Меньков, ложись. Раздевайсь…
Стоит человек, пояс снял. Брюки расстегивает, подштанники расстегивает, спускает — стыдно. Рота глаза опустила.
Гнусит ротный:
— Вот, братцы, фрастуфки не взысканы быть не могут. Фомните. Ложись, Меньков. Ломакин, бери фрут!..
Парень на табуретки лег, ноги вытянул, каблуки вместе. Руки по швам.
Гнусит ротный:
— Начинай, Ломакин, как следует.
Ломакин стоит испуганный.
Меньков вздрагивает.
Кричит ротный:
— Ну!
Ударил матрос матроса, а сам закрыл глаза. Ротный кричит:
— Зачем глаза закрываешь, бей в открытую…
Меньков ладонью тело сверху прикрыл. По ладони ударило, отнял — ожгло. Сует ладонь туда, сюда.
Гнусит ротный строю:
— Фачему головы офущены? Какой вид? Гляди как следует! Ну, фатит…
Встал Меньков. Пояс уронил, руки не слушаются, — пуговицы застегнуть не может.
— Меньков, одной пуговицы нет. Флохо, флохо. Ну, становись на место.
Обошел роту.
— Фрощайте, ребятушки.
— Счастлив-оставатьс-васокродь.
Ушел. Сегодня у командира экипажа прием, торопится.
Загудела рота. Обучающий кричит:
— Не разевай рты! Тихо! Эх, дела… Разойдись!
Меньков один стоит. На него не глядят… Стыдно…
Порасползлись все по нарам… Тьма собачья…
Сел Меньков на нару, локти на колени, голову обнял, завыл. Окрикнул его дневальный:
— Не шабарши. Ложись…
Затих парень… Шепчет:
— Эх ты, доля моя, доля матросская…
Март… Тосклива петербургская весна. Позади шесть месяцев лютой муштры. Готовят матросов, ах как готовят к весеннему смотру…
День за днем, с рассвета до ночи, роты Гвардейского экипажа на казарменном плацу вгоняют глубже и глубже старинный каменный настил.
Недвижно стоят у темных дворцов гиганты-часовые. Недвижен ангел на Александровской колонне. Недвижен седой дворцовый гренадер на посту у колонн. Недвижны деревья за гранитно-чугунной дворцовой решеткой.
Тишина. Издалека, в утреннем сумраке, слышен тяжелый, медлительный военный шаг…
Роты Гвардейского экипажа, как и прочие роты гвардии, флота и армии, выводятся впервые на открытые плацы Санкт-Петербурга.
Рра, рра, рра-х.
Исаакиевская площадь пустынна. Темны окна Мариинского дворца и германского посольства, Роты движутся черными прямоугольниками… Движение едино…
Императорский мариинский балет частенько хаживал на плац поглядеть на учения гвардии матросов, стремясь перенять у них точность движений.
Роты движутся черными прямоугольниками… В весенней мгле белеют пояса. Роты движутся в совершенном молчании. Офицеры и унтера берегут голоса на ветру и не тревожат своим рыком спящие дворцы и посольства.
На повороте у Мойки роты видят в утренней мгле бронзового всадника — Николай I. Роты, не отрывая глаз от бронзовой статуи императора, проходят шагом, не изменившимся за век. Шинели на ротах Гвардейского экипажа того же покроя, что были век назад. Белые пояса плывут — как гребень волны.
Левофланговые задерживают шаг. Роты заходят правым плечом. Шеренги выровнены, как по линейке; люди словно припаяны друг к другу. Перед ними вырастает невиданная, уходящая из мглы в небеса каменная громада, полная подавляющего великолепия. Унтера командуют:
— Стой!..
Черные прямоугольники замерли.
— Прямо на курсе — главный храм России. Называется Исаакиевский собор. Он есть высшая точка. Главный колокол тыща восемьсот пудов, из медных монет, сверх того прибавлено для благости звука двадцать фунтов золота и пять пудов серебра.
Рослые гвардейцы кажутся себе все меньше и меньше. Собор все ближе и ближе. Он надвигается — рра, рра, рра-х — шеренгой своих шестнадцати серо-розовых гранитных восьмисаженных, семитысячепудовых колонн. Из мглы вырастают стены, на стенах — недвижные крылатые фигуры. И надо всем сверкает золотом грандиозный купол. Роты подавлены мощью собора. Роты дают шаг на месте, — на плацу, где век обучается Гвардейский экипаж.
Рра, рра, рра-х…
Офицеры и унтера полны строгих чувств и глубокого довольства от близости к собору, один вид которого помогает им подчинять и покорять уже запуганных людей.
Великолепна громада Исаакия… Безмерно могущество империи… Матросы Гвардейского экипажа печатают шаг!
Рра-рра-рра-х…
Близится высочайший смотр.