Тоскливо прекрасна площадь у Зимнего. Северные сумерки пурпуровым безмолвием окутывают дворец. Медлительные облака движутся над сине-багровой Невой.
У дворца на каменном низком постаменте стоит не шелохнувшись гигантский часовой. Он дюж, сложен прекрасно; тело струной, у него светлая борода, расчесанная надвое. Он дополняет пленительный город, этот пленительный колосс.
Черная суконная, отсвечивающая на солнце фуражка на часовом — со сверкающей кокардой и лентой георгиевских цветов, черным и желтым. Мерцает золото надписи «Гвардейский экипаж». Часовой — в мундире, схваченном тугим блестящим белым поясом с сияющим орлом на бляхе. На груди его две бронзовые медали: одна на черно-красной ленте в память столетия Отечественной войны, другая на бело-желто-черной в память трехсотлетия дома Романовых. Черные шаровары охватывают подобные колоннам ноги часового. Сапоги начищены до блеска, и кажется, что в них отражается медлительное движение высоко идущих облаков.
Часовой стоит недвижно. Он так могуч и тяжел, что под ним невидимо оседает каменная кладка. Он держит, едва касаясь пальцами, свое тяжелое ружье. Гигант, вскидывая ружье на караул при появлении высоких особ, не ощущает его веса.
Площадь безмолвна. Ничто не тревожит покой дворца, и легкий ветерок развертывает над ним штандарт — шелковое желто-золотое полотнище с двуглавым орлом.
Издалека слышен тяжелый медлительный военный шаг. Российская императорская армия ходит — сто шагов в минуту, на двадцать пять более каданса времен императора Александра Благословенного, коим кадансом входили в Париж в 1814 году.
Часовой весь внимание. Еще шире кажутся его плечи с алыми погонами. Голубые глаза источают в пространство послушание, строгость и «незыблемое» величие двух веков службы императорской гвардии.
Четыре гвардейских матроса, похожие, как близнецы, на часового, потому что по велению государя-императора для частей гвардии отбираются по призыву красивейшие и схожие, — подходят к дворцу, держа на плече ружья со штыками, устремленными косо ввысь.
Смена подходит на два шага к часовому, и по всей площади стелется зычная и повелительная команда разводящего — старшего из четырех, отмеченного ефрейторской нашивкой:
— Смена, стой!
Однообразно щелкают каблуки блестящих сапог. Винтовки срываются вниз, свершая путь от плеча к ноге. Разводящий сильно выбрасывает левую ногу, делает шаг вперед и поворачивается направо вдоль шеренги, давая новую команду, которая опять зычно стелется на сотни шагов:
— Сме-на, вперед, шаго-ом арш!
Сменяемый часовой чуть приподнимает винтовку и делает шаг вправо. Щелкают каблуки, и снова все не шелохнутся. Пять гигантов-бородачей знают строгость ритуала. Они священнодействуют.
Правофланговый из шеренги становится рядом со сменяемым часовым.
Сумерки сгущаются, и даль площади уже совсем темносиняя. В сумерках мерцает золото караула.
Сменяемый голосом зычным и торжественным, стелющимся на сотни шагов, вещает сменяющему о том, что вверяется ему на посту его императорского величества. Недвижно внимает сменяющий и также зычно и торжественно повторяет то, что знает годами, но что надлежит ему повторить. Тогда сменяемый, чуть приподняв винтовку и сильно выбрасывая левую ногу, движется к шеренге. Он занимает место на левом ее фланге и делает почти неуловимый поворот, сливающийся с таким же поворотом сменившего его часового.
И у дворца опять стоит не шелохнувшись гигантский часовой. Он дюж, сложен прекрасно, тело струной, у него светлая борода, расчесанная надвое.
— На пли-чо!
И по команде предварительной — «на-пли…» чуть приподнимают четыре гвардейца свои ружья так легко, будто ничего не весят они, и по команде исполнительной — «чо!» вскидывают их, неуловимо переворачивая в воздухе, на левые плечи.
— Шаго-ом арш!
И вновь слышен тяжелый, медлительный военный шаг. Уходят четыре гвардейца. Стоит часовой у дворца. Невидимо оседает каменная кладка под ним оттого, что грузен и огромен этот страж, источающий в пространство из голубых глаз своих послушание, строгость и «незыблемое» величие двух веков службы императорской гвардии.
Дворец окутан глубокой синевой. Блестят, как золото на черном лаке, отражения огней на Неве. Великий покой и безмолвие у дворца.
Безмерны владения империи. Ослепительные, стоят эскадры на рейдах империи: Кронштадтском, Ревельском, Гельсингфорсском, Либавском, Севастопольском и Тендровском, Бакинском, Владивостокском и Хабаровском — в лето царствования трехсотпервое дома Романовых. Над эскадрами вьется российский андреевский флаг.
Безмерны владения империи. В лучах заходящего солнца, охрой горят приморские казармы и флигеля императорских флотских экипажей.
Безмерна государева щедрость к народу:
«Положено во флигелях адмиралам по 521/2 квадратных сажени на персону, штаб-офицерам по 371/2 квадратных сажени и обер-офицерам по 221/2 квадратных сажени на персону, а за излишне занимаемое по желанию помещение казна берет доплату по три рубля в год, согласно приложения к статье 343 раздела III книги XIII Свода морских постановлений».
А в казармах: по двадцати двух с половиной квадратных саженях размещают партии прибывающих матросов.
В лучах заходящего солнца охрой горят санкт-петербургские казармы для проходящих команд.
В вечернюю столицу пригнали эшелоны новобранцев — красивейших и схожих — со всей империи. Громадную толпу ведут унтер-офицеры по темным боковым улицам, чтобы не нарушать обычный порядок на Невском.
На Лиговской народ останавливается, не различая в темноте, кого ведут. Толпа гигантов!
— Господи, и где таких набрали!
— Каки борцы или что?
— Новобранцы это. В гвардию.
Идут с Лиговской по Колокольной и Загородному ошалевшие от шума и света громадные тихие деревенские парни. Отбирали их из далеких местностей.
Унтер-офицеры косятся, посмеиваются, идут плавно вдоль панели, печатая шаг… Красуются… Они знают себе цену: в Америку на Филадельфийскую выставку и в Париж на Всемирную ездили представлять Россию. С ума от них сошел Париж. Жужжащие толпы окружали матросов — les marins du tzar[42], — разглядывавших французов с высоты своих саженей.
Гвардейский экипаж… Под сводами тяжелых арок проходит толпа неуклюжих гигантов в казармы. Ворота запираются. Керосиновые лампы рыжим светом освещают вонючие помещения и нары экипажа. На партию положено двадцать две с половиной сажени! Новобранцы в молчании располагаются. Тишина нарушается окриком вошедшего унтера:
— Ну, серые, вещички ставь…
Раскрыты все сундучки и корзинки. Унтер переворачивает портки, рубашки, портянки, полотенца, иконки.
— Это что? Кол-ба-са? На царской службе под суд сразу попасть хочешь? Смотри!
— Ды-к…
— Не дыкай… Стань, как полагается. Собственный товар оставь. Колбаса! Ты что думаешь, на службе голодом морят?! Сгноят тебя за такие штуки. Тут все казенное. Эй, серье, — слушай все. Клади в ухо! Нестеров, переписать всех — кто допускает нарушение, у кого собственный харч.
— Есть!
Тишина, растерянная тишина. Господи!..
Второй унтер идет и лениво, но тщательно в свою очередь проверяет корзинки, мешки, сундучки, кошелки… Новобранцы несчастны и в темном углу, в страхе, выбрасывают сало куда-то в запечную грязь.
Второй унтер видит отчаяние послушных верзил и, оглянувшись, тихо командует:
— Ладно, серье… Выручу… Складай все в одно место. Хорони. Спрячу.
Обрадованные парни суют в кучу баранки, кольца колбас, сало, ватрушки…
— Беда с вами, каждый год… Строгость на службе.
— Покорнейше благодарим, дядинька.
Счастливые новобранцы мнут картузы, шапки.
— Ланно. Из-за вас еще и сам пострадаешь.
И, пряча улыбку, идет с докладом к старшему.
Заберут у серых их харч — и будет знатное флотское пьянство. Серых сразу пугануть надо.
Новобранцы коротают вечер, тая печаль и страх беззащитности. Рыжий свет скуп… Слышно только копошенье больших тел. Покорное, понурое ожидание… В неистребимой тоске чего-то ждут эти люди. Мужики замирают — вся партия, — когда где-то по плитам стучат размеренные шаги. Начальство! Неизвестность окружает людей со всех сторон. За окнами черная река — и страшная неизвестность пугает людей… Людям мерещится черная. вода, где топят… Отсюда ведь по Неве и на море! Утопят, утопят… Никола /Морской, заступник… Сказывали, сколько топили… в японскую войну. Людям мерещатся грозные, со всех сторон наступающие, сверкающие зубами и пуговицами унтера… Унтера, унтера… От страха хочется зажмурить глаза, а они не зажмуриваются…
Копоть покрывает стекло лампы и летает по каморе. Двадцать две с половиной квадратные сажени, отведенные для новобранцев, едва вмещают их… За окнами стоят, как стража, тяжелые бурые флигеля казарм.
Душно… Новобранцы постепенно погружаются в тяжелый сон…
Распахнуты окна на рассвете. С реки тянет холодком. Знобит. Тихо переговариваются неумытые люди:
— Сполоснуться бы где, а?
— Не зна. Потом объявят..
Входят унтер-офицеры и быстро, привычно расставляют мужиков. Придают им на ходу должный вид.
— Подтянуть животы!
— Выпрямляй спины!
Новобранцы стоят не шевелясь, затаив дыхание, не отрывая глаз от унтеров.
Вдоль шеренги идет писарь и со строгостью опрашивает парней:
— Чем занимался?
— Мы землепашцы.
— Сколько земли?
— Двенадцать десятин…
Писарь пишет на груди мужика мелком, завернутым в бумажку, чтобы не пачкаться: ГЭ[43], и идет дальше.
— Ты?
— Хрестьянством.
ГЭ.
— Ты?
— Костромской губернии, Ветлужского уезда, Николошангской волости, деревни Красный Холм.
И стоит ухарь с чубом — справный, чистый.
ГЭ.
— Ты?
— Из дворян.
— Как так?
— Так точно. Только неграмотный.
— Как «только»?
— Так точно. Я роду путно-панцырных бояр. Есть такии. Костылев я.
ГЭ.
— Выяснить. Дальше. Ты?
— С Руссуд-Наваля.
Мастеровщина» Прочь. Метка БФЭ[44].
Писарь метит быстро, пронизывая глазами новобранцев.
— Ты?
— Из крестьян. Был у господ в услуженье.
— У кого?
Кудрявый, курносый парень рявкает сладко и подобострастно:
— Ево превосходительства генерал-майора Кротонова.
ГЭ.
Потом выводят мелом рост: вершки — по мерке. Унтера пристукивают, подсмеиваясь, шкалой по темени подходящих, оголенных по пояс мужиков. Кричат отметчику:
— Восемь. Восемь. Восемь с половиной. Восемь. Десять. Восемь с половиной[45].
— Эй ты, дуболом, десять!
— Я-у.
— Не «я-у», а «есть» во флоте говорят. Отвечай!
— Есь.
— Ты кто такой?
— Иван Петров Смирнов.
— Отвечай: «Молодой матрос Иван Петров Смирнов».
— Молодой матрос Иван Петров Смирнов.
— Громче!
— Молодой матрос Иван Петров Смирно-ов!
— Так, запоминай, серый.
В каморе зык стоит. Как скот на товарной станции, метят людей. Парни стоят, моргая глазами… Иногда они вздрагивают, оглушенные рыком унтеров. Те неожиданно кричат им в лицо:
— Здорово, один серый! Ну, кричи громче: «Здравья желаю, господин унтер-офицер!» Еще раз — здорово, один серый!
— Здрав-желаю, господин унцерцер.
— Разевай, разевай пасть. Не бойсь!
Торжественный день. Сегодня в Михайловском манеже будут отбирать пятьдесят самых высоких новобранцев империи для роты ее величества государыни императрицы — в Гвардейский экипаж. Попутно командир Гвардейского корпуса, командиры гвардейских дивизий и полков со свитами будут отбирать «схожих» для своих частей: курносых в лейб-гвардии Павловский полк (император Павел был курносый), высоких, ловких брюнетов в лейб-гвардии Конный полк и так, сообразно традициям, по всем полкам.
Завтра в части Гвардейского экипажа в свою очередь отберут «схожих» из призванных в Гвардейские корпуса.
Перепуганные насмерть новобранцы стоят в манеже. Они дрожат и трепетно косят глазом на свои груди — не стерлись ли за ночь меловые метки. Кары и несчастья мерещатся новобранцам.
Офицеры их жадно разглядывают, надеясь заполучить редкие и красивые «экземпляры».
— Поглядите! Третий слева — статуя!
Сегодня приемщики всех частей — господа адмиралы, генералы, штабные, обер-офицеры и нижние чины — по традиции в полной парадной форме на предмет внушения новобранцам великолепия службы. В касках, в золотых латах с чудовищными орлами, распростершими крылья на ширину мужского торса, стоят, опершись на палаши, монументальные кирасиры и кавалергарды — тяжелая кавалерия, — позволяя рассматривать себя всем. С тайным завистливым любованием рассматривают их офицеры гвардейской пехоты и даже легкой кавалерии-драгуны, гусары, конно-гренадеры.
Смешиваются запахи пота и грязи с офицерскими запахами: табака, одеколона, вежеталя, бриолина…
Новобранцы испуганы, ослеплены и потрясены игрой красок и видом начальства. Начальство пребывает в рассеянно-возбужденном состоянии от ожидания приезда высоких особ, от присутствия приятных им, равных нм по кругу, одинаковых по воспитанию, вкусам и привычкам людей — представителей санкт-петербургского света.
В одной из групп офицеры держат пари, глядя на детину, возвышающегося над всей толпой новобранцев. Детина стоит неподвижно, точно никого не видя. Он обут в онучи и берестяные лапти, посконные порты и холщовую рубаху, подхваченную тесьмой, с которой свисает деревянный гребень и ключ от сундучка. На голове детины высокая валяная из шерсти шляпа. Ворот расстегнут, на темной груди — медный крест.
Офицеры-преображенцы держат пари — сколько вершков в детине, так как метка на его груди закрыта стоящими перед ним. Сомнений нет — он самый высокий новобранец этого года и пойдет в Гвардейский экипаж. В ожидании острого и редкого зрелища, зрелища, которое должно начаться с минуты на минуту, офицеры забавляются. Они подзывают самого рослого унтер-офицера-преображенца, и тот врастает в землю, поддавшись всем корпусом вперед, дабы изъявляемая им готовность все понять и немедленно двинуться куда угодно — была ясна всем.
— Кузьмищев, пойди, гоубчик, к этому самому бойшому. Посмотги, гоубчик, скойко вегшков.
— Слушаю, васокродь! Сею минуту, васокродь!
Десятивершковый усач пересекает манеж. На него глядят со всех сторон. Стена новобранцев расступается перед ним. Усач приближается к детине; усач досадует — детина явно выше его вершка на три. Точно на груди пометка — «13». Усач возвращается и рявкает, остановившись за три шага от своих офицеров:
— Тринадцать вершков, васокродь!
— Ага!.. Выиггал!.. Спасибо, Кузьмищев. Можешь идти.
— Ррад-страть-васокродь!
Приемщики убивают время в передаче последних новостей света…
— Гс-да, чудесный случай… И не анекдот… С командиром корпуса. Слыхали?
— Ну-те?
— Он приезжает во дворец. В карауле — измай-ловцы. Чудесно все показали. Молодцы. Корпусной благодарит и говорит измайловцам: «Я, господа, всегда считал, что лучший полк гвардейской пехоты — Павловский». Tableau![46] Перепутал петлицы! Адъютант шепчет: «Ваше высокопревосходительство, тут измайловцы». Корпусной, ничуть не смущаясь: «Сказанное выше о лейб-гвардии Павловском полку считать относящимся к лейб-гвардии Измайловскому».
Наконец гул стихает. Начинается разбивка новобранцев.
Ослепительные приемщики медленно движутся к толпе и, покрикивая, с помощью унтеров превращают ее в стройные массивы каре. Мужики застывают. Внезапно раздается команда:
— Смирно, равнение на пра-о!
— Га-спада офицеры!
В здание манежа вошел корпусной командир — грузный человек, сопровождаемый свитой. Он поздоровался с собравшимися, и стены манежа сотряслись от рыка ответных приветствий. Корпусной приблизился к каре новобранцев, с пугающей строгостью оглядел их и, тяжело сопя, подошел вплотную к правофланговому, ведя за собой более сотни притихших офицеров. Корпусной поискал глазами заранее посланного им сюда вестового. Он увидел за шеренгой новобранцев ответный взгляд черных тяжелых глаз. Черная борода, лопатой, лежала на алой груди. Вестовой выжидал знака, чтобы начать «действо». Корпусной еще раз поглядел на бородача: писать, писать с него Репину, — и чуть заметно кивнул своему любимцу. Затем указал на правофлангового:
— В Преображенский!
Черная борода шевельнулась на алой груди. Все офицеры умолкли. В манеже стало совершенно тихо. Бородач, неслышно ступая по песку, смешанному с опилками, подошел сзади к новобранцу. Тот по тишине, по напряженным взглядам массы людей и непонятному, пугающему шороху позади него всем существом почуял приближение чего-то недоброго, но не смел оглянуться и стоял выжидая… Бородач вытянул огромные руки и стиснул новобранца, схватив его чуть повыше локтей. Новобранец тихо охнул. Бородач заорал: «В Преображенский!» — и новобранец, поднятый бородачом на воздух, завертелся и тяжело упал на песок к ногам приемщика. Офицеры, увидев улыбку корпусного, в свою очередь захохотали громко и беспощадно. Старинная традиция «швыряния» новобранцев это поощряла и разрешала.
Бородач-преображенец, так легко и яростно швырнувший новобранца, вызвал всеобщее восхищение. Корпусной, сопутствуемый свитой, двинулся дальше; он указал на следующего новобранца и произнес:
— Оставить в Гвардейском экипаже.
Второй парень был схвачен бородачом и брошен к барьеру, где его поджидали писаря. Он упал, стукнувшись головой о доски. С минуту пролежав на песке, новобранец встал с искаженным лицом и глотнул воздух. Последовало новое приказание корпусного, и полетел к барьеру третий… Хохот провожал и его.
Вскоре приемщикам надоело однообразие происходящего. Они жаждали новых развлечений. Уставший бородач швырял людей все озлобленнее, уже с натугой. Но корпусной продолжал отбор. Он указал на кудрявого курносого парня.
— В Павловский!
Курносый озорно улыбался. Бородач подошел к парню, схватил и рванул его. Парень покачнулся, но с места не сдвинулся, в свою очередь зажав руки бородача локтями… Бородач побагровел и рванул еще раз. Парень хмыкнул, сказал: «Чево ж», — но не шелохнулся, все сильнее прижимая руки бородача к своим ребрам. Офицеры наблюдали за ними. Курносый торжествовал, зная цену своей жуткой силище и уверенный, по опыту прежней службы у господ, в том, что они любят позабавиться борьбой. Он неожиданно резко развернулся всем корпусом, со всей силой стукнул зажатого им бородача о спину стоявшего рядом новобранца и выпустил его. Бородач упал. Курносый искательно улыбнулся господам и, тяжело ступая, зашагал к барьеру. Бородач, ни на кого не глядя, ждал очередного приказания, багровый, злой, темный. Корпусной, помедлив, указал на следующего. Один из офицеров окликнул бородача и предупреждающе погрозил ему пальцем. Он знал, что сейчас этот озлобленный и осмеянный человек может насмерть изувечить рыжеватого высоколобого парня, покорно ждавшего своей участи. Офицер вступился за него, но не по доброте душевной, а потому, что он подбирал в свой эскадрон «рыжеватых».
Писаря поддразнивали новобранцев, презрительно называя тверских — «козлами», костромских — «точильщиками», новгородских — «гусями» и т. д.
Собираемые в полковые партии парни стояли у стен, стряхивали с себя песок и сокрушенно осматривали дыры на своей одежде.
Первыми повели из манежа пятьдесят человек в Гвардейский экипаж. Когда партия вышла из манежа, зазвенела и загудела медь оркестра и строже стали подсчитывать ногу унтера: «Ать, два, три, четыре».
Партию вели по— Садовой улице. С Садовой свернули к Экипажу и вошли во двор, замкнутый со всех сторон флигелями казарм.
Служба молодых матросов призыва 1913 года началась.
С момента вступления новобранцев на камни казарменного плаца пускается в ход веками испытанная система. Перед людьми стремительно, давяще — возникает новый мир. Этот мир разрушает, истребляет привычный ход мыслей и почти мгновенным, неодолимым напором заменяет мысли людей — «уставом». Военный же устав империи Российской предписывает: «Не рассуждать, а повиноваться». Все направлено к тому, чтоб добиться одинаковости и бездумности. Все истребляется бездушной муштрой:
— Ать, два, три, четыре!.. Ать, два, три, четыре!..
Настойчиво внедряются противоестественные движения и слова, которые в конце концов и вовсе лишаются смысла и вызывают лишь механическую реакцию.
— Намлитв, ша-апкдолой!
И люди срывают с голов фуражки.
— Млитвзапе-вай!
И люди, замерев, поют в унисон:
— Отченаш, ижеесинанебеси…
Живой обмен мыслями, независимость, свободу движения, жеста при малейшем их проявлении преследуют, искореняют и заменяют — неподвижностью и смирением…
— Смирна! Отвечать как полагаит-ца!
— Шевелений ни-ка-ких!
Однообразие обстановки, в соединении с безостановочной муштрой, действует на людей.
— Ать-два-три-четыре…
— Ать-два-три-четыре…
Новобранцев ведут в баню. Цирюльники быстро срезают им кудри, и, по холодку, голые, остриженные парни бегут трусцой к кранам. После бани выдают флотскую одежду. Она лежит грудой — прежних сроков службы бракованная рвань, шинели образца 1868 года с четырьмя складками сзади, застиранные форменки — «в целях экономии средств».
Одетых по форме новобранцев разводят по ротам.
Унтера дают новобранцам первое наставление:
— Помните, куда попали! Гвардейский экипаж от личных его величества государя императора Петра Великого гребцов происходит и существует третий век. Особо вас жалует ныне здравствующий государь император, в отличие от прочих, независимо от содержания по табели первой и второй, именными деньгами в размере девяносто копеек в год, согласно книге двенадцатой Свода морских постановлений. В носу не ковыряй, эй, лапоть… Стой прямо, живот убери… Ну!.. Довольствие в девяносто копеек производится до тех пор, пока нижний чин не будет замечен в дурном поведении… Понятно? Ну, чего молчите? Отвечайте: «Так точно, господин унтер-офицер…» Ну?
Заголосили вразнобой…
— Отставить. Еще раз. Так. Еще раз! Еще раз! Десять раз рявкает партия ответ.
— Ладно… Есть, допустим, среди вас Петры и Павлы?
— Должно, есть… Которые… Эй!
— Я те дам «эй». Отвечай: «Так точно, господин унтер-офицер». А если нету: «Никак нет, господин унтер- офицер».
Испугались… Стоят…
— Ну вот, ко дню святых Петра и Павла все Петры и Павлы от государя императора, например, получают именные деньги в размере девяносто копеек в год… Кто Петры и Павлы, ну? Два шага вперед. Шагом-арш!
Шагнуло шесть человек.
— Подравняйсь! Куды вылез, дерево!.. Вот — Петры и Павлы, не шевели рукой. Замри!.. Если не будете дисциплину исполнять — ни жизни вам не будет, ни этого довольствия. Девяносто копеек не видать вам вовек. Понятно?
— Понятно.
— Стой смирно. Говори все: «Так точно, господин унтер-офицер». Ну, разом!
Рявкнули.
Раздается мерный шаг… Это идут наисправнейшие, строжайшие и всепреданнейшие «обучающие». Один из них, черный с золотом монумент, рычит:
— Вста-ать!.. Име-отчество мое Никанор Флегонтович, по фамилии Садовников, ваш обучающий. Титул мой: Гвардейского флотского экипажа роты ея величества матрос первой статьи. Ты, повтори.
— Никанор Флегонтович.
— Это ты дядю в деревне так называй, а я тебе не дядя! Повторяй: вы, господин обучающий…
— Вы, господин обучающий…
— Изволите быть Гвардейского…
— Гвардейского…
— Изволите быть, полено!
— Изволите быть Гвардейского…
Обучил одного, потом все хором рявкают по разделениям:
— Вы, господин обучающий. Изволите быть. Гвардейского флотского экипажа. Роты ея величества. Матрос первой статьи.
— Ну, гляди все на меня. Первый урок. Что есть стойка и воинская выправка? Если человек желает стать напоказ — стоит, как показывает природа, то есть пятки вместях, носки разведены на ширину приклада. Вот так… промеж колен просвету нету. Коленки не подгибай, ну ты! Икры не оттягивай, не перегибайсь. Голова ни опущена, ни вздернута, но держится прямо на своей высоте над землей…
Унтер постоял, подумал, медленно пошел вдоль шеренги и, скучно поглядев, ударил по скуле левофлангового, — на всякий случай, чтоб службу знал. После чего снова забубнил:
— Будете вы у меня в руках на полном подчинении полгода — до восьмого марта — и эти полгода отсюда никуда. Только на занятия. Гулянка вам не полагается до присяги. Понятно?.. Служить вам — как медной посуде: — долго. Сначала со стараньем обязаны пройти строй и словесность, пока допустят до принятия присяги и высочайшего смотра… Во флоте все приказания бегом делаются: не ползи, а бегай! Шевелись! Руки где? Согни в локотках, когда бежишь, не мотай ими…
Вдруг унтер вскочил и замер: вошел старший обучающий и, выдержав паузу, загрохотал:
— Я есть ваш старший обучающий. Запо-минай: Николай Ефремович Щетинкин. Полностью — Гвардейского флотского экипажа роты ея величества унтер-офицер. Чтоб к вечеру — наизусть. Садовников, обучишь.
Никанор Флегонтович тянется, каблуками щелкает.
— Есть, господин старший обучающий.
Старший обучающий Щетинкин обозрел новобранцев и погрозил пальцем. Жест этот означал: «Вы у меня смотрите!», «Выбейте дурь из головы», «Молчать!», «Не рассуждать!»
Полный курс «О религии и нравственности» унтер-офицер, за неуменьем связно излагать мысли (что и не предусматривалось уставом), преподать новобранцам не мог, но знал, что курс должен быть усвоен, а ежели не будет усвоен, то будет им, Щетинкиным, незамедлительно «внедрен». Новобранцы долженствовали развиваться и приближаться к представшему пред ними узаконенному образцу — Николаю Ефремовичу Щетинкину. Им надлежало в законной последовательности совершенствоваться — церкви и отечеству на пользу, родителям на утешенье.
Щетинкин начальственно откашлялся и приступил к изложению:
— Ну, серье, вникайте! В небе имеется как бы небесный государь император — господь бог, каковой имеет штат и свиту, в каковой состоят архангелы, ангелы, серафимы и херувимы и протчая. По образу и подобию своему сотворены господом в шесть дней мир, люди, первым из коих был Адам, изгнанный из рая по случаю нарушения тамошнего порядка, что выразилось в краже им райского яблока по наущению змия и жены Евы. В России же высшая власть поручена господом государю императору Николаю Александровичу, коий посему является божьим помазанником. Вам, серые, надлежит защищать веру, царя и отечество, не щадя живота своего. Вера у нас православная, лучшая и истинная.
Незыблемость, отчетливость и удобная простота сих истин повсеместно внедрялись попечением начальства и святой церкви. Унтер-офицер Щетинкин не допускал отклонений от этого раз навсегда усвоенного им образа мышления, подобно тому как не допускал отклонений и несоответствий в строевом деле. Жизнь для Щетинкина была не чем иным, как установленным порядком, коему подчинены, как зрит каждый, и солнце, и луна, и звезды, несущие им свыше предписанную службу, и ина слава солнцу, ина слава луне и ина звездам — согласно. табелю рангов. Бог отец, бог дух и бог сын были Щетинкину ясны: сидит на облаке в одеждах строгий старец, затем голубь, затем сын… Поскольку, по глубокому убеждению Щетинкина, баба не человек и у бабы ум короток, то богородица, естественно, помещалась пониже и порядок ничем не нарушался. Значительность бога-отца явствовала из изображений его, из святого писания и подкреплялась благолепием и пышностью церковных служб. Собор Исаакия! А на земле действительно был государь император.
— Слушай меня! К монарху нашему долженствует питать обожание.
Новобранцы покорно внимали с детства знакомым, пугающим словам: бог, царь, церковь!.. Как быстро — спустя пять лет — ушли они из памяти матросской…
— Садись… Урок третий. Каблуки вместе, носки врозь… Руки на коленки… Гляди в глаза… Не сутулься… Ну! Гляди отдание чести… И чтоб честь как молния, чтоб рука как на пружинке летала. Ладони как досточки — вот (рука обучающего замелькала). Виды отдания чести бывают разные: честь знамени и погребальной процессии, честь на ходу стоящему начальнику, честь на ходу идущему начальнику, честь на бегу стоящему начальнику, честь на бегу идущему начальнику. Честь есть полный твой вид и смысл. Как честь отдаешь — видно, какой ты матрос. Годный, с выправкой или какой. Встать!
Обучающий разомкнул шеренгу, поставил людей на шаг друг от друга. Десятки рук взбрасывались и опускались, взбрасывались и опускались…
Прошлогодние новобранцы с приходом более молодых вступали в свои права и первый раз вкушали сладость начальствования.
— Ну, стой, стой! Говори, с кем дело имеешь?
— Со старослужащим…
— С господином старослужащим!
— С господином старослужащим.
— Тебе старшим!
— Мне старшим, господин старослужащий.
— То-то…
Вечер. Чадят керосиновые лампочки под потолком в каморах роты. Мерцают лампады. В полутьме тихо, почти шепотом перебрасываются словами новобранцы, сбиваясь в кучки, ожидая окриков, команд и неожиданных действий начальства. Старослужащие умело вызывают серых на расспросы и как бы нехотя начинают бесконечные флотские истории, выбирая такие, которые в полутьме больших камор заставляют цепенеть и ужасаться. Год тому назад старослужащие были сами новобранцы, сами цепенели и ужасались — теперь пришел их черед быть старшими, и, наслаждаясь этим новым ощущением, старослужащие следуют традиции…
Шепотом, оглядываясь, потому что не все можно говорить вслух, один из них рассказывает новобранцам о либавском корабле… Среди мертвой тишины шепчет матрос:
— И там смерть даже принимают. Никому не пожелаю попасть туда…