На следующее утро Артур сделал для себя весьма неприятное наблюдение: доргеймцы стали косо смотреть в его сторону (впрочем, так бывало и раньше, однако в последнее время его присутствие предпочитали игнорировать). Означало ли подобное пристальное внимание, что Одди проговорилась? Это, увы, не представлялось возможным узнать, ибо спросить было не у кого, даже с Жабой он теперь перестал общаться.

Кстати, за завтраком он был хмур как дождевая туча, надолго зависшая над Доргеймом. Жаба избегал прямых взглядов в сторону Артура, а если тот смотрел на него, то поспешно опускал голову. Что ж, его вполне можно было понять. Вчера Артур не обмолвился с ним ни словом, в то время как раньше все свободные от работы вечера они проводили вместе за разговорами.

Да и остальные ребята выглядели какими-то понурыми, даже невозмутимый Джехар. Главарь сидел напротив со злым выражением лица и ожесточенно размазывал своей ложкой брюквенную кашу по стенкам тарелки, словно надеясь, что таким нехитрым образом она быстрее исчезнет и прекратит издавать столь неаппетитные ароматы. Когда заключенные закончили трапезу, вожак тяжелым взглядом смерил Артура:

– Мне надо поговорить с тобой.

И это тоже было неприятно, ибо обычно Джехар не горел желанием с ним общаться, и, помимо отрывистых лающих приказов, от него нельзя было услышать ничего дельного. Артур с безразличием пожал плечами. Ну хочешь – говори. В конце концов, не он здесь главный. Дождавшись, когда все заключенные разбредутся по тренировкам, а столовая опустеет, Джехар вновь исподлобья взглянул на Артура.

– Разве сегодня мы не будем учиться? – невинным голосом поинтересовался тогда клипсянин. Вожак скривился, будто, не запивая водой, проглотил целого короеда.

– Так любишь здешние уроки, Бунтарь? – не без ехидства ответил, наконец, он.

– Нет, но это лучше, чем смотреть на твою унылую физиономию.

Джехар язвительно усмехнулся.

– Да, за все время пребывания здесь ты так и не научился одной малости – уважению к своему главному. А я-то было подумал, что ты способный. Впрочем, ты чертовски прав на мой счет, братишка. Не уважаешь меня? Я и сам себя не уважаю.

Артур с удивлением покосился на вожака: загорелое лицо того выражало искреннюю досаду и огорчение.

– Однажды меня поставили начальствующим в Доргейме. Я успешно справлялся со своей ролью, ибо эта должность вполне тешила мое самолюбие. Я выглядел дерзким, руководил, наказывал, поощрял, нещадно издевался над новичками (но вовсе не оттого, что мне это нравилось, ведь мне претят любые формы жестокости, а потому что издевательств требовали остальные). Если бы я начал заступаться за слабых, то и меня признали бы слабаком; а я ведь больше всего на свете боюсь услышать мнения других. Ты знал, что я жуткий трус, Бунтарь? – последний вопрос Джехар произнес тихо, дрожащим шепотом, словно искренне веря в то, что безжизненные стены опустевшей столовой взаправду способны предать огласке все его смехотворные слабости.

Артур же неопределенно пожал плечами. Он не знал, почему это вдруг Джехара потянуло на искренность, однако сметливый юноша уже догадывался, что это как-то связано с его вчерашним визитом к Одди. Понимал ли он, что вожак на самом деле труслив? Действительно, в какой-то момент ему в голову приходила подобная мысль, однако клипсянин не останавливался на ней долго. Слишком много странных событий происходило в Доргейме, слишком о многом стоило поразмыслить.

– Между тем, я жалкий трус, – опять с нажимом повторил Джехар, с отвращением отбросив от себя ложку, измазанную в брюкве. – Поэтому ты, Бунтарь, как моя полная противоположность, сразу пришелся мне по душе. Ты смел, честен, независим и (что уж там говорить!) благороден. Как мне кажется, ты действуешь без оглядки на кого-либо. Общественное мнение для тебя явно не авторитет. Я не мог в открытую благоприятствовать тебе, однако старался помогать, пусть даже ценой тех мелких насмешек, которыми меня втайне награждали сокамерники. Я всячески пытался сделать так, чтобы тебя не трогали. Поверь, новеньким в Доргейме несладко. Хочешь узнать о судьбе третьего новичка, который прилетел с вами на карете? Буквально через день я возил его к врачу после ужасных побоев, которыми его награждали все, кому не лень. Разумеется, ты ничего этого не знал и не замечал, равно как не понимал и малой доли того, что я для тебя делаю. Впрочем, мое скромное покровительство едва ли помогало, ибо ты постоянно лез на рожон. Что бы ни происходило возмутительного и из ряда вон выходящего в Доргейме, все это непременно было связано с твоей персоной. Сначала ты что-то не поделил с Одди (здесь я уже ничем не мог тебе помочь), затем случился возмутительный побег Азора и Четверки. Я был убежден в твоей виновности, хоть по какой-то причине в последний момент ты и предпочел остаться в Доргейме. Однако ты не только не захотел подтвердить мои справедливые догадки о своем участии в заговоре, но еще и дерзко соврал, сказав, что не имеешь к побегу ни малейшего отношения. Между тем, искренняя беседа, возможно, помогла бы поскорее отыскать беглецов. Ты очень подставил меня; ведь именно я был ответственен за тебя и твои поступки! А потом вся эта скверная история с возвращением Азора, Духом и прочее… Я не знал наверняка, что Азор в действительности такой мерзавец, но, честно признаться, догадывался, что он замешан в разных гнусных делах. По крайней мере, он частенько шантажировал меня или Чанга, обещая настучать Оделян. Если бы не покровительство Одди, его бы уже давно изваляли в параше. Моя вина, возможно, состоит в том, что я не предупредил тебя об опасности со стороны Азора. Но, к своему стыду, я до дрожи боялся его скрытых угроз и молчал, как делал всякий раз до этого. Как бы то ни было, ты все равно не должен был мне врать. После рассказа Азора мы с Оделян поняли, что и ты был причастен к побегу. Чтобы не разгневать Духа, она хотела засадить тебя в карцер до нашего отбытия из Доргейма, но я уговорил ее этого не делать, предложив иной вариант: нагружать тебя тяжелой работой, чтобы ты изматывался и постепенно предавал забвению все мысли о сопротивлении и побеге. А когда ты пришел ко мне с этим возмутительным требованием осадить Единицу… Искренне страшась чужого мнения, сперва я поступил, как от меня того ждали другие – справедливые требования я пропустил мимо ушей, а вместо этого принялся прилюдно издеваться над Четверкой. В Доргейме существует негласный закон: на болотах выживает сильнейший. Тот, кто ежечасно доказывает всем остальным свою силу, зачастую прибегая к побоям и унижениям более слабых. А новички по определению попадают под категорию последних. Однако ты, Бунтарь, показал мне, что есть еще один закон, другой, и он куда более важный. Кажется, я только сейчас начал постигать его.

– Зачем ты завел весь этот разговор? – тихо спросил Артур, с неподдельным интересом взирая на взволнованное лицо вожака: по-армутски загорелое, но вместе с тем, как это ни парадоксально, совершенно белое, как чистый лист бумаги.

– Мне захотелось объясниться с тобой. Перед тем как ты навсегда покинешь колонию. Наверное, и здесь отчетливо проглядывается моя основная слабость – мне действительно необходимо, чтобы другие думали обо мне хорошо. Но твое мнение не просто важно, оно дорого для меня.

– Одди все рассказала тебе?

– Да, все.

– Ты будешь мне мешать?

Джехар задумчиво покачал головой, а на полных губах его показалась грустная улыбка.

– Оделян рассказала мне все про Теней, Духа и прочие вещи. Она считает, что каждый из нас должен знать правду, чтобы решить – оставаться или нет. Сама же она предпочла идти вместе с тобой. Постепенно мы уже начали подготавливать ребят и рассказывать им твою историю, однако, как ты понимаешь, единодушного мнения мы от них не дождемся. Наверняка будут те, кто не поверит и захочет остаться, дабы продолжить общее дело. Ради таких людей останусь и я. Меня поставили вожаком, значит, я в какой-то степени отвечаю за своих подопечных. Не могу просто взять и бросить их здесь одних. Я трус, но не шакал. Понимаешь, о чем я?

Артур очень хорошо понимал.

– Ты не трус, – сказал тогда клипсянин от всего сердца. – Ты честный и благородный человек, и я тоже рад, что познакомился с тобой. Одди рассказала тебе, почему все мальчики в Доргейме так похожи друг на друга внешне?

Джехар вновь улыбнулся.

– Да. Мы как бы все твои копии, или что-то вроде того, так? Хотел бы я походить на тебя не только внешне.

– Вы всем ребятам расскажете про существование Тени?

– Да, конечно. Они имеют право знать правду. Также должны они понимать, зачем в их сердцах взращивают ненависть к беруанцам.

– Не думаешь ли ты, что это может быть опасно? Тень ведь находится среди нас… Она способна прикинуться кем угодно: Чангом, Азором, Спайки… Если все ребята будут знать про побег, то она тоже непременно узнает и вряд ли повременит с наказанием.

Джехар упрямо вздернул подбородок и немного вызывающе посмотрел на Артура.

– А зачем ты, Бунтарь, рассказал все Одди? Разве это не было опасно?

– Я хотел ей помочь. Она сестра моего близкого друга.

– Так вот, заруби себе на носу, все доргеймцы – мои друзья! Я тоже не могу оставить их в беде. Мы с Одди приняли это решение совместно. Она знает также, что я хочу остаться.

Джехар без тени смущения посмотрел Артуру прямо в глаза, и клипсянин подметил про себя, что грубое лицо вожака выражает теперь не жестокость, а такое искреннее благородство, каковым не всегда могут похвастаться иные, куда более красивые на первый взгляд лица.

– Только, Бунтарь, пообещай мне кое-что. Не бросай ее одну, слышишь? Одди жестока, своевольна, властолюбива и капризна, однако многие из этих качеств напускные; она делает вид, что жестока, но на самом деле сердце у нее мягкое и доброе, как подтаявшее на огне сливочное масло. И я буду спокойнее спать, зная, что ты заботишься о ней.

– Ты любишь ее? – догадался вдруг Артур, а Джехар лишь коротко кивнул. Главарь всегда отличался немногословностью; а о своих глубинных чувствах говорить ему и подавно не хотелось, пусть даже другу.

– Я позабочусь о ней, – серьезно произнес тогда клипсянин. – Только, по-моему, скорее уж Одди позаботится о нас всех. Кто уже изъявил желание уйти?

– Знает пока только Чанг и Спайки из нашей камеры. Они пойдут с тобой. Одди тоже рассказала кое-кому, но я не знаю, что они решили.

– Постарайтесь не ввязываться ни в какую войну, – попросил Артур. – Для Тени не составит огромного труда разжечь всеобщую ненависть.

– Мы постараемся уйти от нее. Но сперва, как ты сказал, надо понять, кто за всем этим стоит. Возможно, господин Мильхольд. Так или иначе, он здесь главный. Когда вы будете готовы уйти?

– А когда все узнают?

– Новости в Доргейме распространяются очень быстро. К сегодняшнему вечеру все будет готово.

– Тогда завтра ночью мы попробуем убежать. У нас мало еды с собой, а идти долго. Что думаешь на этот счет?

– Ограбим немного нашу столовую. Я прослежу за этим, Бунтарь, не переживай. Постараюсь подготовить побег. Знаешь, что я думаю? Раньше нам не удавалось убежать именно потому, что среди нас не было единства. Теперь же мы постараемся действовать слаженно.

– Хорошо, спасибо тебе!

Джехар широко улыбнулся, показав свои ровные белые зубы, и покачал головой.

– Нет, Бунтарь. Тебе спасибо.

На том благородные юноши и расстались, ибо хоть в Доргейме в ближайшем будущем и намечались глобальные перемены, все еще приходилось делать вид, что ничего не происходит. Каждый из них едва ли мог оценить вероятность новой встречи, но при этом и тот и другой навсегда сохранили в своих сердцах доброе воспоминание, дружескую искру, которая непременно разгорится, когда судьба вновь пересечет их пути. Иногда по жизни мы встречаем людей, хоть еще и не успевших в полной мере стать нам друзьями, но тем не менее уже оставивших о себе приятное воспоминание, некую связующую точку на карте твоих перемещений, которая отчетливо говорит: помни, где-то в забытом всеми краю болот и топей, у тебя есть надежный человек, на которого ты всегда можешь положиться. Это твоя крепкая опора и прикрытие на случай отступления. Тогда ясно видишь, что на темном, еще пока не начертанном до конца атласе твоей жизни, подобно звездам, светят эти маленькие дружеские точки, и на сердце сразу становится теплее. Так приходит осознание, что ты не один.

День прошел быстро и незаметно; доргеймцы никоим образом не выдавали свое волнение. Дисциплина и уважение к вожакам были слишком велики; как солдаты – приказы, они принимали новые известия без лишних эмоций и раздумий. Правда, Джехар оказался прав: находились и те, кто не желал разом отказываться от мечты покорить древесную столицу. Не все так страшились войны. Многие весьма легкомысленно полагали, что это их единственный шанс выбиться в люди, подзаработать, разбогатеть, стать известными и почитаемыми. И хоть искреннее желание угодить старшим присутствовало в сердцах доргеймцев, амбициозные мечтания оказались поистине сильнее и непоколебимее.

В конечном счете человек часто стремится действовать с наибольшей выгодой в первую очередь для себя. Большинство решительно отказывалось верить в честность Артура и недобросовестность Духа. Именно отказывались, потому что искренней вере обычно мешает не сам факт неправдоподобности предмета веры, но лишь стойкое нежелание самого человека, чтобы этот предмет стал правдой и воплотился впоследствии в его жизни.

Итак, многие пожелали остаться. В сущности, почти все решили идти за Джехаром. К Оделян и Артуру пока примкнули лишь Чанг, Спайки и еще трое, – люди, по той или иной причине страшившиеся и избегавшие войны. Артур не знал, дошли ли новости до Четверки. Уткен весь день ходил грустным и даже мрачным. Он ни с кем не общался и всех обходил стороной.

Глубокой ночью, когда камера номер шесть погрузилась в беспокойный сон, лишь один человек предпочел отказать себе в долгожданном отдыхе. Он специально лег на нарах так, чтобы острый край берестяного короба сильно давил в ребра, тем самым мешая заснуть. Артур беспокойно ворочался на своем неудобном ложе, нетерпеливо прислушиваясь к дыханию сокамерников. Он не знал, сколько прошло времени – песочных часов у него, увы, не имелось. Сквозь бамбуковые решетки просачивался мягкий свет от лучины: очевидно, надзиратели старательно делали вид, что охраняют своих питомцев, а на самом деле уже давно предавались снам, предварительно сдобренным ядреной тростниковой водкой.

Клипсянин, будучи ужасно нетерпеливым по своей натуре, едва смог пролежать еще пару минут. Может, прошло больше – с достоверностью сказать он не мог. Затем юноша осторожно поднялся на ноги и, уподобляясь лисице, тихо прокрался к двери. В кармане у него лежал заветный ключ – долгожданный проводник на свободу. Но лишь завтра юношу ждало избавление от заточения, теперь же у него имелись другие планы. Артур не мог навсегда уйти из Доргейма, предварительно не прояснив для себя кое-какие очень важные детали.

Ключ неприятно скрипнул в старой замочной скважине; этот звук был слишком тихим для того, чтобы разбудить до смерти уставших каторжников, однако все же достаточным для того, чтобы сам юноша внутренне сжался от волнения, страшась своего обнаружения. Но нет, все прошло успешно, и дверь послушно отворилась. Артур осторожно вышел из камеры и прикрыл ее за собой, чтобы ни у кого не возникло ненужных подозрений. Грациознее дикой кошки юноша прошел длинный коридор; его черная тень устрашающе выделялась на фоне стен.

Внутри Северный дол тоже весьма походил на старый прохудившийся корабль; Артур словно бы проходил бесчисленные каюты моряков, вслед за чем, казалось, он непременно должен был выйти на палубу, где свободно гулял вольный морской ветер. Но не стоило тешить себя ложными иллюзиями: здесь находилась тюрьма, чьи обитатели, в отличие от вольных матросов, вовсе не имели права плыть, куда пожелают.

Юноша поспешно вышел на улицу. Дощатый настил тихонько скрипел под его ногами, факелы догорали, ибо в них не было надобности, ветер крепчал, собирался дождь. Зябко поежившись под своей тощей арестантской жилеткой из ослиного ворса, Артур пошел дальше, уверенно обходя по кругу громоздкое и весьма неуклюжее здание казарм. В голове отважного юноши зародился один любопытный и весьма рискованный план. Впрочем (как непременно заметил бы Инк), все его планы были в той или иной степени рискованны и сумасбродны; вероятно, он уже привык ходить по краю.

Клипсянин отлично знал тут каждый уголок. За столько дней, проведенных в Доргейме, он успел изучить его вдоль и поперек.

Чуть дальше за Северным долом показались мрачные помещения карцера, где он провел свои первые дни пребывания в колонии. Взору открылись вспучившиеся над землей кочки, густо поросшие белесым ягелем и подсвечиваемые луной. Здесь особенно чувствовалась безраздельная власть природы; создавалось впечатление, что люди еще не успели добраться до этих краев, но, между тем, уже и к ним они успели приложить руку, ведь темные безжизненные кочки являлись еще одной жестокой прихотью человека – тюрьмой, которая изначально задумывалась, как могила.

Артур осторожно прошел две первые кочки; за ними на отдалении возвышалась третья, самая громоздкая и унылая. Древнее царское захоронение и то показалось бы не столь величественным, как этот высокий серебристый холм под тонким серпом молодой луны. Внутрь можно было зайти без проблем, отсутствие двери весьма помогало в этом нехитром деле. Да и зачем нужна дверь, когда земляные насыпи кочки скрывают за собой глубокий кувшин, зарытый в землю – мрачный зиндан, из которого и так не выбраться? Когда настанут холода, несчастному обитателю тюрьмы не поздоровится.

Именно обитателю, поскольку здесь находился только Азор. Надзирателей поблизости не было. Днем они с важностью павлинов прохаживались возле карцера, чтобы пресечь любые попытки доргеймцев передать что-нибудь своим провинившимся товарищам. Ночью же, уповая на тот факт, что все арестанты находятся в своих камерах, они спокойно спали в служебной кочке, не ожидая никаких непредвиденных ситуаций. Доланд действительно подсобил Артуру, передав ключ. Только вот как выберутся остальные, кто захочет идти с ним? Но этот вопрос обещал решить Джехар.

Клипсянин подошел к самой горловине кувшина и осторожно заглянул вниз. Дно тюрьмы скудно освещалось факелом; очевидно, огонь служил также и для того, чтобы заключенный не умер раньше времени от лютого холода. Рядом с источником света и тепла беспорядочно валялось какое-то слипшееся от застарелой грязи и крови тряпье, в котором едва угадывалось присутствие живого человека.

Артур с жалостью посмотрел на Азора. Вздохнув, юноша поднял с земли небольшой камень и бросил вниз. Тот с легким шуршанием скатился по неровной стенке и с глухим звуком приземлился неподалеку от заключенного. Воцарилась тишина, а затем вдруг Азор вздрогнул всем телом. Казалось, он реагирует немного с запозданием, что было вполне объяснимо, учитывая его теперешнее плачевное состояние. Сперва он, напоминая гигантского навозного жука, беспорядочно завозился на месте, вороша свое грязное тряпье и совершенно не понимая, что происходит, но в какой-то момент, очевидно, ему все-таки пришла в голову идея посмотреть наверх. И когда его немного безумный взгляд остановился на том, кто осмелился нарушить его покой, пленник вздрогнул еще раз, будто сам страшный Дух Доргейма в обличье Артура пришел вершить над ним свой справедливый суд.

Бедный юноша молчал и дрожал всем телом; было отчетливо видно, что он сильно запуган, удручен, да и вообще находится в состоянии крайней эмоциональной нестабильности. Бледное лицо его привело бы в ужас любого, кто на него посмотрел; мускулы окаменели, на белых стиснутых губах запеклась кровь вперемешку со слюной, глаза смотрели неподвижно, а на лбу при свете факелов блестели крупные капли пота.

– Азор! – тихо позвал Артур, надеясь своим спокойным голосом хоть немного привести того в чувство. Однако пришлось подождать еще пару минут, прежде чем несчастный пленник ответил.

– Ты. – Это прозвучало не то как вопрос, не то как утверждение. – Зачем пришел?

– Я помогу тебе, – сказал тогда Артур. Азор чуть приподнялся на колени и вдруг истерично захохотал, после чего его безумный смех перешел в надрывный кашель и свистящие хрипы.

– Мне уже не поможешь, – откашлявшись, слабо пробормотал тот. – Разве ты оглох на то время, что Одди произносила свой приговор?

– Я все слышал. Но, тем не менее, попытаюсь тебе помочь.

Пленник настороженно замер, уподобляясь дикому зверю, почуявшему добычу, а затем попытался сесть и привести себя в более-менее пристойный вид; очевидно, чужая речь действительно напомнила ему о том, что и он когда-то являлся человеком.

– Как думаешь, Бунтарь, есть у меня шанс? – вдруг хриплым и совершенно серьезным голосом спросил Азор.

– Да, – кратко ответил Артур. – Ты ведь еще не умер.

Азор снова хохотнул, давясь очередным приступом кашля.

– Но, согласись, братишка, я близок к смерти, как никто другой.

– Расстояние до конечной точки весьма относительно.

– То есть она все-таки будет? Конечная точка?

– Кто как верит.

Тогда Азор поник головой.

– Ночью, когда я сплю, ко мне приходят разные люди…

– Люди?

– Да, да, люди. Мальчики. Они все думают, что я хочу их спасти, вывести на свободу, подальше от Доргейма. И, клянусь, они так преданно смотрят мне в глаза, будто я… Единственная их надежда. Кстати, ты считаешь, я сам убивал их?

– Полагаю, это не мое дело.

– Да, не твое. Но я все-таки скажу. Не сам. Я всего-навсего оставлял их на болотах. Сперва заводил в самое опасное место. Затем предлагал остановиться на ночлег. Под покровом темноты обкрадывал несчастных и оставлял умирать… Как думаешь, вина моя уменьшается, раз я не сам убивал?

– А что по этому поводу думаешь ты?

Азор по-звериному ухмыльнулся, и в свете факела выражение его лица напомнило отвратительный злобный оскал.

– Я думаю, без разницы. Итог-то один получался. Но довольно длительное время мне удавалось вполне успешно убаюкивать свою совесть. Однако теперь, когда меня самого оставили подыхать в этой вонючей темнице, признаюсь, я стал постепенно понимать тех мальчиков, так как сам оказался в подобной ситуации.

– У тебя еще есть шанс, – подытожил Артур, пристально глядя на Азора сверху. – Я выпущу тебя завтра. Но есть одно условие.

Азор зло усмехнулся.

– Какое еще условие? Благодарно ноги лизать уж точно не стану, я же не Джех.

– Ты расскажешь мне правду.

На секунду в зиндане воцарилась зловещая тишина, прерываемая лишь натужным сопением снизу.

– Что ты имеешь в виду? – наконец переспросил Азор, хоть Артур и был отчетливо уверен в том, что пленник вполне понял суть его требования.

– Мне нужны все подробности твоей встречи с Духом. И это должна быть правдивая история, а не то, что ты наплел нам всем на поляне.

Азор так сильно выдохнул из легких воздух, что огонь от факела заплясал, роняя на песок тлеющие искры.

– Я не рассказал тогда, не расскажу и теперь, – наконец, с каким-то глухим остервенением рыкнул он.

– Тогда ты умрешь, – спокойно ответил ему Артур. – Доргеймцы скоро отправляются в путь. Школа опустеет. Тебя же решили бросить здесь одного.

– Уходи! – в отчаянии пробормотал Азор.

Клипсянин, пожав плечами, с наигранной нерешительностью отошел от края колодца. Нарочито медленно, для верности шаркая ногами, направился он к зияющей пещере – выходу из кочки. Интуиция и на сей раз не подвела сметливого юношу, буквально тут же раздался жалкий голос из темницы:

– Постой!

Артур замер, не сумев скрыть на своем лице триумфаторской улыбки. Что же, по-видимому, всякая живая тварь, даже самая жалкая и коварная, желает продлить свое существование.

– Прости, Азор, но думаю, я вряд ли смогу тебе помочь, – громко сказал он, упирая тем самым на одну характерную для всех людей слабость – чем недостижимее объект нашего вожделения, тем он более желанный. Да, может, сейчас он поступал не совсем честно, пытаясь манипулировать запуганным и вконец отчаявшимся Азором, однако делая это, клипсянин преследовал цель более важную – ему хотелось узнать, кто является Тенью. Этот факт смог бы помочь как ему самому, так и всем остальным.

– Прошу, постой! Я расскажу все как есть, клянусь! Клянусь собственной кровью.

Словно нехотя Артур вернулся к краю колодца и вновь посмотрел вниз. Азор поменял дислокацию, теперь он живо поднялся на ноги и подошел вплотную к стенке кувшина, будто намереваясь, подобно обезьяне, вскарабкаться по ней наверх.

– Расскажи мне правду, что с вами произошло. Но самое главное… Кто был Духом? – задав этот вопрос, Артур внутренне замер, ибо искренне страшился услышать в ответ имя Уткена. Но фраза, произнесенная Азором, действительно удивила его:

– Проблема в том, что Дух – это… Я.

– Прости, что?

Пленник принялся испуганно озираться по сторонам, словно этот простой вопрос был в состоянии призвать самого Духа в зиндан. Но затем, увидев, что не происходит решительно ничего подозрительного, Азор немного успокоился и перевел дыхание.

– Дух – это я сам, понимаешь ты это или нет?

– Если честно, то все же не очень…

– Я расскажу тебе, хоть, возможно, мне и не стоит этого делать. Однако умирать в карцере мне совсем не хочется. Поэтому я рискну. В целом, я не соврал тогда. Действительно, я завел Четверку на болото и предложил остановиться на ночлег. Дуралей все порывался подождать тебя; я же успокоил его, сказав, что ты, возможно, задержался на работах и рано или поздно догонишь нас. Он, кажется, был удовлетворен таким ответом. Ночью, пока он спал, я тщательно обыскал его одежду в поисках золотой цепочки, о которой он столько трепался. Каким же было мое разочарование – у него не оказалось решительно ничего, заслуживающего моего внимания! Между тем, с этой цепочкой и остальными, накопленными мною сбережениями, я вполне смог бы какое-то время безбедно существовать в Полидексе. Уходя вместе с Уткеном, я планировал навсегда оставить Доргейм и начать новую жизнь. Но Четверка солгал – причины мне неизвестны, вероятно, он просто пытался произвести на меня впечатление. Признаюсь, если бы ты пошел с нами, то и тебе не поздоровилось бы. С твоей помощью я хотел добраться до Мира чудес, а затем сдал бы тебя кочевникам, как сбежавшего преступника. Им, конечно, наплевать на приговоры, вынесенные беруанским судом, однако за поимку беглых каторжников назначается награда – в таком случае и я оказался бы в доле. При этом мне самому бы ничего не угрожало, ведь мне посчастливилось попасть в край топей отнюдь не по судебному решению. Это гнилое место стало моим домом еще задолго до того, как Доргейм превратился в тюрягу. Таким образом, хоть мои планы были весьма далеко идущими, мне при этом не повезло по всем пунктам, в которых я рассчитывал преуспеть. Ты, видимо, оказался хитрее, чем можно было о тебе судить вначале. Четверка не имел при себе ни гроша. Я же решил вернуться в Доргейм ни с чем. Я оставил Четверку на болотах, а сам направился в сторону лагеря. Однако по дороге меня стали посещать разные странные мысли. Например, я вдруг впервые подумал, что поступил нечестно и подло. Я привел на смерть человека; и ладно бы еще была какая веская причина – но ведь нет же, просто так привел и оставил погибать! Тревожные мысли весьма замедляли путь назад; в какой-то момент я даже почувствовал себя так плохо, что остановился у дерева передохнуть. Кажется, я прикрыл глаза (а возможно, меня просто одолела усталость), теперь уже сложно припомнить. Но когда я очнулся, то увидел перед собой Духа. Или… Самого себя. Признаться, я даже сперва не узнал, кто стоит передо мной. Вроде и похож, но в то же время совсем другой. Будто кто-то содрал с меня кожу и напялил на себя, криво так, несуразно. Согласен, звучит абсурдно, но это факт. Какое-то время я с удивлением разглядывал самого себя. Мне не было страшно, нет, ведь не боялся же я раньше, созерцая себя в зеркале. А любоваться собой мне всегда особенно нравилось.

«Узнаешь?» – спросил тогда неизвестный моим голосом. Это уже было хуже, поскольку если себя в зеркале мне и доводилось ранее наблюдать, то свой собственный голос со стороны я еще не слышал. Я вздрогнул, не на шутку струхнув. А он тогда сказал, будто я правильно сделал, что испугался, поскольку вскоре меня ожидает возмездие за все мои злостные деяния. Он спросил меня, не я ли подбиваю мальчиков к побегу, на что я, разумеется, будучи в здравом уме и памяти, ответил отрицательно. Тогда он (то есть я) с укором покачал головой и сказал, что за вранье мне придется ответить. А потом…

Азор замолчал, словно у него внезапно перехватило дыхание.

– Потом он сделал со мной что-то странное. Я не в силах теперь точно описать, но это было очень больно. Мучительно больно.

– Он попытался прочитать твои воспоминания, – ответил Артур, не без дрожи вспомнив свои малоприятные диалоги с Сури.

– С этого момента все шло, как в тумане. Страшная боль; мне кажется, потом я даже потерял сознание. А Дух как будто придерживал меня за руку все это время. Потом мне стало чуть легче, и я снова обрел способность мыслить. Тогда он жестоко усмехнулся и сказал мне, что все знает. Каким-то немыслимым образом он понял, что именно я обманывал всех в Доргейме. А затем Дух добавил, что теперь я больше так не сделаю, ведь отныне он будет контролировать все мои действия. Якобы он вселился в меня. Я плохо понял суть, однако, по его словам, ему теперь будет известно любое мое слово. Боюсь, и наш с тобой разговор ему уже давно известен.

После нашего короткого, но внушительного разговора, Дух приказал мне вернуться к Четверке и помочь ему выбраться из болот. Затем я должен был публично признаться во всех злодеяниях, которые совершил, но самое главное условие: свои слова я должен был облечь в максимально жесткую и неприглядную форму. Словом, мне нельзя было себя щадить. Конечно, я соврал тогда, сказав, что мне совсем не было жаль всех этих мальчиков. Это близко к правде, но все же не так. Однако я был вынужден преувеличить, поскольку боялся, что Дух находится во мне и слышит каждое мое слово. Я поверил ему; да и как можно не поверить тому, кто способен принять твой облик? Оставалось надеяться лишь на то, что Одди, всегда ранее испытывавшая ко мне слабость, окажется снисходительнее и не станет наказывать меня слишком уж строго. Я и не мог предположить, что она захочет избавиться от меня подобным образом. Теперь я сгниваю заживо в этой паскудной тюряге. Не знаю, прав ли я, что рассказал тебе все так откровенно? Вдруг Дух накажет меня за это тем же способом, как он это сделал тогда, в лесной чаще? С другой стороны, я уже и так приговорен. Что мне терять? Моя жизнь едва теплится, как этот жалкий факел, освещающий мое теперешнее жилище. Несвобода. Тюрьма. Смерть…

Азор с грустью замолчал, о чем-то глубоко задумавшись.

– Как считаешь… Четверка не мог быть Духом? – спросил его тогда Артур осторожно. Азор вздрогнул всем телом, очнувшись от тяжелых воспоминаний.

– К-кто? – нерешительно переспросил он дрогнувшим голосом.

– Четверка не мог оказаться Духом?

– Нет-нет, – поспешно возразил Азор.

Слишком поспешно.

– Дух какое-то время шел со мной. Он был за моей спиной, когда я подошел к месту, где оставил Четверку. Так что это не мог быть он. Если только ему не под силу раздваиваться. И я же сказал тебе, что он выглядел, как моя точная копия.

Артур облегченно вздохнул. Ему отчаянно хотелось верить Азору.

– Хорошо, – сказал тогда клипсянин. – Завтра ночью в это же время я приду за тобой и помогу вылезти из кувшина. Тебе придется навсегда уйти из Доргейма, но так, чтобы тебя никто не увидел и не нашел. Если Одди узнает об этом, она непременно убьет тебя.

– Бунтарь?

– Что?

– А ты не боишься, что я расскажу о твоих планах Одди, тем самым вернув себе ее расположение? Ведь не с ее же королевского согласия ты бродишь по ночам, в то время как должен отсиживаться в камере с Джехом и другими?

– Не боюсь, – послышался решительный ответ.

– Еще один вопросик?

– Валяй.

– Ты вообще хоть чего-нибудь боишься?..

Но клипсянин уже выходил из страшного зиндана, оставляя позади себя вместо ответа лишь тихий шелест ночного ветра. Помог ли юноше хоть сколько-нибудь разговор с Азором? Если тот говорил правду, то, скорее всего, Четверка не виноват. С другой стороны, стоило ли ждать абсолютной искренности от человека, так долго обманывавшего других?

Здесь о многом стоило поразмыслить. Артур больше всего на свете хотел бы услышать, что Уткен невиновен, ибо он намеревался взять друга с собой. Но разговор с Азором, на который он возлагал столько надежд, не только ничего не прояснил, но еще и поставил новые вопросы.

«Думай, думай!» — мысленно приказывал себе Артур, возвращаясь в камеру. Сперва надо разобраться, какими исходными данными он обладал. Во-первых, Тень каким-то образом была осведомлена о готовящемся побеге. Но кто вообще знал о нем? Неприкасаемые? Джехар? С другой стороны, в какой-то момент все и так воочию убедились, что Азор и Четверка не вернулись в камеру после работ. Тени вовсе не обязательно было знать о побеге заранее, чтобы предотвратить его. Она просто отправилась на поиски беглецов и наткнулась на Азора.

Второе. Тень почему-то сразу поняла, что виноват во всем Азор. Почему он, а не Четверка? Впрочем, и это вполне объяснимо; ведь Уткен – новичок, и, соответственно, просто не мог ранее никого подбивать на побег. Значит, для Тени вовсе не составило труда понять, кто стоит за этой выходкой. Но для верности она решила все же прочитать воспоминания Азора.

Здесь был еще один немаловажный момент, над которым стоило обстоятельно поразмыслить. После непродолжительных сеансов с Сури Артур был так болен и немощен, что буквально не мог шевелиться. А Корнелий Саннерс после своей судьбоносной встречи с Тенью напрочь потерял рассудок. Между тем с Азором не только не приключилось ничего дурного; он еще и нашел в себе силы вернуться за Четверкой, а потом вместе с ним дойти до школы! После чего последовали жестокие побои, санкционированные Оделян, которые, кстати, Азор тоже перенес вполне сносно. Не странно ли это все? Артур почувствовал, как его голова вновь раскалывается. Снова в сердце своем он пережил острое желание поскорее убраться из Доргейма.

Однако, когда чего-то хочешь очень сильно, то обычно время до исполнения желаемого тянется бесконечно долго, будто издеваясь над человеческой нетерпеливостью. Так и для Артура последующий день казался невыносимо длинным, нудным, а главное – беспокойным. Юноше все казалось, что в последнюю минуту его план сорвется, а Тень уже давно обо всем догадалась и с предвкушением планирует свою кровожадную месть. В каждом взгляде, случайно брошенном на него, юноша видел подвох, в каждом слове тренеров ему чудилась скрытая издевка.

«Еще немного, и я стану параноиком», – мрачно подумал он про себя, направляясь после тренировки на поляну в лес. Там его ждала нехитрая работа – собрать дров для розжига камина, чтобы отапливать Северный дол.

– Последний день в Доргейме? – послышалось за его спиной, и Артур от неожиданности вздрогнул, чуть не свалившись с деревянного мостка в трясинное болото.

– Боишься линять, да? – в голосе слышалась очевидная издевка. – Не бойся, я же не ляпаш, тебя не сдам.

– Я вообще-то хотел тебе рассказать, – тихо сказал тогда Артур, чувствуя, как от неловкости у него пересыхает горло. Уткен поравнялся с ним, круглое лицо его сильно раскраснелось от бега. Было видно, что он торопился, изо всех сил пытаясь нагнать Артура.

– Хотел? – скептически переспросил Четверка. Это была чистая правда; Артур действительно думал рассказать обо всем Уткену. Теперь в скрытности не оставалось никакого смысла, ибо благодаря стараниям Джехара вся школа знала о готовящемся побеге. Кроме учителей, директора, тюремных надзирателей и, как Артур надеялся, Тени. Однако, несмотря на искреннее желание поделиться с Четверкой последними новостями, клипсянин почему-то малодушно откладывал разговор до самого последнего момента. Уже вечерело; скоро беглецы отправятся в путь. В какой же момент рассчитывал он обо всем поговорить со своим приятелем?

Неловкая пауза затянулась, покуда ребята бок о бок шли по доскам, минуя болота и редкие деревья, заледеневшие от холода. То тут, то там поблескивала почерневшая клюква, покрытая инеем. Потом Уткен решил прервать неприятное молчание:

– Врешь ты все, вот что я тебе скажу. Ты думал слинять без меня.

Артур покачал головой.

– Нет, я действительно хотел тебе сказать. Просто… Пока не представлялась такая возможность.

– Да? Поэтому я узнаю все любопытные новости от… Угадай, кого… Моим информатором сделался Чанг! Чесслово, это последний человек в Доргейме, с которым я хотел бы иметь хоть какие-то дружеские отношения! Тем не менее он благородно предупредил меня, сказав, что сегодня ночью все желающие смогут покинуть Доргейм и уйти в свободную жизнь. В то время как мой лучший друг таинственно молчит, да и вообще ведет себя так, будто я заболел оспой. Или чумой.

Артур подавленно молчал. Четверка был прав, осуждая его. Эти несколько дней он действительно вел себя отвратительно. Выходило так, что суеверный страх перед Тенью затмил все его дружеские чувства к Уткену.

– Прости меня, – сказал тогда юноша, виновато глядя на Четверку. Тот лишь саркастически хмыкнул.

– Если расскажешь, в чем дело, прощу.

– Ты пойдешь с нами? – спросил тогда Артур.

Уткен задумался.

– Опасно валить сейчас. Охотники, разбойники на дорогах, смрадень, болота… Как отреагируют в Доргейме? Вдруг Дух обо всем догадается? Что тогда нас ждет? Карцер, как Азора? Или нечто похуже? Я не знаю, дельце стремное. Но если ты не против, я бы все-таки ушел с тобой. Ведь ты мой друг. Не знаю, считаешь ли ты меня таковым… Может, думаешь, воры и домушники дружить не умеют? А ведь наша братва еще почестнее ваших будет. Вспомни, ведь я не настучал тогда, когда Оделян уже готовилась отдать тебя на растерзание! И еще раньше, когда мы с Азором удалялись от Доргейма, я специально шел медленнее, надеясь, что ты сможешь нас догнать. Я рисковал ради тебя, хоть и знал, что нас могут поймать охранники или еще кто похуже. А случай с Единицей? Я намеренно не рассказывал тебе про его издевательства, так как не хотел, чтобы ты начал заступаться, и у тебя появились лишние проблемы. Конечно, это все, наверное, ничтожные мелочи в твоих глазах. Но ты должен знать: раньше я ничего такого ни для кого не делал. Вообще ни для кого. Это ведь хоть что-нибудь значит, братишка?

– А почему ты соврал мне про цепочку? – спросил Артур, и неожиданные слова его в морозном воздухе словно бы обратились в застывшие куски льда. Четверка с едва уловимым укором покосился на приятеля.

– Соврал, значит?

– Во время шмона у тебя ничего не обнаружили, хотя забрали все вещи. Да и Азор, пытаясь обокрасть тебя ночью, также ничего не нашел.

– Слова Азора, конечно же, вполне заслуживают доверия. Не то что мои.

– Вовсе нет! – с досадой оборвал его Артур. – Просто я не понимаю, как тебе удалось ее спрятать.

– А я вот не расскажу тебе! – развязным голосом ответил Уткен. – Ты же не говоришь, отчего вдруг стал холоден и заносчив, как богатый прощелыга.

– Если она у тебя, то покажи ее, – упрямо настаивал Артур, но Четверка только с обидой махнул рукой и, круто развернувшись на пятках, пошел по доскам обратно в сторону Северного дола. Клипсянин с досадой вздохнул. Разговор с Уткеном на деле оказался неприятнее, чем он себе его представлял в мыслях.

Вечером, вместе с остальными сокамерниками готовясь ко сну и одновременно к побегу, юноша вдруг обнаружил на своей жиденькой подушке красивую золотую цепочку с крупным алым рубином и записку, на которой корявыми буквами в стиле его нового друга было выведено:

«Если она тебе так уж понадобилась – возьми насовсем».