Они сидели рядом на небольшом искусственном пляже и безучастно наблюдали за проплывающими водомерками. Когда мимо юношей проходил медицинский работник, с подозрением косясь в их сторону, они старательно делали вид, будто разговаривают на самые легкомысленные темы. Но стоило только голубому халату скрыться в зарослях, как они склонялись ближе друг к другу и продолжали начатый разговор, изредка прерывающийся весьма эмоциональными восклицаниями Тина.

Лицо мальчика то краснело, то бледнело: наконец-то бедняга узнал всю правду, но увы, она оказалась столь неприятной, что только раз услышав ее, можно было вновь угодить в больницу с психическим расстройством. Много раз юный отпрыск Дорона пытался начать перечить и возмущаться, но Даниел спокойно останавливал его, предлагая сперва выслушать всю историю до конца.

Когда он закончил говорить, Тин сидел сгорбившись, в немом отчаянии обхватив голову обеими руками и покачиваясь из стороны в сторону. А когда несостоявшийся больной поднял взор, то Дан увидел, что в глазах друга стоят слезы. Беднягу колотило от озноба.

– Ах, Дан, все, что ты рассказал… Мой отец… Артур… Я… – Тин не сдержался и зарыдал во весь голос, нарушая тем самым благодатную тишину, установившуюся в больничном парке.

– Знаю, приятель, звучит не очень, но… Тин, скорее вытри слезы, на нас смотрят! – последнюю фразу Даниел прошептал почти в ужасе, хотя тут же овладел собой и принялся с беспечным видом кидать камни в пруд. На них действительно с большим подозрением косился Миррит, неприятный знакомый Тина по палате. Миррит относился к людям, трепетно собиравшим и хранившим в своем сердце всякого рода сплетни. Он любил сравнивать себя с другими, частенько завидовал, но все равно, подобно собаке-ищейке, вынюхивал новые крупицы информации. Если юноша узнавал, что в отделении кто-то перещеголял его в проделках, то непременно начинал придумывать ответные действия.

Как-то раз один из особо изобретательных обитателей больницы Короедникова, юный господин Чинли, задал медперсоналу жару, устроив массовый бойкот. Он придумал запереть двух главных медсестер в одном кабинете, ради чего загодя выкрал от него ключи. Затем повеселевшие пациенты выбежали на улицу и принялись горланить, что еда в местной столовой совершенно их не устраивает. Беспорядок длился около десяти минут, после чего статус-кво был восстановлен, а незадачливых пленниц выпустили на свободу. Но с тех пор Чинли прославился; все стали видеть в нем лидера.

Разумеется, такое положение дел не могло понравиться завистливому Мирриту, которому тут же захотелось совершить проделку, по ловкости и сумасбродности превосходившую массовый бойкот. Юноша утащил у местного садовника ключ от запасной двери на территорию больницы, затем сделал его отпечаток на мыле, после чего вручил кусок со слепком отцу, попросив того изготовить ему нечто подобное. Славный родитель потакал сыну во всем; разумеется, он не отказал ему и в такой малости. Мужчина наивно полагал, что исполнение любого каприза его избалованного отпрыска благоприятно скажется на его последующем выздоровлении.

Так, Миррит стал единственным и неповторимым обладателем ключа от запасной двери. Теперь пройдоха мог преспокойно покинуть свое временное пристанище и так же беспрепятственно вернуться обратно. В принципе, ему и так позволяли встречаться с родителями вне больницы, ибо мальчик на самом деле был не так уж и болен. Но ведь куда интереснее самому нарушить запрет, сделав что-нибудь дерзкое и непременно противоречащее всем правилам, принятым в Короедникова?

В одну памятную ночь Миррит совершил благополучную вылазку на свободу; более того, ловкач купил ребятам винотеля, который они весело распивали до самого утра. А потом врачи недоумевали, что пациенты общего отделения ведут себя странно, равно как недоумевал и садовник, обнаружив под старым орешником целую груду пустых бутылей. Зато Миррит стал звездой. Впрочем, эффект от этой славной проделки уже немного поутих; нужны были новые, куда более дерзкие забавы.

Парень смутно догадывался, что подозрительная парочка закадычных друзей сможет подкинуть ему новые идеи. Поэтому сегодня он намеренно искал Тина, а теперь, увидев его вдвоем с Даниелом, хитро прищурился.

– Эй, сосед, мы тут с Калмом решили предать забвению нашу недавнюю размолвку и позвать тебя с нами купаться. Пошли сейчас? Хотя, как погляжу, новенький занял все твое внимание? – язвительно поинтересовался парень, но тот, к кому было обращено это лестное предложение, не отвечал, а лишь усиленно тер глаза кулаками, пытаясь уничтожить следы недавнего расстройства.

– Да ты, братец, никак пла-а-чешь? – с неподдельным интересом воскликнул Миррит, предвкушая занятную сплетню.

– Песок в глаз попал, – буркнул Тин хриплым голосом. – Никуда я не пойду, проваливайте.

– Да что с тобой, приятель? – протянул дотошный сосед, подойдя ближе. – Тебя как подменили, честное слово. Разве ты был не с нами, когда мы планировали скормить новичку мой тухлый носок? И когда мы…

Миррит не закончил свою возмутительную речь, ибо потерявший терпение Даниел рывком поднялся с места и угрожающе направился в его сторону. Он был на целую голову выше забияки и, несмотря на излишнюю худощавость, довольно хорошо сложен. Язык бы уже не повернулся назвать этого статного молодого человека тщедушным. Очевидно, Миррит подумал о том же самом, ибо опасливо отступил на два шага назад.

– Мои родители – известные во всем Беру ученые, и ботаника – основная их специализация. Ты ведь не хочешь однажды обнаружить в своем чае слабительную траву? – предельно вежливым голосом осведомился Даниел, глядя прямо в глаза задиристому соседу Тина. Миррит действительно искренне не желал подобного исхода; посему ему оставалось лишь злобно сощуриться и поплестись восвояси.

– Ты еще пожалеешь о своем дерзком поведении, ботаник! – буркнул он себе под нос.

Когда Даниел повернулся к Тину, то застал своего друга в той же позе, нервно сжимающего виски обеими руками. Сын Дорона был в отчаянии.

– Дан, ты ведь не веришь, что я мог напакостить тебе? Надеюсь, ты не поверил Мирриту? – преодолевая жгучий стыд, прошептал Тин.

– Кому? Этому злобному столичному снобу? – презрительно рассмеялся Даниел. – Ни за что на свете!

– Ты так изменился, Дан… Я не узнаю тебя прежнего. Ты стал таким уверенным в себе, спокойным…

– Ах нет, Тин. Я все еще жуткий пессимист.

– Думаешь, мы выберемся отсюда? И поможем нашим друзьям?

Даниел загадочно улыбнулся.

– В конце недели в больницу придет моя мама. Под предлогом навестить меня она занесет одежду, чтобы ты смог сменить эту ужасную пижаму. Единственное, я еще не планировал в деталях наш побег.

– Но ведь если мы просто исчезнем из больницы… Ты понимаешь, что меня будут везде искать? Родители сообщат жандармам, а те заявятся в твой гнездим… Страшно даже подумать, что тогда будет!

Лицо Даниела помрачнело.

– Да, если мы убежим вместе, боюсь, меня сочтут главным зачинщиком. Но смотри. Мама оплатила мое пребывание в больнице лишь на две недели. Мне вовсе не обязательно отсюда сбегать, более того, это просто глупо. Я спокойно дождусь окончания лечения, а потом меня заберут родители. Тогда ни одна живая душа не заподозрит, что я как-то связан с твоим исчезновением.

– Не знаю, не знаю. Вон с каким подозрением Миррит пялился на нас. В таком случае, нам стоит видеться реже. И вообще, мне придется вести себя, как раньше. То есть ходить со всеми купаться, а вечером – на салюты.

– Да, ты прав. Я согласен с тобой. Никто не должен догадаться, что мы с тобой близкие друзья.

– Но скажи мне, Дан, как же твои родители вообще согласились на подобную авантюру?

Даниел скромно пожал плечами.

– Наверное, я смог привести вполне разумные доводы. Родители обожают, когда я занудно раскладываю все по полочкам. К тому же они еще не знают о том, что после твоего вызволения мы направимся в Полидексу. Они-то полагают, мы будем мирно продолжать учебу в Троссард-Холле.

– Ты соврал им?

– Просто не рассказал всей правды. Мама и так жутко переживала из-за авантюры с больницей. Но зато она поверила в то, что ты абсолютно здоров!

– А мой отец… Должно быть, ты ненавидишь его?

Даниел нахмурил брови, и на его ясное спокойное лицо легла тень. Юноша вновь очень живо вспомнил унизительное представление, разыгранное Дороном; и хоть судили не его самого, Даниелу представлялось, будто и он вместе с Артуром находился на стуле подсудимых. Когда искренне любишь друга всем сердцем, то не столь сложно представить себя на его месте и разделить с ним не только радости, но еще и тяготы, идущие со счастливыми моментами рука об руку.

– Нет, Тин. Я не ненавижу его. Но… Все-таки очень хорошо, что ты не был тогда с нами на суде.

– Эх, Дан. Когда я думаю обо всем случившемся, меня пробирает дрожь. Как теперь простить отца? В жизни больше не заговорю с ним!

– Дорон искренне любит тебя и желает добра. Просто он не разобрался в ситуации, отчего, увы, ни один из нас не застрахован.

Тин передернул плечами; в глазах его плескалась душевная мука.

– Из-за меня все так получилось! – еле слышно пробормотал он себе под нос. – Артур теперь навсегда потерял возможность обосноваться в Беру! Не говоря уже о том, чтобы искать отца, свободно перемещаться по Королевству! Бедная Диана… Ее я тоже подвел своей дурацкой болезнью. Что теперь делать? Ума не приложу, как все исправить?!

– Да, ситуация скверная, согласен. Но мы попробуем найти Артура и вызволить его из колонии. Правда, пока не знаю, каким образом… Охотники имеют право отлавливать беглецов и даже стрелять по ним из арбалета. Отчего-то меня это не удивляет, особенно после знакомства с Шафран. Но я стараюсь не думать об этом. На каждый день и так довольно своих забот; проблемы надо решать постепенно. Примерный план такой: сперва выберемся из этой «чудесной» больницы. Затем заберем Алана из Той-что-примыкает-к-лесу и отправимся в Полидексу. Уверен, такой пройдоха как он, сможет придумать что-нибудь путное. Главное, не терять времени и все делать быстро.

– А в колонии… Как думаешь, там хорошо обращаются с заключенными? Их исправно кормят? – со страшным беспокойством вопрошал Тин, однако Даниел, увы, не представлял решительно ничего о жизни Артура в Доргейме.

– Не волнуйся, Тин. Ты же его знаешь. Он нигде не пропадет, наш друг. Главное сейчас – организовать твой побег. Я же еще поразмыслю на этот счет, но сперва поговорю с мамой. Скоро она придет навестить меня. Вместе мы придумаем, как выбраться. А до сего момента тебе лучше временно забыть о том, что мы друзья.

– Боюсь, я и так слишком долго забывал об этом, – виноватым голосом проговорил Тин. – Я страшно обиделся на вас и напридумывал себе единорог знает чего. Да еще и моя врачиха мне мозги запудрила; кажется, они у меня за время пребывания в больнице совсем уменьшились. Я даже размышлять не могу, как раньше: сознание путается.

– Не переживай, приятель. Я на тебя не в обиде. Да и никто из нас. Твоей вины в произошедшем нет. Но сейчас послушай меня и веди себя, как раньше. Нам нужно привлекать как можно меньше внимания.

– Я постараюсь, – неуверенно пробормотал Тин, из-под своих ресниц с восхищением наблюдая за Даниелом. Удивительное дело: как может поменяться человек, если однажды сам того захочет! Вечно унылый, сгорбленный, испуганный и робкий, Даниел сейчас столь же не походил на самого себя, сколь обычный дождевой червяк не походит на парящего в небе гордого орла. Казалось, юноша примерил однажды костюм смелого и уверенного человека, да так и остался в нем. Его лицо пылало мужеством и внутренней силой, темные глаза горели воодушевлением, да и вообще он весь выпрямился, расправился, как растение после обильного полива. Тонкие черты его лица, в былые времена казавшиеся излишне мелкими и неприятными, теперь придавали его облику благородства.

– Ты так изменился, – вновь тоскливо повторил Тин, с огорчением думая, что он сам еще пока, увы, далек от идеала. – Куда девалась твоя манера говорить: «Добром это не кончится»?

Даниел приятно рассмеялся, и ласковый смех его тоже как будто стал на порядок выше, увереннее и смелее.

– Я по-прежнему убежден в наихудшем исходе развития событий, однако, кажется, в моем сердце начала маячить вера в то, что даже самое плохое, что с нами происходит, может впоследствии обернуться чем-то хорошим.

Приятели с большой неохотой расстались; в сердцах их зарождалась гнетущая тревога: они боялись, что выдадут себя, попадутся в ловушку, не осуществят задуманное. Тин страшно переживал, что может навлечь беду на славную семью добрых академиков, а Даниел боялся, что другу не удастся убежать. Вдобавок ко всем волнениям честным юношам претила сама мысль о том, что нужно притворяться. Но иного выхода не было.

Тин сделал вид, что вновь водит дружбу с Мирритом и Калмом, хотя каждый раз при взгляде на их самоуверенные выхоленные физиономии у него все переворачивалось внутри от неприязни. И как это он раньше не замечал, что, например, Калму решительно на всех наплевать, даже на родных? И что тот думает только о своей изнеженной персоне, которую ежедневно направляет на завтраки, обеды и ужины с такой важностью и щепетильностью, будто считает себя перстнем короля? А Миррит был столь завистлив и охоч до чужой собственности, что возжелал бы даже болячки соседей, если бы те показались ему хоть сколько-нибудь необычными и привлекательными.

Соседи Тина напоминали злобных шакалов, когда принимались обсуждать новичка. Странное дело, но их с самого начала почему-то очень озаботил Даниел. До встречи с новичком им были абсолютно безразличны вновь прибывшие. Поступающие в больницу, казалось, терялись в эвкалиптовом пару, меняли форму, расплывались; под воздействием лекарств и «мудрых» увещеваний докторов они даже в какой-то степени теряли свою личность, ибо начинали верить в навязанные им врачами постулаты, забывая о собственных ценностях. Больничное сообщество являло собой сборище эгоистов: так пациентов учили, и на то было направлено лечение. И в этом своем эгоизме больные походили друг на друга, как две равные горсти песка: никто ничем не выделялся и не проявлялся.

Однако непохожий на других новичок горел ярким факелом, разгоняя тьму общего отделения. Он действительно отличался от других пациентов. Первое расхождение заключалось в том, что Даниела больше заботила судьба Тина, нежели своя собственная. Он постоянно справлялся о нем, а также пару раз бывал в палате, что не осталось без внимания подозрительного Миррита, не спавшего по ночам после обильной пищи. При этом новичка совершенно не интересовали развлечения, организуемые для пациентов. Он без зазрения совести отсутствовал на вечерних программах, не купался в водоемах, не загорал, бессовестно пропускал совместные посиделки и игры в карты, не обсуждал хорошеньких медсестер, а только бродил в задумчивости по парку, напоминая отшельника.

Второе большое отличие касалось самого поведения Даниела: если все пациенты больницы любили слезно жаловаться друг другу, с наигранным придыханием в голосе рассказывая о своих болячках, переживаниях и депрессиях, то новичок, напротив, был столь самонадеян, уверен в себе, энергичен и бодр, что невольно подвергался сомнению его печальный диагноз. Даниел решительно никому не рассказывал про свою таинственную болезнь, и сам по себе этот вопиющий факт выглядел в глазах Миррита и Калма совсем дико. Всякий любит поговорить о своей персоне; тем более, больница сама располагала к подобного рода беседам.

Словом, учитывая все вышеперечисленное, новичок казался остальным отвратительным сорняком, по ошибке выросшим среди прекрасных роз, или жуком, по глупости перепутавшим кучу навоза с цветами. Иными словами, он был абсолютно здоров, чего не могли ему простить люди, считавшие себя больными. Даниел являлся чем-то инородным, чудным, странным, и немудрено, что многим хотелось поскорее от него избавиться.

Калм и Миррит сговорились, что всеми правдами и неправдами вытравят подозрительного субъекта из отделения психических, которое они не без оснований считали только своим. Заговорщики втянули в эту историю Фреша; Бой же отказался участвовать, сославшись на собственную лень. Оставалось только продумать план атаки. Напрямую унижать новичка было бессмысленно, ибо он, судя по всему, умел за себя постоять. Подкидывать ему в еду червяков – это просто ребячество, недостойное людей, считавших себя серьезными и основательными.

Так что же тогда? Наябедничать на него врачу? Но на каком основании? Миррит предложил пока следить за Даниелом; проницательный юноша понимал, что слабое место новичка как-то связано с Тином. Вероятно, парни были знакомы еще до больницы? Этот факт до поры до времени не предоставлял никаких перспектив для осуществления мести, равно как и поведение самого Тина. Тот, ко всеобщему удивлению, опять сделался прежним: вновь стал игнорировать новичка, продолжил ходить на салюты, да и вообще как будто вернулся в прежнее русло.

В один из дней, под грохот фейерверков наблюдая за красивыми золотыми и красными всполохами в небе, Миррит осторожно поинтересовался у соседа:

– Ты больше не дружишь с новичком, приятель?

– С какой стати? – с некоторой долей презрения в голосе бросил Тин.

– Ну ты вроде даже угрожал нам, обещал отправить в другое отделение… Говорил, что он твой лучший друг. Кстати, как давно ты его знаешь?

– Поговорить больше не о чем? – скрывая досаду, хмыкнул Тин, с восхищением наблюдая за особенно красивыми всполохами. Салюты на дереве – зрелище отменное! Ради этого, пожалуй, стоило попасть в Ласточкино графство.

– Да нет, просто ты нас здорово разволновал, дружище, – с притворной заботой вымолвил Миррит, с жадностью вглядываясь в непроницаемое лицо своего загадочного соседа по палате. Парень не отдавал себе отчета, но он уже начал завидовать Тину – ведь у того имелась какая-то своя тайна, связанная с новичком. А у него, Миррита, нет ничего, кроме депрессий и головной боли. Ах, как истово хотелось узнать правду! От праздного времяпрепровождения и безделья человек поневоле начинает увлекаться жизнью других. И Миррит многое бы отдал за то, чтобы пронюхать хоть что-то про таинственную парочку.

Впрочем, на следующий же день его мечты начали осуществляться. Пока Тин общался со своей докторшей, Калм с важным видом прохаживался по палате, со значением потрясая в воздухе свернутой газетенкой.

– Отец принес, чтобы я был в курсе, – изрек он, немного покровительственно взглянув на Миррита. Того же взбесило высокомерие приятеля.

– Что там у тебя?

– Древесные ведомости.

– Там то, о чем я думаю?

– Еще даже лучше. Ни за что не поверишь!

– Дай почитать, а?

Калм противно улыбнулся.

– Не-а. Иди-ка ты лучше… к врачу. А то сейчас вернется наш дражайший Тиннарий, а ты так и не узнаешь его маленький секрет.

Миррит со страстной мольбой взглянул на приятеля.

– Ну не будь жадюгой! Хочешь, я дам тебе взамен десять венгериков?

– На кой короед они мне сдались? У меня своего добра навалом.

– Ну хочешь, поддамся тебе вечером в карты?

– Пф-ф.

– Нагрублю врачихе? Не пойду сегодня ужинать! Навсегда забуду про фирменные пирожки с голубиной печенью! Ну чего, скажи, чего ты хочешь, мерзавец?

– Будешь моим рабом целый день. И станешь выполнять все мои прихоти – подать, принести, унести.

– У нас вроде медперсонал есть для этих целей.

– Да, но им-то платят. А ты будешь бесплатно унижаться.

Миррит скривился от непреодолимого отвращения, но все же пробормотал сквозь зубы:

– Хорошо, идет, давай сюда газету!

Калм небрежно кинул ему на кровать желаемое, и Миррит вцепился в предмет, как стервятник в свою жертву.

Новость оказалась даже слишком хорошей. Даниел и Тин – два печально известных студента Троссард-Холла, однажды сбежавшие из школы! Последователи какого-то сумасшедшего бродяги из Клипса, вздумавшего ограбить и убить папашу одного из своих друзей!

– Ты только посмотри на это! – с удовольствием воскликнул Миррит, водя наслюнявленным пальцем по печатному изданию. – Читаю: «Юный отпрыск блистательных академиков Даниел Фук сразу после объявления приговора вероломно нападает на бывшего друга… Путешествие, увы, не пошло незадачливому студенту на пользу. Остается только гадать – примет ли Доргейм-штрассе еще одного студента Троссард-Холла, ибо совершенно очевидно, что злодеям не место в столице!» Вот почему новичка положили в больницу! У него, видно, совсем крыша поехала! Напал на бывшего приятеля…

Калм пожал плечами и резонно заметил:

– Не находишь только, что он совсем не походит на больного?

Миррит вскочил с места и принялся беспокойно ходить по палате. Дело принимало интересный оборот, а он страсть как обожал всякого рода сплетни и грязные истории.

– Ты прав, поганец не очень-то похож на больного. С другой стороны, только психически нездоровый человек, по-моему, решится оставить самую престижную школу Королевства! И главное, зачем? Чтобы помочь какому-то клипсянскому выродку!

– Ты просто не любишь провинциалов. Между тем, мы не знаем, какие именно причины побудили…

– Я ненавижу дерзких выскочек из деревень, думающих, что стоит им приехать в столицу, как все гнездимы тут же откроют перед ними свои двери! И я действительно считаю, что новичок с нашим замечательным соседом должны поплатиться за дружбу с проходимцем!

Калм язвительно усмехнулся.

– Справедливое возмездие – пусть так. Как только ты планируешь это провернуть?

Его приятель злобно ощерился, напоминая голодную гиену.

– Страшная кара обрушится на их головы! Главное – видеть цель, а инструмент для ее осуществления сам отыщется.

Прошла еще одна бесконечно длинная неделя. И вот на территории больницы появилась новая посетительница – миловидная женщина, весьма похожая на учительницу. Приход ее не остался без внимания: главный врач принялся льстиво уговаривать ученую даму оставить сына в больнице еще на пару неделек в целях профилактики, медсестры попытались усадить ее в гамак и напоить крепким чаем, настоянном на древесной коре, а злобный Миррит, одержимый сумасбродной идеей досадить новичку, крутился поблизости, как голодный волк. Плазмодия Фук, однако, с очаровательной легкостью отворотила всех от себя: врачу она с улыбкой пожелала в целях профилактики заниматься больше больными, а не посетителями; медсестрам посоветовала самим угоститься чарующим напитком, а Миррита она властным взмахом руки отправила за Даниелом.

– Не стойте на месте, мальчик, позовите же скорее моего Дани, – вежливо и строго попросила она, поправив вечно спадающие с переносицы очки.

– Я вам не слуга, – себе под нос буркнул столичный франт, отправившись все же на поиски проклятого новичка, будь он трижды неладен.

– Там твоя родительница пришла, – сказал он, изменив выражение лица на доброжелательное сразу же, как увидел того, кого искал. Ему пришла в голову мысль, что новичок захочет познакомить его с матерью, и он тем самым будет наблюдать за их общением на совершенно законных основаниях.

Даниел сперва с подозрением покосился на льстиво улыбающегося гонца, но затем весело произнес:

– Отлично, спасибо!

– Не за что, – умильно ответил Миррит, преданно следуя за Даниелом, как собачка на привязи. Сын академиков вновь смерил дотошного парня удивленным взглядом, но ничего не сказал.

В зале ожидания в нетерпении переминалась с ноги на ногу его мать, опасливо принюхиваясь к эвкалиптовому испарению. Но заметив только дражайшего сына, она улыбнулась во всю ширину рта и раскрыла объятия:

– Дани! Как я рада тебя видеть!

– Я тоже, ма, – смущенно улыбаясь, проговорил счастливый Даниел, краем глаза продолжая следить за навязчивым соседом Тина. И чего он к нему прицепился, в самом деле?

Между тем, Миррит, увидев, что никто не собирается его представлять, принялся беспокойно наматывать круги вокруг гамака, куда присели сын с матерью, и с напряжением прислушиваться к их словам. Ему все хотелось выяснить что-нибудь скабрезное, пошлое, скандальное, что разом бы испортило жизнь мерзкому новичку. Но как ни напрягал он слух, ничего занятного выяснить так и не удавалось. Обычная болтовня матери и сына: кудахтанье наседки перемежалось сдержанными и весьма осторожными репликами Даниела.

Затем они встали, решив прогуляться по больничному парку. Миррит чрезвычайно оживился, ибо предвидел, что те захотят уединиться и обсудить какие-нибудь возмутительные секреты. Впрочем, парень не мог слишком уж выдавать себя; ему приходилось петлять далеко позади, подобно заправскому шпиону скрываясь за аккуратно постриженными туями. Но вот мать и сын остановились под раскидистой липой: отличное место для тайных разъяснений. Миррит, приблизившись, в предвкушении замер, боясь даже вдохнуть; ему казалось, что он непременно выдаст свое присутствие, однако двое беспечно ворковали в сени дерева, не особенно обращая внимания на окружающую их обстановку.

– Ты уже с кем-нибудь подружился, Дани? – с ласковым беспокойством спрашивала Плазмодия Фук.

– Ах, не знаю, мама… Почти ни с кем. Все какие-то странные, может, из-за своих недугов.

Миррит осторожно втянул носом воздух; он уже так долго сдерживался, что мог бы, наверное, ненароком и задохнуться, но крайнее любопытство и страх, что его обнаружат, были сильнее даже самых естественных для всех людей желаний. Юноша обратился в слух и, как ему казалось, тело его приняло форму огромного уха, нетерпеливо ожидающего скандальной информации.

– Разве ты не общаешься с Тином?

– Нет, мама, судя по всему, он не очень-то рад меня видеть.

– Бедняжка! Тебе, наверное, одиноко? Так давай я немедленно заберу тебя отсюда, вижу, ты и так выглядишь здоровым и отдохнувшим.

– Да ладно, ма, все не так уж и плохо. Есть тут один парень, с которым я бы искренне хотел подружиться. Он мне кажется самым нормальным и разумным, правда, он даже не из моей палаты. Кажется, он склонен к наукам, как и я.

Миррит от жгучего любопытства вытянул шею, уподобляясь гусю на скотном дворе. Вот тебе и новости! С кем это желает сойтись одичавший новичок? По его поведению вообще не скажешь, что он желает общаться с другими ребятами.

– И кто же этот прелестный мальчик?

Действительно, кто бы мог быть этим загадочным объектом симпатий новичка?! Еще и любитель учиться! Пожалуй, из всех обитателей общего отделения не сыскался бы ни один человек, хоть сколько-нибудь заинтересованный науками. Да, они все были в той или иной степени больны, но все же не так серьезно.

– Его зовут Миррит, – скромно ответил Даниел, а тот, чье имя только что было произнесено, потрясенно замер, ошеломленный.

Плазмодия кивнула головой.

– Ну так подружись с ним. Уверена, такой интересный и знающий человек, как ты, сможет увлечь любого. Заговори с ним об особенностях крапивы двудомной или о таксономии подорожника.

Даниел смущенно улыбнулся. Мать и сын продолжили разговаривать на какие-то отвлеченные и совершенно незанимательные темы, касающиеся растений, а Миррит все никак не мог прийти в себя от удивления. Значит, это его считают самым разумным, смышленым и именно с ним хотят подружиться! Невероятно! Не то чтобы Миррит совсем сомневался в способностях своего разума, но все же никогда и не переоценивал его скромные возможности. А тут заявили, что он интересуется науками – просто восхитительно! И это при том, что единственная материя (кстати, весьма далекая от научной), целиком и полностью занимавшая Миррита, касалась того, как бы получше досадить новичку и навсегда изгнать его из отделения психических!

Парень гордо расправил плечи: он сразу почувствовал себя на порядок выше, и главное – смышленее любого постояльца больницы. Еще немного послушав разговор, Миррит отошел в сторону, желая размять ноги. От нудных перечислений всевозможных характеристик растений его болезнь, казалось, начала прогрессировать с удвоенной силой. Лучше бы он пошел с Калмом купаться. С другой стороны, тогда он не узнал бы ничего дельного о своей персоне. И, судя по всему, лучшая тактика в его случае – немедленное сближение с врагом, дабы выяснить про него как можно больше. На том порешил про себя довольный Миррит, отправившись все же на пляж.

После купаний и водных развлечений юноше заметно полегчало, ибо голова его наконец избавилась от всего, связанного с растительным миром. Тогда он решил отыскать Даниела, чтобы перейти к операции, которую он про себя окрестил «сближением».

Новичок в полном одиночестве сидел в саду под разлапистым тиковым деревом и, очевидно, грустил, либо же предавался своим замысловатым крапивным размышлениям.

– Привет! – крикнул ему Миррит, бесцеремонно прервав его медитативное настроение. Даниел поднял голову и робко улыбнулся, что сразу же ужасно понравилось соседу Тина. Он подошел к нему и с покровительственным видом спросил:

– Почему ты сидишь тут один? Почему не пошел на пляж вместе со всеми?

– Честно говоря, я думал, что мне здесь не особенно-то и рады, – с затаенной грустью промолвил новичок, а лицо его, приобретшее расстроенное выражение, сделалось очень похожим на лицо прежнего Даниела – вечно недовольного своей судьбой.

«Да, тебе не рады, дурень, но я тебе об этом не скажу», – с неким злорадством подумал про себя Миррит, а вслух сказал:

– Брось, просто здесь каждый сам за себя. Мы общаемся друг с другом, когда нам этого хочется, и, напротив, если кто-нибудь начинает надоедать – стараемся избегать такого человека. Душевное равновесие каждого и есть для нас самая большая ценность. Я, например, сегодня с удовольствием пообщался бы с тобой. Разумеется, тебе не стоит рассчитывать на что-то большее. К вечеру, скорее всего, мой интерес пройдет, и я продолжу игнорировать тебя.

Даниел скользнул печальным взором по лицу Миррита.

– Жаль, – расстроенно пробормотал он. – Теперь мне особенно нужна поддержка друга.

– Ну, сегодня ты можешь на меня рассчитывать, как на самого себя, – для виду подумав, снисходительно заявил Миррит. Его собеседник слабо улыбнулся.

– Я ни с кем не могу поделиться своей историей, даже с врачами. Увы, мне совсем некому довериться.

– В чем дело, приятель? Ты так сильно болен? Можешь рассказать мне про свои болячки, я не против. Я тоже поделюсь с тобой своим диагнозом. Потом сравним и решим, чей хуже.

Даниел покачал головой.

– Ах, нет. Дело вовсе не во мне. Я уже почти здоров. Но вот один человек очень меня беспокоит…

– Да кто же? – жадно воскликнул Миррит, не в силах подавить возникший в его сердце алчный интерес узнать что-нибудь необычное.

– Твой сосед.

– Калм?

– Ах, если бы он.

– Тин, что ли?

– Ты сам назвал его.

– Так значит, это Тиннарий серьезно болен?

Даниел, не отвечая, тяжело и прерывисто вздохнул.

– А ты-то сам откуда знаешь про его болезнь?

– Я все про него знаю. Мы с ним близкие друзья еще со школы. Ты, может, не слышал – мы были учениками Троссард-Холла, а потом вместе бросили учебу и отправились в путешествие.

– Не слыхал такого, – с легкостью соврал Миррит и, округлив глаза, добавил: – Бросили учебу! По собственной воле? Невероятно. Но зачем?

– Посмотреть мир, определиться с дальнейшей судьбой, найти друзей…

Для Миррита вышеуказанные причины явно не были достаточными для того, чтобы уходить из самого престижного учебного заведения Королевства, поэтому он немного помолчал, не понимая вполне, как комментировать слова Даниела, в чьей психической нестабильности он сейчас явно не сомневался.

– Я раньше мечтал учиться в Троссард-Холле, однако у меня слишком болезненный организм, боюсь, он не выдержит стрессов и нагрузок. Но, позволь, чем же болен Тиннарий?

Даниел как-то по-особенному взглянул на любопытного собеседника.

– А ты разве не заметил?

Миррит озадаченно покачал головой.

– Не знаю, стоит ли говорить об этом…

– Конечно, облегчи душу, расскажи, я смогу дать тебе разумный совет.

– Я не совсем уверен, что ты… Словом, это скорее я дам тебе нужный совет.

Миррит так заинтересовался, что сел к Даниелу вплотную, чуть не столкнув того со скамьи.

– Я весь внимание, – важно провозгласил он.

– Что ж, если настаиваешь, то я, пожалуй, расскажу. Я и так хотел рассказать, ведь от моих слов зависит жизнь многих людей. Дело в том, что у Тина серьезная болезнь, раздвоение личности или, если по-научному, диссоциативное расстройство идентичности. Ты разве не заметил, что сначала он не общался со мной, даже избегал и боялся, затем, напротив, воспылал дружескими чувствами. А теперь мы опять чужие, и при виде меня он готов залезть в кусты, только чтобы не пересекаться со мной на дороге! Разве тебе не показалось это подозрительным?

– Гм, – задумчиво протянул Миррит. – Да, это было довольно странно. Но мы все часто так делаем, я уже говорил тебе. Сегодня я дружу с одним, завтра с другим. Нам это кажется вполне нормальным. Тем более что общаться все время с одним человеком довольно скучно. Но неужели у него и впрямь такой страшный диагноз?

– Да, увы. Когда мы вместе собирались в путешествие, никто не мог даже вообразить, насколько опасной может стать затея брать его с собой! Понимаешь, в нем как бы живут две личности. Одна из них – та, что ты уже знаешь. Дружелюбный общительный парень, веселый и никогда не унывающий. Но вот вторая… – Даниел подавленно замолчал, а Миррит от крайнего любопытства вытянул шею, желая, чтобы тот поскорее все ему выложил. И ведь догадывался же он, что во всей этой истории кроется нечто необычное! Но, пожалуй, он не смел даже надеяться, что разгадка окажется столь волнительной и интересной!

– Скорее расскажи про эту вторую личность!

– Не могу, прости. Это слишком тяжело. Ведь я видел его в таком состоянии, в котором даже его собственные родители не видели. Представь, каково это, когда твой лучший друг пытается лишить тебя жизни…

– Тин пытался убить тебя?!

– Если бы только меня… Может, тебе неизвестно, но раньше его держали в другой палате, изолированно от всех. Но в какой-то момент к нему подселили соседей… Не знаю даже, живы ли они теперь, но изуродованы на всю жизнь – это точно. Тина вновь стали держать одного, однако его отец… Понимаешь, он весьма влиятельный человек. Дорон не хотел, чтобы сын жил один в палате. Мне известно, что он заплатил огромную сумму, чтобы только Тина перевели в общее отделение и держали вместе со всеми, как абсолютно нормального человека! Он считает, что именно так его сын сможет поправиться и вернуться к прежней жизни. Но я-то знаю, что возврата уже нет, увы, он слишком запустил свою болезнь.

Миррит внутренне похолодел. Одно дело находиться в палате с добродушным, немного легкомысленным и совершенно безобидным парнем, и совсем другое – с параноидальным типом, который, оказывается, весьма опасен для общества!

– Как это вообще возможно? – живо воскликнул он, заметно обеспокоившись. Нет, если бы Тин проживал в палате Боя и Фреша, ему бы не пришло в голову возмущаться. Но проблема как раз-таки состояла в том, что ненормальный все это время преспокойно соседствовал с ним, и даже койки у них находились рядом! А его собственная жизнь, между тем, всякий раз подвергалась страшной опасности!

– Поэтому мне грустно, Миррит. Я как никто другой знаю повадки и наклонности своего друга. И очень боюсь, как бы он в ближайшем будущем не натворил дел.

– Так надо обо всем рассказать врачам! Они должны изолировать его от других людей, раз он так опасен.

– Я же сказал тебе, что врачи куплены. Никто не хочет спорить с влиятельным государственным служащим, тем более если он с лихвой оплачивает любой свой каприз. Поверь, лекари в курсе всего. Они наблюдают за ним, дают удвоенные дозы успокоительного. Впервые встретившись с ним в стенах больницы, я даже было подумал, что бедняге становится лучше. Но нет, увы, я ошибся, это лишь затишье перед грозой. Я уже заметил некоторые опасные признаки, которые говорят о том, что он готов прибегнуть к своему второму «я».

– В таком случае я хочу, чтобы меня немедленно перевели в другую палату! Я не намерен и дальше рисковать своей жизнью! – в панике произнес Миррит, которому вдруг подумалось, что его нездоровый интерес к странным новичкам может привести к весьма печальным последствиям.

– На это нужно время. Все палаты заняты, насколько мне известно. Между тем, я знаю: уже сегодня у него начнется кризис, более того, я в этом абсолютно убежден.

– А что он может нам сделать?

– Знаю лишь, что в состоянии расстройства он становится чрезвычайно силен. Меня Тин однажды чуть не придушил подушкой во сне… Хорошо, что я был не один. Вчетвером мы едва смогли справиться с ним. А еще у него появляется навязчивая идея – он хочет сбежать ото всех подальше. И горе тому, кто окажется на его пути! Удивляюсь, как он еще не предпринимал попыток сбежать из больницы!

– Да ведь это и невозможно, – тихо пробормотал Миррит, подумав вдруг о том, что лучше было бы для них всех, если бы больной сбежал. Тогда у него будет время переселиться в другую палату, либо же вообще он попросит отца забрать его из больницы. Длительное пребывание с психическими больными, кажется, влияло на него неблагоприятным образом. И зачем только он слезно уговаривал отца оставить его в Короедникова подольше? Впрочем, тогда его действиями руководила лень и нежелание что-то делать; порою проще прикинуться больным, и под этим «замечательным» предлогом продолжать бездельничать. С больных-то ведь и спрос небольшой. Правда, сейчас его дурацкое притворство сыграло против него самого.

– Главное, пережить сегодняшнюю ночь, – противно-успокаивающим тоном проговорил Даниел. – Криз минует, и все станет, как прежде, вот увидишь. Если сегодня Тин никого не придушит, значит, он идет на поправку.

Миррит невольно вздрогнул. Он, разумеется, не разделял спокойствия новичка, ибо вовсе не хотел быть придушенным во время сна. Однако что же предпринять? Выкрасть у медсестер снотворное и подсыпать Тину в еду? Но кабинеты с лекарствами уже закрыты, следовательно, у него не имелось подобной возможности. Немедленно попроситься в другую палату? Но с какой стати? Что он вдруг начал панически бояться своего соседа? В этом случае все отделение поднимет его на смех, а он весьма дорожил своей репутацией. Оставалось только надеяться, что слова Даниела преувеличены, и врачи все-таки держат ситуацию под контролем. Миррит не верил в то, чтобы столь опасного больного могли со спокойной совестью перевести в общее отделение.

«Скорее всего, новичок привирает, чтобы казаться в моих глазах интереснее. Либо же сам не в себе», – успокаивал себя Миррит вечером, покуда нехотя возвращался в свою палату после очередного вечернего представления. Не отдавая себе отчета в том, он намеренно замедлял свой шаг, преодолевая расстояние от пруда до больницы со скоростью улитки. Наверное, со стороны он выглядел совсем больным.

Когда юноша вошел к себе, тут уже зловеще горели ночники с живыми светлячками, а Калм беспечно дрых, раскинув свои длинные несуразные ноги в разные стороны. С подбородка у него капала слюна.

Кровать опасного больного пустовала; кстати, и на салютах Тина не было. Миррит, хмыкнув для храбрости, растянулся на своем белоснежно чистом матрасе. Этак можно и новую болезнь себе надумать. Лучше всего лечь спать, ведь утром все страхи обычно начинают выглядеть смешными и безобидными. Так убеждал себя незадачливый любитель сплетен, однако все его мысленные успокоения разом улетучились, когда в палату вошел сам возмутитель спокойствия. Сквозь полуопущенные ресницы Миррит с напряжением наблюдал за пришельцем. Вроде на первый взгляд не было ничего, вызывающего подозрения.

Однако вот Тин бухнулся на свою постель и принялся беспокойно ворочаться. И ладно бы злосчастный сосед повернулся один-два раза; но он крутился на простыни подобно волчку. Бедный Миррит почувствовал, как у него струится пот по лбу.

«Чтоб его короеды сгрызли!» – со злобным отчаянием подумалось ему. В палате было довольно темно, ибо светляки не давали необходимого для комнаты освещения. И в загадочных отблесках ночников, в этом тихом завывании ветра за окном, в беспокойном скрипе кровати проявлялся весь ужас. Внезапно Тин вскочил со своего места и принялся нервно ходить, меряя своими широкими шагами палату. Миррит чуть не взвыл от страха, когда тот приблизился к нему. Испуганный до смерти юноша уже намеревался открыть рот, чтобы закричать, когда Тин, совершенно спокойно и даже хладнокровно заявил:

– Если закричишь – убью тебя в два счета.

Миррит испуганно завернулся в свое одеяло, надеясь, что тонкая преграда спасет его от полоумного соседа.

– Уйди, уходи, иди спать! – слабым голосом прошептал он. Но Тин лишь осклабился в злобной ухмылке.

– По всему отделению ходит слух, что ты ключник.

– Что?

– Ты отдашь мне ключ от запасной двери немедленно. Иначе я убью тебя. Как проделал это с Дигитом, Правсом, Левитом, Чиннерси....

– Да-да, я дам то, что ты просишь, только замолчи! Не хочу это все слышать! – в отчаянии простонал Миррит и, быстро отогнув край матраса, достал новенький блестящий ключ. Тин без слов вырвал его из рук дрожащего Миррита и, подобно бесплотному духу, растворился в темноте.

«Не позвать ли врачей?» – мелькнула рациональная мысль в голове у Миррита, но он тут же отбросил эту идею. Вдруг полоумного опять вернут к ним в палату? А он не желал ни секунды более находиться рядом с этим серийным убийцей. Рядом громко всхрапнул Калм, и Миррит вздрогнул, чуть не упав с постели. А вдруг и Калм не такой уж нормальный, как может показаться с первого взгляда? А что если они тут все в этом отделении сумасшедшие? Миррит подумал, что завтра же сообщит отцу, что чувствует себя превосходно и хочет вернуться домой. Тем более что скоро должна начаться учеба. Лучше уж он немного потрудится среди нормальных людей, чем побездельничает еще хоть один день с полоумными психами.

Пока юноша предавался столь полезным для него размышлениям, Тин во всю прыть мчался по садовым дорожкам, надеясь, что шуршание гравия не выдаст его с потрохами. Ах, как это все было волнительно! Он до конца не был уверен в успехе, а особенно в тот момент, когда Даниел с абсолютно серьезным лицом выложил ему свою сумасбродную идею реализации побега. Тину до сих пор не верилось, что Дан сам придумал все это. Скорее Артур был бы способен на нечто подобное, но никак не безынициативный мальчик, который ранее всегда предпочитал все делать по слову других.

Ребята сперва никак не могли придумать ничего путного, ведь дотошный Миррит следил за каждым их шагом. Как можно было осуществить побег в таких трудных условиях? С другой стороны, надо было представить все так, чтобы никто ни в коем случае не заподозрил Даниела. Тин не хотел подводить семью добрых академиков, которые не только искренне поверили каждому слову сына, но еще и согласились поддержать заговорщиков в подобной сумасбродной авантюре.

Обо всем об этом юноша думал, пока бежал к заветной двери в конце больничного парка. Ночью следили только за главным входом; по крайней мере, юноша очень на это рассчитывал. Однако каким же было его разочарование, когда он увидел толстого охранника в больничном халате, сидевшего на длинной скамье прямо напротив выхода! Что же делать, как теперь пробраться? Незадачливый беглец чуть не застонал от отчаяния. Ведь до сего момента удача была на его стороне. А что теперь, неужели возвращаться обратно в палату? Нет, он и так слишком долго пробыл в больнице, будучи при том абсолютно здоровым, с него хватит.

Впрочем, приглядевшись внимательнее, юноша увидел, что бравый страж задремал на своем посту. Он согнулся в три погибели, опустив громоздкую голову в белом чепчике на руки, рискуя свалиться со скамьи. Тин крадучись подошел к двери. Руки его дрожали, покуда он проворачивал ключ в замочной скважине. Сочный храп со стороны охранника заставлял его буквально трястись от страха. Но вот спасительная дверь открылась, и беглец бесшумно выскользнул на свободу. Ошалев от радости и одновременно страха, Тин, будто вспугнутый заяц, кинулся прочь от больницы, петляя по благоустроенным улицам Ласточкиного графства. Наверное, он бы еще долго так бежал, совершенно ошалев от опьяняющего чувства свободы. Но одно происшествие все же заставило его остановиться и поразмыслить над произошедшим.

Некий пожилой господин, от старости позабывший месторасположение своего гнездима, так испугался, увидев Тина, что, отбросив в сторону трость, кинулся прочь куда-то в подворотню. Юноша же остановился, недоумевая от того, что могло столь сильно напугать почтенного старца. Впрочем, он почти сразу все понял.

– Дуралей! Вот кто я! – вслух с отчаянием воскликнул мальчик. Дело в том, что он вспомнил, что по-прежнему находится в пижаме, а его новенький костюмчик, который ему передала Плазмодия Фук, благополучно дожидается хозяина в больничной палате. Испортить все дело одним досадным промахом – как он мог! Подвести Даниела, родителей, Артура, Диану, да что там говорить – всех! Разве сможет он теперь в одной пижаме спуститься с дерева? И пусть даже у него лежит в кармане пропуск в нижнее графство на имя Даниела Фука, что с того? Ведь лежит-то он в кармане пижамы, этого позорного одеяния, которое выдаст его с головой!

Бедный юноша прислонился спиной к какому-то роскошному гнездиму, а плечи его начали подрагивать в такт рыданиям. Все пропало, его вернут в больницу!