По мере того как проходили дни, он все больше задумывался над тем странным фактом, что его не навещают. Конечно, несправедливо говорить, что совсем никто к нему не приходил. Родители, сестры, тетушки – те появлялись в его палате с раздражающей частотой. И сами эти посещения оказывались весьма мучительны, ибо вся его родня вдруг стала вести себя так, будто он скоро отойдет в мир иной. Отец разговаривал исключительно на пониженных тонах, иногда даже шепотом, из-за чего приходилось все время переспрашивать, дабы разобрать хоть слово. Помимо этого, родитель приобрел дурацкую привычку пригибаться на коленях, напоминая своим видом испуганную старую собаку, которая полагает, что за ненадобностью ее хотят пристрелить.

Сестры вообще предпочитали с ним не разговаривать; только вежливо справлялись о самочувствии и тут же поспешно уходили, словно больше их ничего не интересовало. Зато тетушка Ритулия, будучи страстной охотницей до слезных мелодрам, полюбила подолгу сидеть на его постели и смотреть на него столь трагическим взглядом, что бедный Тин потом часами мучился в догадках – то ли у печальной родственницы все так плохо, то ли у него самого дела идут не очень.

Близкие вдруг резко переменились к нему, сделались такими чужими, неродными, что бедный юноша терзался от мысли: нет ли в том его собственной вины? Тин решительно ничего не понимал. Да, он сильно отравился в дороге, долго болел, страдал лихорадкой, однако теперь юноша чувствовал себя прекрасно. Почему же его по-прежнему держат в больнице и пичкают лекарствами, от которых все время хочется спать? Но самое главное, почему его не навещают друзья? Люди, которых он более всего мечтал увидеть, лежа на своей раздражающе белой и безукоризненно чистой постели. Неужели про него забыли?

Но нет, такого быть не могло! Артур скорее забыл бы про самого себя, нежели про своего лучшего друга. Так в чем же дело? Тин уже не раз спрашивал отца, однако тот всегда очень чудно реагировал на подобные, вполне естественные вопросы – как-то странно сжимался, пригибался на ногах, бледнел и начинал отнекиваться. В те моменты голос его становился ниже на несколько октав, звуча как ненастроенный инструмент, а потом родитель и вовсе испуганно замокал. Тин терялся в догадках, мучился, умолял его рассказать, что происходит, однако когда сын бывал слишком настойчив, Дорон просто выходил из палаты, не желая ничего объяснять.

Во всем этом присутствовала какая-то неразрешимая загадка, тайна, над которой Тин уже немало поломал себе голову. Мальчик совершенно не помнил тот переполох, который он учинил в своем гнездиме в день возвращения. Предался забвению и коварный Тахир Кремлек, чье имя до смерти напугало Дорона. Лишь совместное путешествие с друзьями до Тимпатру светило в голове Тина подобно солнцу; мальчик помнил малейшие детали, вплоть до пеммикана, которым он кормил своих спутников. Благородный образ Артура, светлый – Даниела, чуть более смазанный – Тода, прекрасный – Дианы, геройский – Инка, преданный – Рикки, страстный – Кирима и Тиллиты – все участники их совместной экспедиции очень ярко проявлялись в сознании юноши, покуда он в полном одиночестве скучал в палате до того момента, как медсестра не вколет ему очередное лекарство.

Но вот возвращения домой, Тин, увы, совсем не помнил. Будто кто-то специально удалил эту информацию из его головы, посчитав ее ненужной. Именно из-за этого пробела в памяти юноша мучался более всего. Сперва он надеялся, что друзья придут и разъяснят ему всю ситуацию, однако чем больше проходило времени, тем меньше становилась его надежда, покуда и она и не истлела, как уголек в потухшем костре.

Впрочем, вскоре статичное положение его наконец изменилось. Об этом Тин догадался сразу же, как увидел своего лечащего врача. Тот редко бывал у пациентов в силу великой занятости, но сегодня решил лично почтить Тина своим присутствием. Блистательный доктор ворвался к нему в палату, как легкий оюньский ветер – стремительно и беспечно. Лицо его не теряло благожелательности; оно было добрым, успокаивающим, внушающим надежду. Он энергично и живо двигался, на ходу помогая себе руками, которые, словно парочка крупных альбатросов, парили в белых накрахмаленных рукавах.

– А! Вот и наш мальчик! – живо воскликнул господин Буквоедов столь веселым и довольным голосом, будто, направляясь в его палату, он ожидал увидеть мертвеца, а вместо этого застал перед собой живого человека, что и привело его в такое радостное расположение духа. – Как вы себя чувствуете?

– Да я, собственно… – начал было Тин, желая сказать, что он в полном порядке и ему уже не терпится пойти домой. Но врач замахал руками, не давая юноше возможности договорить.

– Не стоит, не стоит. Я и так вижу, что дела у нас идут отлично! Превосходно! Да-с!

– А когда я смогу…

– Сегодня же! Немедленно!

– Вот как? – ужасно обрадовался Тин, наивно полагая, что его, наконец, выпускают на волю.

– Да, да! Именно так. Вставайте же! Собирайтесь! Только переоденьтесь в чистую пижамку, а затем прошу идти за мной.

При неделикатном упоминании столь интимной разновидности домашней одежды юноша смутился и покраснел; помимо прочего, Тин решительно не понимал, как он выйдет из больницы в одной лишь пижаме. Это же просто неприлично, в конце концов! Но врач продолжал смотреть на него, улыбаясь так, будто кто-то невидимый тянул с двух сторон за уголки его губ, отчего они так ненормально раздвигались. Под пристальным взглядом славного доктора Тин послушно переоделся, дважды неуклюже запутавшись в своей незамысловатой одежде. Он редко бунтовал и в целом привык слушаться старших, поэтому ему даже не пришло в голову возмутиться или начать задавать вопросы. Однако, когда с переодеванием было покончено, он робко взглянул на доктора:

– Так я могу идти к своим друзьям?

– Конечно, разумеется! – заверил его господин Буквоедов. – Ручаюсь, в общем отделении вы сразу же найдете себе много друзей. Там сейчас проживают десять славных юношей вашего возраста и одна прекрасная дама; надеюсь, присутствие женского пола вас не смутит, не так ли? – при этом врач весело подмигнул, сопровождая свои слова такой дерзкой шаловливой улыбкой, что Тин просто не мог поступить иначе, кроме как глуповато улыбнуться в ответ.

– Вам там понравится, – с убеждением говорил врач, подталкивая упирающегося Тина к выходу из палаты. – Еда, достойная лучшего беруанского курорта Вороньего графства, постоянный уход. К вам даже приставят специального мальчика, который будет чесать вам пятки – как вам такое, а?

– Постойте! – резко остановился Тин, только сейчас начиная кое о чем догадываться. – Разве мне нельзя вернуться домой?

– Как нельзя? Что же это у нас, тюрьма какая? Вы за кого меня принимаете, юный проказник? Уж не за надзирателя ли тюремного?

– Нет-нет, но я просто…

– Отдохнете на нашем курорте, а после и домой выпишетесь. Куда нам торопиться?

Тин в отчаянии замолчал. Он-то как раз торопился, но врача было не переспорить. Всю дорогу тот в красках расписывал преимущества больницы Короедникова, сопровождая реальные факты такими фантастическими описаниями, что на секундочку Тин засомневался в абсолютной нормальности прославленного доктора.

Заведя юношу в огромный зал с панорамными круглыми окнами, на которых, кстати, отчего-то имелись решетки, врач стремительно ушел, продолжая своим видом, белой одеждой, фигурой и плавностью движений напоминать огромную белую птицу, отчего-то перепутавшую больницу для людей с ветеринарной лечебницей. Тин растерянно замер, оглядываясь. Повсюду витали клубы пара – работали какие-то ингаляторы, распространявшие эвкалиптовые ароматы, а многочисленные пальмовые опахала в умелых руках разгоняли дымные облака по помещению. Из этой дымки выступали разнообразные фигуры людей, которые, казалось, тоже не ходили, а парили по просторному залу, очевидно, не совсем понимая, в каком месте им стоит приземлиться.

Здесь было много обладателей пижамок, но, помимо них, просматривались также и счастливые владельцы медицинских халатов и белых туфлей с загнутыми носами на низком каблучке. Пока новичок раздумывал над своим удручающим положением, к нему подскочила, а вернее будет сказать – подлетела порхающая дама в белом халате.

– Не волнуйтесь! – ласково проворковала она, и Тину отчего-то сразу стало весьма волнительно. – Сейчас вы пройдете в некотором роде инициацию, а затем сможете воспользоваться всеми благами нашего курорта, славно перекусить и отдохнуть на гамаках.

Тина немного воодушевило упоминание еды, однако загадочное слово «инициация», увы, отбило всякий аппетит. Но делать было нечего, и он подчинился. Ему измерили температуру, заставили показать язык, потрогали уши и постучали молоточком по коленям. Затем у него взяли кровь из пальца и, совершенно расстроенного и поникшего, препроводили к столу.

Здесь незадачливый пациент смог предаться любимому своему занятию, с удовлетворением отмечая, что еда в больнице действительно весьма недурна. Гоголь-моголь в короедной стружке с пирожками, начиненными голубиной печенкой, подняли ему настроение, а сладкий густой джем с кусочками корней дерева вполне даже развеселил его и привел в бодрое состояние духа. Помимо этого были жареные тосты с маслом из слизней, желеобразные мармеладки из червяков и прекрасная орехово-муравьиная паста, которая таяла во рту. Блюда здесь были отменными, и в конце концов Тин даже порадовался, что поучаствовал в этом пиршестве. Если в общем отделении каждый день кормят чем-то подобным, то не худо было бы и задержаться тут еще на денек-другой. Так думал сытый и подобревший юноша, развалившись на гамаке после вкусного обеда и наслаждавшийся расслабляющими ароматами эвкалипта.

Но потом его безмятежное уединение было прервано, ибо за ним пришли. Из пара материализовалась молоденькая женщина в белом халате, чрезвычайно миловидная, пухленькая, и Тин, глядя на ее безукоризненно гладкие полные щеки, отчего-то со смущением вспомнил аппетитные пирожки с голубиной печенью. Интересное дело, но, похоже, внешность девушек любитель покушать тоже оценивал через призму еды.

– Меня зовут Главсия Миконок, но для вас я просто сестра Главси, – прощебетала симпатичная докторша и поманила юношу своим пухленьким пальчиком, который тоже отчаянно смахивал на что-то съедобное вроде запеченного воробьиного рулета. Они шли, покуда не оказались в еще одном чистом и весьма аккуратном кабинете. Женщина заботливо усадила юношу на стул, а сама расположилась напротив него. Когда ее дородное тело заполнило собой кресло, Тину в голову пришла забавная ассоциация с жидким дрожжевым тестом, которое так и норовит сбежать из кастрюли.

– Наверное, вы недоумеваете по поводу того, где оказались? – врач бесцеремонно вывела юношу из приятных раздумий, заставив подумать о деле. Он робко кивнул и сказал:

– Да, честно говоря, немного, так как чувствую я себя абсолютно здоровым.

Врач весело и приятно засмеялась, отчего ее аппетитный подбородок заходил ходуном, напоминая сочную сардельку на шампуре.

– Разве бывают абсолютно здоровые люди? – отсмеявшись, с некоторым нажимом произнесла она, и Тин снова смутился. Действительно, а бывают ли таковые в самом деле, или он только что сказал глупость?

– Э-э… Не знаю. То есть, наверное, нет, – ужасно робея перед аппетитной дамой, пролепетал юный пациент.

– Я вам ответственно заявляю, молодой человек, что есть лишь два вида абсолютно здоровых людей: те, что еще не родились, и те, что, соответственно, уже отошли в мир предков. Все остальные в той или иной степени больны, и вот эту-то степень мы с вами будем определять и взвешивать во время наших ежедневных приятных бесед. Не волнуйтесь, мы проработаем и разберем каждую вашу проблему в отдельности, определим истоки всех бед и направим вас по верному пути выздоровления! Но сегодня мы с вами просто поговорим, узнаем друг о друге получше.

А потом начался бесконечный шквал разнообразных вопросов – начиная с самых простых, вроде того, что юный господин сегодня изволил съесть на обед, и заканчивая более сложными, например, как Тин представляет свое будущее, кем он желает стать, и прочее и прочее. Вопросам не было конца, но при этом они задавались с такой милой непосредственностью, а произносил их рот столь аппетитный и симпатичный, что Тину, в сущности, понравилось беседовать в подобном ключе. За всю жизнь он еще не сталкивался с таким пристальным вниманием к своей персоне, что, признаться, было приятно и весьма тешило самолюбие.

Любопытным оказалось то, что несмотря на благодушное предложение докторши познакомиться получше, Тин о своей приятной собеседнице не узнал решительно ничего, зато сам выдал о себе столько информации, сколько даже родители о нем не ведали. Создавалось впечатление, будто сестра Главси вся состоит из одних вопросов; докторша была буквально напичкана ими, как праздничная индейка яблоками. И даже выражая свои мысли, она непременно придавала им вопросительный оттенок. Будь Тин по натуре более внимательным, он бы непременно заметил, что ни одно слово не произносится умной женщиной просто так. Сестра Главси строила беседу как настоящий стратег; она постоянно подталкивала пациента к нужным ей ответам, а Тин наивно полагал, что он самостоятельно приходит к тем или иным заключениям. Наиболее приятная составляющая беседы состояла в том, что женщина ничего не навязывала явно, создавая иллюзию полной автономности пациента. Порою казалось даже, что врач преклоняется перед умными ответами Тина.

В конечном итоге коварная докторша сумела выспросить у юноши решительно все касательно его личной жизни, друзей, желаний и амбиций. Тин долго расписывал Артура; юноша действительно страстно восхищался своим другом, тот был для него в некоем роде путеводной звездой, на которую мальчику всегда хотелось равняться. Пылко превознося все лучшие характеристики клипсянина, Тин с огромным удовольствием подмечал, что сестра Главси одобрительно кивает головой, и мальчику с гордостью представлялось, что врач очаровывается его другом так же, как и он сам.

– Артур, судя по всему, исключительный человек, а вы, очевидно, очень его любите? – ласковым голосом вопросила доктор.

– Да, вы правы, он мой лучший друг! – с необычайной гордостью заявил Тин.

– Кстати, раз уж заговорили, очень интересно узнать ваше мнение на сей счет. Как вы думаете, что такое настоящая дружба?

Тин невольно покраснел. Этот вопрос стоил некоторых основательных размышлений. На самом деле юноша чувствовал сердцем правильный ответ, но затруднялся объяснить словами. Как передать человеку, который никогда не пробовал луковый суп, что это за блюдо? Можно, конечно, предложить некоторые описания – мол, луковый суп очень пикантный, вкусный, густой, жирный. Можно добавить, что послевкусие у него отменное. Но ведь самая главная характеристика, выделяющая его среди других супов, – это то, что в нем много лука. И как быть, когда твой собеседник даже не представляет, что это за овощ? Конечно, Тин не был абсолютно точно уверен в том, что сестре Главси неведомо такое понятие, как дружба. Но ведь она отчего-то спрашивала его, разве нет? Когда уверен в чем-то наверняка, то в голову вряд ли придет мысль задавать на этот счет вопросы другим. В общем, Тин страшно смутился и замолчал, не зная, что ответить. Врач ободряюще улыбнулась юноше:

– Наверное, вы хотите сказать, что дружба – это взаимовыручка и самопожертвование, не так ли?

– Да, да, конечно, и это тоже.

– А как вы думаете, если друг попадает в беду – надо ли приходить ему на помощь?

– Разумеется! – соглашался Тин, ужасно довольный тем фактом, что врач отвечает за него.

– А если бы, скажем, Артур попал в больницу с тяжелым заболеванием, навестили бы вы его?

– Конечно! Я бы находился с ним все время! – запальчиво воскликнул Тин, чрезвычайно взволновавшись при мысли, что его друг может серьезно захворать.

– Я так и думала, ведь вы тоже исключительный человек, Тиннарий, не правда ли? Наверняка ваш лучший друг души в вас не чает и каждый день бывает здесь? – ласково проворковала врач, но, заметив искреннее смущение собеседника, тут же ловко поменяла тему. Они еще какое-то время говорили, и беседа эта напоминала эвкалиптовые испарения – то есть была легкой, расслабляющей и улетучилась сразу же, как Тин покинул кабинет аппетитного психолога.

Когда, погруженный в свои мысли, больной зашел в новую палату, где, кстати, уже находились два других пациента, то ему в голову пришла одна неприятная мысль, больно кольнувшая в самое сердце: а где же, собственно, его лучший друг?

Тем временем в гнездиме отец с пристрастием допрашивал сына.

– Что это за девчонка приходила к тебе вчера?

– Не твое дело, – грубо огрызнулся Тод, за что тут же получил увесистую оплеуху. Отец давно не тренировался в воспитании своего отпрыска, а в его возрасте следовало бы почаще заниматься спортом, чтобы поддерживать себя в хорошей форме.

– Когда я уже научу тебя уважению к старшим? – пробурчал мужчина, с некоторым удовлетворением отметив, что сын скривил губы. – Кстати, куда это ты собрался?

– Немного прогуляюсь, можно? – тихим, но не лишенным непокорности голосом пробормотал юноша.

– Иди. Только к приходу Эвридики возвращайся, будь добр.

Кстати, после ошеломительного выступления Тода на суде Эвридика всерьез обиделась на брата и теперь решительно отказывалась с ним разговаривать. Сестра, как и многие другие студенты Троссард-Холла, была целиком и полностью на стороне Артура.

– Я вернусь, – быстро согласился Тод, стремясь поскорее выйти из опостылевшего гнездима.

Когда угрюмый беруанец шел по ветке, сумрачное лицо его постепенно оживлялось, становясь задумчивым и мечтательным. Юноша вновь и вновь в своей голове прокручивал их недавнюю встречу с Дианой. Конечно, он вел себя как подлая скотина, но все же каким приятным было осознание того факта, что девушка обратилась за помощью именно к нему. Интересно, если бы не просьба Дианы, пошел бы он в больницу навестить Тина? Беруанец раздумывал об этом некоторое время; сложно иной раз представить свои возможные действия в ситуации, которая уже прошла и вряд ли вновь повторится.

Не то чтобы его совсем не волновала судьба их друга. Разумеется, Тод немного огорчился, узнав, что бедолага попал в больницу. Но все же не в меру обидчивый и мнительный беруанец отчетливо запомнил последний полет в карете, их невинный спор по поводу того, где ребятам лучше остановиться – в его гнездиме или у семьи Треймли, и то, как яростно Тин отбивался от гостеприимных предложений Тода, высказанных, кстати, от чистого сердца. Поэтому вся последующая история с определением горячо любимого сынка Дорона в больницу Короедникова представлялась мстительному Тоду логичным возмездием за все недопонимания между ними, но главным образом за искреннюю и преданную любовь к Артуру, которая оттенялась жгучей неприязнью и недоверием к нему самому.

Помимо этого, беруанец не представлял, чтобы в лучшей больнице Королевства могли лечить спустя рукава; он искренне полагал, что раз Тин там оказался, значит, на то имелись веские причины. Неужели сумасшедшей старой деве вроде госпожи Фикуции (которая, кстати, тоже потеряла голову от не в меру благообразного клипсянина, будь он трижды неладен!) под силу правильнее определить диагноз, нежели прославленному врачу престижной древесной больницы? Как истинный столичный патриот и человек, который верил, что деньги всегда эквивалентны качеству услуг, Тод не принял всерьез слова Дианы.

Поэтому, направляясь сейчас в палату к больному, юноша судорожно пытался вообразить их предстоящую беседу. В самом деле, о чем им стоило поговорить? Не о том ли, что Артур по его милости оказался в колонии для несовершеннолетних? И не о своей ли неуместной любви к Диане? Тогда о чем? Не погоду же они будут обсуждать, в самом деле?

С этими беспокойными мыслями Тод и вошел в обитель больных, про себя поражаясь тому, как тут все роскошно обустроено. Палаты короля и то показались бы менее величественными, чем та огромная светлая комната, в которой с удобством обосновался Тин. Только оказавшись здесь, беруанец почувствовал легкое раздражение; Диана что-то толковала ему про спасение «бедняжки», однако Тин тут, судя по всему, вовсе не нуждался ни в чьей помощи. Улыбающаяся медсестра, словно красивая экзотичная бабочка, перелетала от одного гамака к другому, нежно гладила каждого пациента по волосам и ворковала себе под нос какую-то песенку; но вот она увидела Тода, неловко топтавшегося у входа.

– Вы к нам, симпатичный молодой человек? – кокетливо проговорила она, и юноша кивнул головой, самодовольно улыбнувшись. Он очень любил, когда воздавали должное его внешности.

– Вообще-то я к Тину Треймли, – уточнил беруанец, внимательно всматриваясь в лица людей, развалившихся на гамаках. Он пытался отыскать своего приятеля.

– Ах, к Тиннарию. Тиннарий, дорогой, к вам гости, – прощебетала доктор, приблизившись к одному из гамаков, который был свернут с двух сторон до такой степени, что наличие в нем человека лишь угадывалось, но никак не просматривалось.

– Я сплю, – пробурчал знакомый голос.

– Ай-яй-яй! – шутливо пригрозила ему пальчиком медсестра. – Как вам не стыдно! К вам пришли друзья, а вы такие нелюбезные? Может, вам не понравился ваш утренний омлет из перепелиных яиц с короедами?

– Омлет был прекрасным, – раздался такой же недовольный голос. Впрочем, Тин все же немного раскрыл свой гамак, чтобы получше видеть того, кто пришел. Встретившись глазами с Тодом, юноша вновь решительно собрал свою висячую кровать, сделавшись похожим на кокон шелкопряда.

– Метеорологи из Ласточкиного графства передают, что сегодня будет гроза, – с сожалением пробормотала медсестра, глядя на Тода. – Может, поэтому мальчик не такой душка, как обычно.

Беруанец удивленно покосился на своего старого приятеля, который отчего-то не желал с ним разговаривать. Затем направился в его сторону, и по мере того, как он приближался, гамак заворачивался все больше и больше, пока, наконец, из него не стал выглядывать один лишь длинный светлый чуб.

– Что за фокусы, Тин! Так не рад меня видеть? – с тихим смешком пробормотал Тод, все же внутри себя испытывая некоторую неловкость.

– Зачем ты пришел? – раздался глухой голос из недр гамака.

– Да вот, проведать тебя хотел.

– Что ж раньше не приходил?

– Занят был, – развязно ответил Тод, с удобством развалившись на стуле, который ему предусмотрительно пододвинула заботливая медсестра.

Кокон дрогнул, и из него появилась взлохмаченная и чрезвычайно негодующая голова Тина.

– Вот и сейчас не стоило тратить свое драгоценное время! Проваливай! – отчетливо проговорил больной, с неприязнью косясь на друга.

– Да я бы, может, и не стал, – протянул уязвленный Тод, – но, видишь ли… – беруанец замолчал, и перед его мысленным взором возникло прекрасное лицо Дианы: девушка страстно умоляла его поговорить с Тином, а он лишь снисходительно смотрел на нее, желая подольше помучить.

– Где Артур? – спросил тогда Тин, с подозрением глядя на Тода. Беруанец сильно вздрогнул, ибо вопрос довольно жестоко вытянул его из романтических фантазий и напомнил о главном сопернике, из-за которого, собственно, его жалкие мечты обладать прекрасной кагилуанкой никогда не воплотятся в реальность. Помимо прочего ему стало обидно, что Тина в первую очередь волнует Артур, а тот факт, что Тод сам пришел его навестить, несмотря на все прежние размолвки, явно никем не был оценен по достоинству. Скверный характер столь сильно дал о себе знать, что Тод сказал вовсе не то, что планировал вначале.

– Артур? А разве он не приходил к тебе? Видишь ли, я с некоторых пор не разговариваю с ним, так что не имею ни малейшего понятия, где бы он мог находиться.

Увидев, как стремительно мрачнеет и бледнеет лицо Тина, беруанец почувствовал сильный укол совести, который, впрочем, так и не повлиял на его последующую речь.

– А где Дан, Диана? – с каким-то исступлением продолжил вопрошать бедный пациент.

Беруанец небрежно пожал плечами.

– Тоже не знаю. Но ты лучше расскажи про себя. Как тебя лечат? Долго ли ты еще пробудешь в больнице?

То ли интонации голоса приятеля показались Тину излишне издевательскими, то ли он сам сильно расстроился, но ему не захотелось больше продолжать разговор. Поэтому Тин безмолвно исчез в своем гамаке, и на этот раз, судя по всему, уже надолго. Тод язвительно хмыкнул, но не без огорчения.

«Не стал даже говорить со мной! А ведь когда-то мы все были друзьями», – с обидой подумалось ему. Что ж, по крайней мере сегодня его ждет еще одна небезынтересная встреча и, как беруанец искренне надеялся, куда более приятная. Размашистым шагом он резко вышел из палаты, не забыв одарить хорошенькую медсестру обольстительной улыбкой.

Этим же днем Даниел и Диана, расположившись на уютном балкончике достопочтенных академиков, мучительно пытались определить, что же им делать дальше. Юноша не мог усидеть спокойно; он запальчиво вскакивал на ноги, сжимал кулаки, да и вообще вел себя не как тихоня и домашний мальчик, а скорее, как разъяренный армут, который неожиданно узнал о краже любимой лошади. Только что Диана поведала сыну академиков о своей второй и совершенно безрезультативной встрече с Тодом, и обычно спокойный юноша совершенно потерял контроль над собой.

Впрочем, Рикки так сильно укусил его за ухо, что он остановился и тяжело дыша схватился за поручни балкончика.

– Не думал, что я буду когда-то так сильно его ненавидеть, – горестно прошептал Даниел. – И зачем я только спас его тогда из Желтого моря?

– Успокойся, Дан, – ласково проговорила ему Диана. – Тода уже вряд ли получится исправить. Сейчас разговор не о нем. Что нам делать с Тином?

Даниел пессимистично покачал головой, с тоской глядя на проплывавшие над их веткой сизые облака. Вечер был хмурый, небо свинцовое, и в сумрачной дали, увы, не угадывались решения их жизненных проблем.

– Ах, не знаю, не знаю! Диана, прости меня, но я совершенно ничего не могу придумать! И, честно сказать, пребываю в совершенном отчаянии. Я так надеялся, что Тод сможет помочь! Но, судя по его мерзкому поведению, помогать предатель никому не собирается. Мне страшно, когда я думаю про Артура, мне скверно от мысли, что мы совсем ничего не сделали, ни-че-го-ше-ньки из того, что он просил! Я знаю, мне надлежит выглядеть мужественным и спокойным, чтобы своим видом поддерживать еще и тебя, но я не в силах, просто не в силах… Наверное, не такой уж и стойкий у меня характер на самом деле. Как вытащить Тина на свободу? Мы ведь просто не можем оставить его в Беру! Во-первых, он ничего не знает про случившееся, а во-вторых, его тут непременно «залечат» и превратят в овощ. Я много нелицеприятного слышал про эти дурацкие психбольницы, и что эти «врачи» творят там с людьми. С другой стороны, и сам Артур наверняка нуждается в помощи, пока мы прозябаем в столице, ничего не предпринимая! Мне так хочется надеяться, что вся эта скверная история закончится хорошо, но, если честно, я не вижу иного исхода, кроме как…

Даниел все говорил и говорил, а в глазах у него стояли слезы, которые он бы малодушно пролил, если бы не серьезный ласковый взгляд серых глаз, устремленных на его опечаленное лицо.

– Это просто сумасшествие какое-то – все, что происходит! – простонал он, не в силах сдерживать эмоции. В этот самый момент дерзкий Рикки вновь цапнул его за ухо. Неизвестно, какую цель преследовала этим действием бесстыжая рептилия, однако Даниел вдруг замер и обратил свое взволнованное лицо на Диану. Темные глаза его загорелись, как сухие поленья от искр.

– Точно! – прошептал он. – Сумасшествие! Вот что нам нужно!

– Ты что-то придумал? – поинтересовалась Диана, любуясь оживленным лицом друга. Даниел же скромно потупился.

– Идея не моя, скорее, Рикки. Но, думаю, сперва мы должны спросить разрешения у мамы с папой.

Прошло еще несколько недель, может больше – Тин уже потерял счет дням. Он практически смирился со своим вынужденным заточением и даже был в некоторой степени счастлив, ибо еда в больнице превзошла бы ожидания самого притязательного столичного гурмана, так что уж было говорить о нем самом. Его соседи по палате – Калм и Миррит, были вполне доброжелательными и даже, если так позволительно выразиться, удобными, ибо ни о чем не спрашивали и совсем не напрягали.

Разговаривали они между собой преимущественно на отвлеченные темы: то обсуждали новых древесных музыкантов, то затрагивали королевскую политику, то сплетничали о красивых беруанских актрисах. Ничего личного, глубокого, важного. Их разговоры напоминали невесомый эвкалиптовый пар, а сами мальчики были настолько безразличны к кому-либо еще, кроме своих персон, что Тин чувствовал себя вполне уютно. До встречи со своими новыми соседями его сердце кровоточило, будто в нем имелась незаживающая рана, ибо не ведающий ничего мальчик ошибочно посчитал, что друзья его вероломно предали. Как-то раз во время очередного целительного сеанса, он даже проговорился об этом волнующем его предмете сестре Главси.

– Вас так заботит их отношение к вам, мой мальчик? – с неподдельным сочувствием вопросила она.

– Конечно, ведь это мои лучшие друзья.

– Однако сейчас их влияние весьма для вас вредоносно, разве нет?

– Скорее я сам постоянно о них думаю.

– Вы слышали когда-нибудь про Церберу, или Дерево самоубийц?

Тин отрицательно покачал головой, ибо никогда не отличался особой любовью к познанию.

– Если захотите использовать его древесину в качестве дров для костра – сразу умрете от ядовитых испарений. Так и некоторые люди выделяют вредоносные токсины, невидимые глазу, но весьма чувствительные для окружающих. Что вы обычно делаете, когда видите нечто ядовитое и опасное для жизни?

Тин пожал плечами, ибо он никогда ничего такого не видел, кроме разве что гигантского муравья. Но назвать их встречу в пустыне «обычной» у него не поворачивался язык, поэтому он замялся, не зная, какой дать ответ.

– Вероятно, вы убегаете?

– Да, наверное.

– А что вы делаете, если рядом с вами ядовитый человек? Разве не то же самое?

Тин вновь безразлично пожал плечами, так как уже страшно запутался со всеми этими сравнениями и метафорами.

– Я хочу сказать, не лучше ли вырвать вредоносные взаимоотношения с корнем, покуда они полностью не погубили вас? Разве личный комфорт каждого человека не является главным элементом в общении между людьми? Не правильнее ли думать в первую очередь о себе и собственном благополучии? А если кто-то пытается это благополучие нарушить, разве не самым логичным и естественным решением будет в этом случае обрубить все на корню? Разрешите дать вам совет: впредь, общаясь с людьми, старайтесь вначале оценить, насколько собеседник нарушает ваш личный комфорт. Если существенно, то спасайтесь от него, как убежали бы от ядовитых испарений Церберы.

Вооружившись мудрым советом аппетитной докторши, Тин понял, что его новые товарищи вполне себе комфортны и безопасны. Соседи по палате и впрямь обладали отличными свойствами: они ни во что не вмешивались, не умничали, не учили его жизни и не давали дурацких советов. Все это проистекало, разумеется, из того факта, что ребятам было в сущности совершенно наплевать на Тина, но разве мог тот об этом догадаться? Мальчик вообще перестал думать на серьезные темы; мысли его шли теперь не дальше обеденного стола и развлекательных программ с салютами, регулярно проводимых в больнице. Ему было весело, безмятежно и, главное, комфортно. Он знал уже почти всех в общем отделении, но ни с кем близко не сошелся. Вместе они играли в игры, ходили вечером на костюмированные балы и лениво загорали у искусственных водоемов, созерцая перед собой величественный бюст господина Короедникова.

Тин напрочь забыл про школу, учебу и, увы, своих бывших друзей он тоже стал постепенно предавать забвению. Яркие события его настоящей жизни вытеснили прежние воспоминания. Тем более что прошлое явно причиняло ему боль. Тин всегда был немного легкомысленным, а теперь сделался таковым вдвойне, ибо все происходящее вокруг него этому способствовало.

Однако в один момент его спокойствию пришел конец. Произошло это столь неожиданно и стремительно, что сразу вывело, или даже выпихнуло бедного юношу из прежней зоны комфорта. Дело в том, что в общее отделение попал новый пациент. Вообще-то о новичках почти не говорили – ни приходящие, ни уходящие никого особо не интересовали. Впрочем, если появлялись хорошенькие девушки, то парни немного оживлялись, но все же не настолько, чтобы подолгу об этом говорить или думать.

Но новичком на сей раз оказался обычный юноша; так что ни Калм, ни Миррит не заинтересовались его персоной, равно как и Тин, подражая своим спокойным и невозмутимым товарищам. Новенького поселили в соседнюю палату – к Бою и Фрешу. Сейчас им вплотную занимались врачи: они его измеряли, брали кровь, словом, производили над ним все необходимые процедуры перед «инициацией» – то есть тем, как он вольется в коллектив. Затем был обед, за которыми следовали прогулки по парку.

Тин пристрастился гулять по зеленым извилистым аллеям; он уже не замечал сновавших туда-сюда врачей в голубых и белых халатах. Больница была со всех сторон огорожена высоким забором, и покинуть ее пределы можно было, только воспользовавшись главным проходным пунктом. Впрочем, имелся и еще один дополнительный вход – для садовников и прочих рабочих, благодаря которым на территории поддерживался идеальный порядок.

В больнице Короедникова существовал особый режим, когда посетители могли навестить своих больных родственников – с девяти до одиннадцати утра и после четырех пополудни. Правила соблюдались строго, ибо от них зависело благополучие и комфорт пациентов. Невнимательный Тин, разумеется, не замечал того, но за больными, особенно психическими, пристально наблюдали. Им давали максимальную свободу (разумеется, в пределах дневного распорядка дня), но при этом контролировали каждый шаг.

Сегодня Тин предпочел больше времени провести на улице; к себе в палату он вернулся уже ближе к ужину, загорелый, отдохнувший и в целом вполне довольный своей жизнью. Калм и Миррит уже были здесь, однако, когда Тин вошел, те посмотрели на него с нехарактерным для них любопытством.

– Где гулял? – безразлично поинтересовался Калм, особливо глядя на Тина. Тот беспечно пожал плечами.

– Да как обычно.

– Тебя тут искали.

Тин досадливо поморщился. Наверняка был опять кто-нибудь из его дражайших родственников. И сколько уже можно его навещать? В конце концов, он не так уж и болен. И если бы еще родня вела себя нормально и пристойно, а то ведь сами строят из себя каких-то психических.

Вообще мальчику начало в последнее время казаться, что самыми нормальными как раз-таки являются сами пациенты, а сознание их посетителей варьируется от немножко странного до совершенно ненормального. Не говоря уже о том, что его личный комфорт всякий раз страдал во время этих вынужденных встреч с близкими. Но тут Миррит чрезвычайно удивил Тина, сообщив ему, что искал его, оказывается, новенький.

– Вот как? – вяло пробормотал Тин, совершенно не понимая, как ему реагировать на данное сообщение. Пациенты общего отделения столь мало интересовались друг другом, что невозможно было даже вообразить, чтобы кто-нибудь специально кого-то искал. Например, если был занят Миррит, то Тин шел на салют вместе с Калмом. А если, соответственно, они оба были заняты, то еще с кем-нибудь. И, в сущности, какая разница? Но вообразить себе, чтобы новичок по собственной воле его искал? Тин не на шутку разволновался. А еще он понял окончательно и бесповоротно, что его безмятежному спокойствию пришел конец.

Поразмыслив, юноша решил про себя, что станет избегать новичка столько, сколько это вообще представлялось возможным, живя в соседних палатах. Так, на следующий день он раньше всех отправился на завтрак, заканчивая поглощать пищу до того, как пришли остальные. Затем он пообщался со своим врачом, после чего спрятался в самых заросших частях сада, чувствуя себя, по меньшей мере, королевским шпионом. С обедом и ужином тоже приходилось придумывать особые стратегии, и, надо сказать, какое-то время юноше удавалось успешно избегать таинственного и внушающего ужас новичка.

А вечером Калм заявил Тину, что тот опять заходил в палату и весьма настойчиво о нем спрашивал.

– Что ему от меня надо?! – в сердцах воскликнул бедный Тин, ужасаясь еще больше прежнего. Образ ядовитой Церберы так прочно засел у него в мозгу, что юноша почти сразу же связал его с новичком, чьи ядовитые испарения уже начали будоражить его бедный разум. Тин потерял покой и сон; ему все представлялось, как загадочный новичок тянет к нему свои огромные клешни.

Наверное, Тину пришлось бы еще долго играть в прятки со своим неведомым нарушителем спокойствия, если бы однажды ночью его не разбудили.

В холодном поту юноша вскочил на постели и уже хотел было во весь голос закричать, зовя на помощь, но чья-то безжалостная рука сжала ему челюсть так сильно, что бедняга со страху подумал, будто сумасшедший хочет его задушить. В голове тут же вспыли страшные картины прошлого – Тимпатру, Тени, бедный Тахир Кремлек. Юноша задрожал всем телом, однако открыв глаза, он, к своему огромному удивлению, увидел перед собой рассерженное лицо Даниела Фука.

– Тс-с! – прошептал сын академиков, с беспокойством оглядываясь по сторонам. Калм и Миррит мирно посапывали в своих постелях, и в помещении было так тихо, что ухо различало комариный писк за окном. – Ты почему бегаешь от меня? – недовольно проговорил Даниел. – Вчера весь день я пытался тебя найти, но безуспешно!

Тин удивленно открывал рот и тут же его закрывал, ибо подходящие слова не находились, а сидеть с открытым ртом не подобает нормальному человеку. Наконец Тину все же пришел в голову подходящий вопрос:

– Ты тоже заболел? – промямлил он, почти в суеверном страхе глядя на старого товарища.

– Нет, конечно! Более того, Тин, ты тоже абсолютно здоров! Я должен рассказать тебе кое-что очень важное, но, боюсь, меня скоро обнаружат медсестры и выпроводят из палаты. Давай завтра поговорим, часов в двенадцать? После завтрака и всех процедур? Встретимся у фонтана в парке, хорошо?

– Э-э-э… Хорошо, – с глупым видом проблеял Тин, все еще пребывая в ступоре.

Даниел кивнул и испарился, будто был бесплотным духом, пришедшим сюда единственно для того, чтобы нарушить спокойствие Тина. Бедняга промучался всю ночь, пытаясь разрешить необъяснимую загадку. Отчего Дан здесь? Зачем? Он появляется в тот самый момент, когда Тину уже почти удалось вычеркнуть бывших друзей из своей памяти! Разве они все не забыли про него в трудную минуту, не оставили, не бросили, не предали? Больного и одинокого… Разве Миррит или Калм не являются теперь достойной заменой предателям?

Конечно, юноша рассуждал неблагородно, однако стоило ли слишком обвинять его в том? «Целительные» сеансы и постоянные инъекции настолько замутили его бедное сознание, что он и соображал-то в последнее время с трудом.

Так или иначе, эту ночь юноша провел весьма плохо. А когда утром сестра Главси, удивленно таращась на его огромные синяки под глазами, спросила: «У вас все нормально, мой мальчик?», Тин всхлипнул и горестно воскликнул, что нет, как раз-таки ненормально.

– Так в чем же дело, мой дорогой? Вам не понравился сегодняшний завтрак?

Сестра Главси уже давно выявила непостижимую страсть пациента ко всему съедобному, чем она каждый раз бессовестно пользовалась, когда ей необходимо было склонить больного на свою сторону.

Тин отчаянно покачал головой.

– Так в чем же дело?

И вот тут юноша в первый раз за все время лечения слукавил. Сложно сказать, чем было вызвано подобное проявление своеволия. Возможно, какие-то отголоски добрых и благородных порывов не позволили ему выдать Даниела.

– Это все салюты, – промямлил Тин. – Было так шумно, а потом я долго не мог уснуть!

Сестра Главси поджала губы, отчего они стали напоминать аккуратненькую двойную сосиску в тесте, и продолжила допрос. После сеанса бедный мальчик был еще более вымотанным и изможденным, а между тем время объяснений все приближалось. В иной раз Тину малодушно хотелось забыть их прежнюю с Даниелом дружбу и нажаловаться врачу на преследующего его новенького. Однако что-то останавливало его от поспешных действий.

В двенадцать часов Тин, внутренне содрогаясь, вышел в парк, чувствуя себя овцой, которую ведут на заклание. Руки его тряслись от неописуемого волнения, ибо он предвидел, что информация, которой его снабдит Даниел, окажется такой, что сразу же покончит с его мирным и комфортным существованием в больнице. Опять начнутся какие-то тревоги, а мальчику этого теперь совсем не хотелось бы. Но предательские ноги сами вели его к фонтану, где уже нетерпеливо переминался на месте его страшный приятель.

– Наконец-то! – радостно воскликнул Даниел. – Я так рад тебя видеть, Тин! – живо воскликнул он и неожиданно обнял своего друга с такой силой, что у того хрустнули плечи. Тин неловко отстранился; он, в свою очередь, внутри себя не согласился со своим не в меру эмоциональным товарищем. А как же соблюдение личного пространства? Комфорт и все такое?

– Ты такой загорелый и выглядишь отлично! Я все боялся, что встречу овоща, а ты в прекрасной форме!

– Овоща? – переспросил Тин, искренне недоумевая. Ему даже пришло в голову, что раз Даниел в больнице, значит, на то наверняка были веские причины. А что если его приятель спятил, поэтому теперь и мелет всякую бессмыслицу про встречу с овощами?

– Послушай, на самом деле столько всего произошло, что я не знаю, с чего начать! – возбужденно начал Дан. – Надеюсь, я успею все рассказать до нашего побега.

– Что? – Тин нахмурил брови.

– Я вытащу тебя отсюда, дружище! Ведь я затем и оказался здесь! Родители оплатили мне несколько недель проживания в больнице, мне даже диагноз поставили – биполярная форма депрессии второго типа. Каково, а? – с этими словами Даниел весело засмеялся, но Тин между тем не находил в словах друга ничего смешного.

– Что за ерунда! – в сердцах воскликнул он. – Я не собираюсь никуда убегать! Мне здесь нравится!

Теперь настал черед Даниела удивленно хмурить брови.

– Как же так? Ты ведь не болен, Тин! И потом, нам нужно вместе помочь Артуру.

– Уж об этом-то я думал бы в последнюю очередь, – неожиданно с беспечным смешком выдал Тин, что вызвало еще одно существенное изменение на лице Даниела.

– Как же так? – опять бестолково повторил сын академиков, взволнованно всматриваясь в незнакомое теперь лицо друга.

– По-моему, я все объяснил. Мне здесь вполне комфортно. Я не хочу забот и тревог, меня все устраивает. И, да, у меня появились новые друзья, так что в старых я более не нуждаюсь, к тому же от них одни беды и тревоги.

Даниел просто не верил своим ушам. Секунды две он ошеломленно таращился на Тина, а затем, покраснев от гнева, бросил жестко и грубо, что совсем было нехарактерным для его воспитанной натуры:

– Ну тогда ты просто осел, вот ты кто!

Тин вспыхнул до корней своих светлых волос. Об этом предупреждала его всезнающая сестра Главси! Именно так выглядят ядовитые люди, от которых надо бежать сломя голову. Что же, настало время последовать разумному совету. Развернувшись от собеседника на сто восемьдесят градусов, Тин решительно пошел в сторону спасительной больницы и своих новых комфортных друзей. Однако произошла возмутительная вещь: Дан с неожиданной силой схватил его за руку (и куда только делся тщедушный доходяга?) и попытался развернуть к себе лицом!

– Прошу, подожди! Прости меня! – со страстной мольбой в голосе проговорил он. – Ты ведь не знаешь, что произошло! Мы не могли раньше к тебе прийти! Артур сейчас в колонии для несовершеннолетних! Твой отец…

Даниел хотел было еще что-то сказать, но Тин, схватившись обеими руками за уши, принялся исступленно вопить:

– Не хочу! Не хочу ничего слышать! Это нарушает мое спокойствие! Уйди от меня, отстань!

Даниел встряхнул друга за плечи, чтобы привести того в чувство, однако два медбрата тут же оказались рядом с ними. Наклеив на свои лица доброжелательные улыбки, они деликатно поинтересовались:

– Молодые люди? У вас все в порядке?

– Нет, нет, не в порядке! – продолжил кричать Тин. – Заберите его от меня, он сумасшедший!

– Я… Да я вовсе не… – начал смущенно оправдываться Даниел, но их уже развели в разные стороны. Один повел всхлипывающего Тина в сторону больницы, а другой занялся Даниелом.

День был безнадежно испорчен. Тину не хотелось решительным образом ничего из того, что привлекало его ранее. Все мысли возвращались только к Даниелу. Колония для несовершеннолетних? Что за чушь? И почему друзья все-таки не могли прийти к нему раньше? Состояние Тина было, видимо, весьма подавленным, ибо Калм поинтересовался, впрочем, без особого участия:

– Ты сам не свой. Это из-за новенького?

Тин слабо качнул головой.

– Фреш тоже говорит, что парень чудной какой-то. Не такой, как все.

– А раз он так всех досаждает, то и мы ему немного навредим, – весело хихикнул Миррит. Юношам было ужасно скучно от безделья и праздного времяпрепровождения, а новая забава, непохожая на все остальные, являлась той самой необходимой им встряской. Следующие два дня пациенты общего отделения развлекались таким образом, что придумывали новичку разные безобидные пакости. Тин, конечно, в этом не участвовал, но и на защиту бывшего приятеля вставать не торопился.

Так, Фреш стаскивал с новичка одеяло, когда тот спал, и замазывал ему губы зубной пастой. Калм незаметно кинул в его стакан с чаем живого червяка, а Бой угостил водой со вкусом дегтярного мыла. И все эти шалости были столь безобидны и невинны, что всякий раз ребята, желая перещеголять друг друга в жестокости, пытались придумать что-нибудь более серьезное.

Сам же новичок, казалось, был совершенно неуязвим ко всем, в том числе и самым извращенным издевательствам. Создавалось даже впечатление, будто он вообще не понимал истинного отношения других к самому себе и в этом смысле действительно походил на душевнобольного.

Но когда Фреш напрямую заявил своему соседу, что не желает спать с ним в одной палате, из-за чего, стало быть, новичку следует ночевать на полу в общем зале, Даниел, покраснев от гнева, разразился витиеватой бранью, которая, впрочем, включала в себя не ругательные, а вполне безобидные слова, скорее даже какого-то растительного происхождения. Так, всем остальным стало понятно, что новичок в принципе может за себя постоять, по крайней мере, на словах.

Что до Тина, то он в последнее время старался избегать как новых друзей, так и старых, пока в один момент ему не пришлось сильно захворать. То ли из-за всех волнений, то ли из-за того, что за столом он теперь постоянно думал не о еде, но Тин вдруг отравился. После обеда его начало страшно мутить, и сестра Актоза заставила неудачливого пациента пить разведенную в воде марганцовку и самостоятельно вызывать рвоту. У бедного юноши поднялась температура, и он, постанывая сквозь зубы, весь остаток дня в лихорадке трясся на своей кровати.

К вечеру врач покинула больных, и Тин остался наедине с Калмом и Мирритом. Те, впрочем, не особенно волновались за своего захворавшего товарища, а продолжали спокойно и весело переговариваться, в то время как Тин искренне верил в то, что умирает. Ему жутко хотелось пить, а чтобы взять воду в бутылочках, необходимо было встать с кровати и подойти к столу, но у бедняги просто не имелось сил на выполнение этих нехитрых действий. Ворочаясь на мокрой от пота простыне и чувствуя, как язык медленно покрывается сухой коркой, юноша наконец не выдержал и обратился с просьбой к Калму:

– Приятель! Я хочу пить. Подай мне, пожалуйста, воды.

Тот лишь удивленно покосился на больного.

– Разве не видишь – мы сейчас играем в карты? Если тебе что-то надо, встань и сам возьми.

– Мне очень плохо, я не могу сам.

Калм с Мирритом переглянулись и неожиданно залились длинным издевательским смехом. То есть, вернее, смех сам по себе вовсе не являлся глумливым, однако так казалось именно из-за того, что он был совершенно безразличным, равно как и люди, которые его воспроизводили. Отсмеявшись, новые друзья Тина продолжили беспечно играть, совершенно перестав обращать внимание на своего ослабевшего соседа.

А Тин плакал от обиды и слабости; слезы продолжали течь даже после того, как Миррит и Калм беспечно захрапели в своих постелях. Но вот дверь в палату приоткрылась, и к ним бесшумно пробрался Даниел, в своей смешной пижаме напоминая летучую мышь. Лицо его было ужасно обеспокоенным и мрачным.

– Тин, я слышал, ты сильно заболел? – с заботливым участием прошептал сын академиков, наклонившись к лицу друга, и больной, не выдержав доброго и сочувствующего взгляда Данила, вновь разрыдался, но на сей раз по другим причинам. Юноша вдруг окончательно прозрел и осознал раз и навсегда, что представляет собой настоящая дружба. А еще он понял, что человек, искренне любящий тебя, не всегда может быть комфортным или удобным. Порою он открывает тебе глаза на какие-то неприятные вещи, но это, разумеется, вовсе не означает, что нужно бежать от него сломя голову, как от смертельно ядовитой Церберы. Друзья всегда говорят друг другу правду, и это во сто крат лучше любых притворств, вызванных, по сути, одним лишь безразличием. Настоящий друг никогда не будет к тебе безразличен. И он всегда с тобой. Несмотря ни на что.

А на следующий день Тину значительно полегчало. И когда он вновь услышал, как Миррит с Калмом планируют очередные подлости по отношению к Даниелу, то решительно подошел к ним и сказал без тени улыбки:

– Если хоть еще раз сделаете какую-нибудь пакость моему другу, то, клянусь, из отделения психических попадете к тем, у кого открытые переломы.