Ничего не подозревавшие ребята с нетерпением ожидали возвращения Чанга. Однако тот явно не торопился.

– Я сверну этому оболтусу шею! – в сердцах выругался братец Пит, пребывая в весьма скверном состоянии духа.

– Оболтус! – вдруг, словно в насмешку, прозвучало в тишине.

– Вот именно, и не надо повторять мои слова! – рявкнул взвинченный до предела Питбуль, ошибочно полагая, что Четверка, сидевший неподалеку, взялся его передразнивать.

– Нильсон – хороший, чужак – оболтус, – послышалось вновь. Но теперь уже абсолютно всем стало ясно, что вовсе не Четверка является источником этих нелепых фраз. Переглядываясь между собой осовелыми глазами, крайне уставшие, затравленные и голодные, беглецы, очевидно, являли собой зрелище жалкое и вместе с тем забавное, поскольку голос не преминул с издевкой прокомментировать:

– Оболтусы! Жулье! Форменное жулье!

Только тогда, наконец, показался и сам виновник переполоха – волнистый зеленый попугайчик в игрушечном тулупчике с начесом. Его круглые блестящие глаза смотрели так презрительно, а сам он держался с таким невероятным апломбом (попугай важно восседал на ветке, гордо выпятив вперед грудь, словно у него там блестели по меньшей мере ордена за отвагу), что беглецы и впрямь почувствовали себя неловко.

– Что за чудо-зверь? – воскликнул Единица, ошарашенно глядя на дерзкую птицу. Друзья не ответили ему, ибо в этот момент тоже пребывали в некотором ступоре. Самого попугая, очевидно, не смутила сложившаяся ситуация, за исключением того, что его все же немного задела неосведомленность чужаков в области орнитологии. С обиженным видом взлетев в воздух и стрелой промчавшись мимо голов удивленных беглецов, он преспокойно уселся на плечо рослого незнакомца, который вышел из-за темных раскидистых елей и теперь с интересом наблюдал за их компанией. Одет он был в незамысловатую охотничью одежду – длинную суконную рубаху, подпоясанную сыромятным ремнем, с которого свисал небольшой острозаточенный топор, штаны из того же материала; на голове его была шапка-ушанка, за спиной висел арбалет. Мужчина весьма располагал к себе: у него было приятное добродушное лицо, большие серые глаза, горевшие искренним состраданием к несчастным путникам, и обаятельная улыбка, которая, впрочем, почти сразу же сошла с его губ, ибо мужчина успел охватить взглядом все детали, прежде недоступные с дальнего расстояния. Так, он увидел бедного Азора с окровавленной повязкой, осунувшихся и одетых в весьма сомнительное ветхое тряпье юношей с лихорадочно горевшими щеками – не то от холода, не то от подступающей болезни, и растрепанную уставшую девушку, сидевшую прямо на снегу. Бродяги и те выглядели бы пригляднее, чем эти несчастные.

– Господа! – высокопарно обратился к ним мужчина, хотя в данный момент их жалкий внешний вид заслуживал подобного изысканного обращения в самую последнюю очередь, – господа, мне очень жаль, что по пути на вас напали разбойники. Я имел честь не так давно услышать вашу грустную историю. Позвольте же мне помочь вам. Меня зовут Вольф Штруденс, и я управляющий цирка «Славное послевкусие». В данный момент мы направляемся в Полидексу. Как мне стало известно, вы тоже хотели туда попасть. Предлагаю присоединиться к нашей труппе, а мы, в свою очередь, окажем вам необходимую врачебную помощь. Я вижу, среди вас есть раненый?

– Значит, Чанг не подвел, – прошептал Четверка на ухо Артуру. Клипсянин кивнул и, преодолевая усталость, поспешно встал со своего места.

– Спасибо, – с искренней благодарностью сказал он. – Мы будем рады принять вашу помощь, тем более что некоторые из нас весьма в ней нуждаются. Тот юноша, что лежит на снегу, сильно болен, у него жар не спадал вот уже несколько дней. Помимо этого, у него ранена рука. Мы долго шли, у нас закончилась еда и мы…

– Не надо ничего объяснять, мой мальчик, – сказал добрый управляющий. – Я все прекрасно вижу и без ваших слов. Пойдемте за мной.

– Пой-дем-те! – отчетливо и очень мерзко прокричал попугай. – Пойдемте, оболтусы!

– Нильсон, разве можно в таком тоне разговаривать с почтенными господами? – легонько пожурил птицу управляющий. Но попугай, очевидно, решил, что хозяин сошел с ума, раз величает жалких проходимцев «господами». Поэтому он надолго замолчал, вновь обидевшись.

Жалкой кучкой ребята послушно плелись за господином Вольфом, и со стороны, наверное, казалось, будто он ведет за собой пленников, а не свободных людей. Впрочем, разве можно было подумать иначе, когда на них была тюремная одежда? Единица тащил на себе Азора.

Итак, на беду свою, или на счастье, беглецы попали в бродячий цирк. У костра они имели удовольствие познакомиться почти со всеми членами труппы. Одни уже успели переменить костюм, другие по-прежнему красовались в одежде, предназначенной для выступлений. Мужчина в трико так и не смыл белила со своего лица, а старая женщина с прозрачным шаром зачем-то нацепила на седую голову радужный колпак. Артисты, циркачи, атлеты, дрессировщики и заклинатели змей по очереди приветствовали путников, жалели их и по-своему выражали им свои соболезнования. Впрочем, когда стало очевидно, что гости буквально валятся с ног, их оставили в покое. Им милостиво разрешили присесть у костра.

– Я позову вас через некоторое время, чтобы осмотреть, – вежливо сказал управляющий и был таков. Попугай с крайне начальствующим видом еще немного покружил над костром, а затем, посчитав всех присутствующих недостойными своей особы, поспешил за хозяином.

Участники труппы громко общались между собой и совершенно игнорировали гостей, отчего те чувствовали себя неуютно. В какой-то момент, правда, пожилая женщина с шаром, взглянув на Артура и словно впервые его заметив, живо воскликнула:

– А ведь я знаю, мой дорогой, кое-что любопытное о вас!

Клипсянин с недоумением покосился на старуху, в то время как Спайки язвительно хмыкнул.

– Расскажите, нам тоже интересно послушать, – задиристым тоном проговорил блондин, с любопытством взирая на загадочный прозрачный шар. Старуха вцепилась пальцами в необычный предмет так сильно, что они побелели, а особенно ужасно и неприглядно смотрелись ногти на ее руках – длинные, желтые, с черными трещинами.

– Эта информация не для стольких ушей, – загадочно вымолвила женщина. – Если красавчик заглянет в мою кибитку, я с удовольствием расскажу ему будущее.

Спайки обидно захохотал, впрочем, немного с завистью, ибо и сам хотел, чтобы его удостоили чести, рассказав о том, что его ждет. Всякий человек любит лишний раз поговорить о себе, тем более если остальные люди его интересуют лишь в той мере, насколько они связаны с его собственной персоной.

– Нет, спасибо, я посижу у костра, – вежливо сказал Артур, сопроводив свой отказ приятной улыбкой. Но настырная женщина не удовлетворилась подобным ответом и схватила его за руку.

– Пойдем-пойдем, красавчик. Ты ведь хочешь знать, кто станет твоей суженой? Я все могу рассказать о будущем, поверь. Я очень опытная гадалка. Смерть и болезни никогда не предсказываю, а вот пышную свадьбу, детей, несметное богатство – сколько угодно!

– Я предпочитаю сам влиять на свою судьбу, а не слушать чьи-то слова. Простите, не хочу, – уже более твердым голосом ответил клипсянин.

– А вот мне, напротив, очень интересно знать свое будущее! – вдруг громко заявила Оделян, вплотную подойдя к старухе.

– Пойдем, детка! – искренне обрадовалась старуха и, с трудом поднявшись со своего места, заговорщицки приобняла девушку и повела куда-то за собой. Бывшая царица Доргейма обернулась через плечо, смерив Артура надменным взглядом, в котором крылось что-то вызывающее и непокорное. Складывалось ощущение, что девчонка делает это ему назло, хотя, в сущности, юноше было абсолютно все равно. Его беспокоило лишь то, чтобы сестра благополучно воссоединилась с братом, остальное же выходило за пределы его компетенции. Какое-то время Оделян отсутствовала, а затем вернулась и с крайне обеспокоенным видом плюхнулась на мешок с опилками рядом с Артуром.

– И что тебе предсказали? – с любопытством поинтересовался он, однако девушка неожиданно смутилась.

– Не твоего ума дело, – грубо ответила она.

Они сидели молча; от мягкого тепла, исходившего от костра, Единица задремал. Голова больного Азора покоилась у него на коленях.

– Выпейте лимонаду и не откажитесь поплясать с нами, – предложил бодрствующим гостям клоун с большим красным носом, глубоко сидящими глазками и тяжелым подбородком.

– Честно говоря, мы не очень-то… – начал клипсянин, желая вежливо отказаться, ибо все они как один валились с ног, но клоун не стал слушать. Нарисованные углем брови его грозно взметнулись вверх, и он с каким-то агрессивным напором проговорил:

– Гость не вольный человек, юноша. Где посадят – там и сядет.

Циркач как-то странно выделил слово «посадят», что сразу очень не понравилось Артуру, у которого сейчас все чувства были обострены до предела. Оделян же возмущенно фыркнула и хотела было уже заявить что-то грубое и совершенно неделикатное, но юноша как бы случайно толкнул ее локтем.

– Я имел в виду, что мы не очень-то любим сидеть без дела, а танцы – это славно, – миролюбиво заметил клипсянин, глядя на циркача в упор. Тот лишь ухмыльнулся, очевидно, нисколечко не поверив в эту маленькую ложь.

– Тогда пейте до дна! – с наигранным добродушием сказал мужчина, протянув им стаканы в разноцветную полоску с пузырившимся напитком.

Гости взяли предложенные стаканы, но каждый расправился с угощением по-своему: Оделян с показным равнодушием отпила глоток, поморщилась и тут же решительно вылила жидкость на снег, Артур сделал вид, что допил до конца, равно как и Четверка. Горький опыт подсказывал клипсянину верное поведение: когда путешествуешь не один и отвечаешь за кого-то еще, нужно быть вдвойне осторожным и дипломатичным. Увы, они находились не в том положении, чтобы выказывать характер, и юноша очень отчетливо это осознавал. И если еще господин управляющий был вполне расположен к ним, то не факт, что те же светлые чувства испытывали остальные члены труппы. Беглецам не следовало выделяться и лишний раз проявлять себя, чтобы спокойно и без приключений добраться до Полидексы. Смертельно уставшие и голодные, путники, конечно, предпочли бы перекусить и поспать, но подобная роскошь, увы, пока существовала лишь в их мечтах.

Какой-то тощий музыкант в облезлой шубе заиграл медленную мелодию на гармошке, ему вторил другой на свирели, и танцоры принялись приглашать дам на танец. Вокруг костра создалась толкучка.

– Потанцуем, Одди? – галантно предложил девушке Артур. Царица топей смерила юношу презрительным взглядом.

– В Доргейме я была сама собой, – с ожесточением заявила она. – А здесь ты каждую секунду требуешь от меня притворства. Откровенно говоря, я ненавижу танцевать. Я привыкла драться. Твою самоуверенную физиономию я предпочла бы видеть перед собой исключительно на ринге, где всласть разукрасила бы ее синяками.

– Разве ты не хочешь встретиться с братом? – невинным голосом поинтересовался Артур.

– А что, притворство поможет мне скорее встретиться с ним?

– Не притворство, а умение держать себя в руках. Я не виноват, что ты ведешь себя как дикарка. Так ты идешь? В противном случае, мне придется пригласить Единицу, но боюсь, мы несколько странно будем смотреться вместе.

– Или ту разряженную корову, которая уж точно раздавит тебя в своих жарких объятьях, – шепнула ему на ухо Оделян, указывая пальцем на полную клоунессу, которая и правда направлялась в их сторону, таким жадным взором поглощая Артура, будто тот представлял собой аппетитный крендель.

– Ладно, я, пожалуй, окажу тебе небольшую услугу. Но помни – ты мой должник, – поразмыслив, милостиво согласилась Оделян и легко поднялась на ноги. Спайки удивленно присвистнул, проводив их колючим взглядом.

– Любопытно, а где Чанг? – тихонько сказал ему Четверка, заставив подумать о другом. Блондин с показным безразличием пожал плечами.

– Почем я знаю? Я ему не нянька.

– Просто странно, что его нет у костра.

– Ну иди, поищи его. Или, может, тоже потанцуем? – Спайки дурашливо протянул Уткену руку, но тот лишь хмыкнул.

– Ты не в моем вкусе, братишка.

– А, понимаю. Хранишь верность своему дружку, да?

– Почему ты всегда такой злобный, Спайк?

Блондин неожиданно погрустнел и опустил голову. Он размышлял какое-то время, а затем тихо и даже робко поинтересовался у Уткена:

– Как думаешь, братишка, что такое предательство?

Курносый юноша недоуменно взглянул на Спайки. У того в глазах загадочно мерцали блики от костра, а лицо было непривычно напряженным и сосредоточенным.

– Что это тебя потянуло на философские темы?

– Скучно стало. Единица вон дрыхнет. Азор почти издох. Наша сладкая парочка увлеклась танцульками. Хоть с тобой поговорить по душам.

– Предательство, может, произошло от слова «передавать»? Что-то или кого-то.

– Передавать? То есть если я кого-нибудь, например, возьму и передам охотникам как сбежавшего из колонии несовершеннолетнего преступника, это стоит расценивать как предательство?

Уткен настороженно замер.

– Ну, положим, что так, – осторожно заметил он. – Только ты вроде и сам являешься сбежавшим из колонии преступником, или я ошибаюсь?

Спайки зло ухмыльнулся.

– Да. Я действительно довольно продолжительное время жил в Доргейме, но все же я не нарушитель закона. А ты вор. Полагаешь, сдать карманника правосудию – такая уж и подстава? Наоборот даже: я обязан выдать тебя, чтобы не допустить иного вида предательства, то есть несоблюдения кодекса своего Королевства, чьим подданным я являюсь. Что ты на это скажешь, а?

Четверка почувствовал легкое раздражение.

– Не знаю, с чего ты вдруг завел этот дурацкий разговор? Не терпится выдать меня? Только, Спайк, запомни: мы все в одной упряжке. Сдашь меня, и сам пострадаешь.

– Это не ответ. Мне нужно обоснованное мнение.

– Пф-ф. Обратись к учителю благочестия, а не ко мне. Будто я знаю, как правильно поступать. Единственное, что мне известно: предательство никогда до добра не доводит.

– Но ты думал когда-нибудь о том, чтобы воспользоваться другим человеком себе во благо? – с упорством настаивал Спайки, будто в настоящую минуту не было для него мысли важнее. Четверка уставился на горящие поленья.

– Думал, – наконец, нехотя признался он. – И делал так. Наверное, все зависит от того, какими принципами ты руководствуешься по жизни. Раньше для меня на первом месте в шкале ценностей было мое собственное благополучие, мое «я». Во всяком деле мне хотелось извлечь для себя выгоду. Например, подмазаться к кому-то, обмануть, схитрить – все это не представляло для меня какой-то проблемы. Исходя из этой парадигмы мышления, и предательство не так уж и плохо, если идет мне на пользу.

– Во-во, я о том и толкую, – невероятно обрадовался Спайки, словно почувствовав под ногами твердую почву. – Я вообще считаю, что нет такого понятия, как «предательство». Есть хитрый человек, который, соответственно, знает, как действовать, и глупый – который ему верит. Последний может и пострадать, но его ведь не жалко, а хитрец везде себе лазейку отыщет. Главное в жизни – это уметь выкручиваться и доставлять себе удовольствие. Иначе какая же без удовольствия жизнь? Так, сплошная каторга.

– Да, наверное, – нерешительно согласился Уткен. А потом, пристально посмотрев на Оделян и Артура, беззаботно кружившихся в танце, добавил:

– Только я теперь так не думаю.

– Отчего же?

– У меня появился друг. И я не горю желанием его обманывать. Я буду поступать с ним так, как мне хотелось бы, чтобы поступали со мной. Я не предам его, так как сам не желаю получить по отношению к себе подобную подлость. Получается, мое «я» – вновь мерило всего, но только, если так можно выразиться, в другую, противоположную от меня сторону. Если раньше я был направлен на самого себя, то теперь, напротив, я себя направляю к другим.

– Фу ты! И кто этот твой закадычный друг? Неужто Бунтарь? – Спайки пренебрежительно кивнул в сторону Артура.

– Да, – немного смущенно, но в тоже время твердо произнес Уткен.

– Такие, как Бунтарь, обычно не водят дружбу с такими, как ты, братишка, уж прости за прямоту. Сейчас мы вместе, ибо того требует дело, но в Полидексе, поверь, он забудет про тебя в два счета. Да и сейчас, спорим, он только и мечтает, как бы поскорее от нас слинять. Хитрый он все-таки, да еще и умеет всех на свою сторону переманить. За что его Единица полюбил, в толк не возьму? А Оделян? Смотри-ка, вроде недолюбливала раньше, а теперь вон как к нему липнет, словно медом намазано! Джехар и тот не устоял против его чар.

Четверка вновь невольно взглянул на Артура, и во взоре его темных глаз появилось какое-то едва уловимое трепетное обожание.

– К хорошим людям все тянутся, Спайки. А ты просто завидуешь.

Юноши надолго замолчали, каждый оставшись при своем мнении.

А Оделян тем временем от души наслаждалась танцем, который словно бы забирал своим вихрем всю усталость пройденного пути. Как неожиданно выяснилось, девушка любила не только драки. Красивое изящное лицо ее раскраснелось от удовольствия, карие глаза сияли, и она вновь выглядела сообразно своему возрасту. Пары кружили рядом, едва не задевая друг друга. Вот мимо них пронеслись клоун с клоунессой, а с другой стороны – факир с заклинательницей змей.

– Ты прекрасный танцор, Артур, – беззастенчиво сказала она своему партнеру, не без доли кокетства. – Хотя, признаюсь, я бы с бо́льшим удовольствием врезала тебе пару раз за то, что ты в глазах других лишил меня авторитета. Кстати, почему ты не пошел к гадалке?

– Почему я должен был к ней идти?

– Хотя бы из любопытства.

Артур задумался над этим небезынтересным вопросом. Почему-то он всегда относился к предсказаниям иронически. В Клипсе на праздничных ярмарках порой можно было повстречаться с гадалками, однако юноша всегда обходил их стороной. Он полагал, что будущего, как нечто предопределенного для каждого, не существует. Жизнь человека складывается подобно кирпичикам, которые тот сам выбирает для своего дома. Если выбранный камень окажется с изъяном, то все строение в конечном счете будет кривым и ненадежным, а если, напротив, человек сделает свой выбор в пользу ровного кирпичика, то, возможно, фундамент окажется не так уж и плох. Так разве можно предсказать, какой камень предпочтет человек, если он и сам порой до последней минуты этого не знает, хоть и является главным строителем своей жизни?

На этот вопрос интересно было взглянуть и с еще одной стороны. Допустим, человеку предсказали опасную болезнь. И он действительно через какое-то время заболевает и умирает. Но в предсказании ли дело? Либо же в том, что этот самый несчастный так истово поверил в слова гадалки, что они сбылись в его жизни? Вера способна на многое: правильные убеждения укрепляют сердце, а иные могут и погубить. Зачем же давать повод чужому человеку как-то предопределять твою жизнь, за которую только ты сам ответственен в полной мере? Есть в жизни вещи, которые нельзя перекладывать на чужие плечи, ибо они принадлежат только тебе и никому больше. Юноша молчал, поскольку не знал, как вкратце передать Оделян свои рассуждения на этот счет. Хотя девушка, казалось, вовсе не ждала ответа. Она помолчала и добавила нерешительно:

– Старуха предсказала мне, что я выйду за тебя замуж.

Артур удивленно покосился на Одди.

– Наверное, она всем говорит нечто подобное, – неловко пробормотал он. Царица топей согласно кивнула головой, проигнорировав его замешательство.

– Да все это чепуха, разумеется. Тем более что ты мне даже не нравишься. Кстати, я не спрашивала: у тебя есть девушка?

Невинный на первый взгляд вопрос больно кольнул юношу в самое сердце, ибо клипсянин сразу очень живо вспомнил Диану, обещание, которым они связали друг друга, а также и свое собственное печальное положение беглого преступника. Оделян с пониманием улыбнулась, словно наперед знала его мысли.

– Как думаешь, ждет она тебя теперь или нет? Ты стал человеком без будущего. Может, и стоило бы в твоем случае наведаться к гадалке? А мой брат? Узнает ли он меня? Будет ли рад встрече?

Артур искренне надеялся, что Тод хотя бы захочет его выслушать после всего того, что между ними произошло. И поверит, что Оделян его сестра. В конце концов, Лику эмоциональный беруанец признал в два счета.

– Он очень долго пытался тебя найти. Это была его давняя мечта. Думаю, он будет счастлив тебя увидеть, – успокоил девушку Артур. Затем они закончили танцевать, ибо уже валились с ног от усталости. Их наперебой угощали лимонадом, но они уже не могли заставить себя его пить. Затем за ними вернулся управляющий в сопровождении Нильсона и огромной ушастой собаки.

– Пойдемте, я осмотрю вас, дам новую одежду, а затем вы сможете присоединиться к торжественному ужину перед выступлением, – добродушно заявил господин Штруденс. Гости не заставили себя долго ждать; они и так уже измучились, борясь со сном, усталостью и голодом.

Управляющий повел их в спальную кибитку, где ночевали актеры. В походной жизни люди лишены многих удобств, однако бродячие артисты сумели вполне неплохо обустроить свой быт. В помещении, укрытом со всех сторон оленьими шкурами и сеном, было хорошо натоплено, а на столиках уютно мерцали свечи из китового жира. Проследив за Артуром, который в настоящий момент осматривал шкуры диких зверей, господин Штруденс заметил виноватым голосом:

– Они уже старые были. Пришлось забить, чтобы избавить от мучений.

Клипсянин удивленно вскинул брови; признаться, он сейчас был целиком и полностью погружен в мрачные думы, связанные с побегом, Тенью, судьбой его друзей, так что, в сущности, его мало волновала судьба бедных животных, подаривших помещению прекрасные теплые шкуры.

– Берта и Дорамендос. Отличная парочка. Страсть как люблю оленей. Я вообще испытываю слабость к животным. Кто еще защитит бедняг, кроме нас, людей?

– Через сколько дней мы прибудем в Полидексу? – прохладным голосом поинтересовалась Одди, очевидно совершенно не умея, да и не желая вести себя иначе, нежели в Доргейме, где она была полноправной госпожой. Господин Вольф тактично сделал вид, что не заметил неучтивого тона юной дамы.

– Дня два. На ночь мы останавливаемся у населенных пунктов и даем концерты. На сегодня у нас как раз значится таковой. Надеюсь, и вы изъявите желание поучаствовать. Но позвольте, я полечу вас.

Господин предусмотрительно завел девушку за ширму, а затем предложил ребятам снять свои грязные потрепанные робы. Он действительно внимательно осматривал каждого, комментируя любые, на его взгляд, физические погрешности или несовершенства. Однако вид Единицы отчего-то привел его в неописуемый восторг. Он по очереди поднимал его руки, словно взвешивая, затем щупал мышцы и все восклицал:

– Невероятно! Какая мощь! Прекрасный образчик силы и мужества!

Столь длительное воспевание своего тела юный образчик силы воспринял не очень-то благосклонно. В какой-то момент он даже грубовато отпихнул от себя настырного управляющего и заявил раздраженно:

– Что вы все заладили? Здоров я, только дайте одежу.

Господин Вольф кивнул головой и поспешно сказал:

– Прошу прощения. Просто вы выглядите как настоящий атлет. Я бы с удовольствием взял вас в свою труппу.

– Не имею интереса, – также грубо и нескладно ответил Единица, отвернувшись от управляющего. Тот, впрочем, ничуть не смутился и принялся осматривать остальных. Если он находил какие-то синяки, ранки или ушибы, то непременно смазывал их жирной дегтярной мазью. После проведения необходимых оздоровительных манипуляций он вручил юношам и Оделян чистую одежду, которая, впрочем, годилась для реальной жизни так же мало, как и тюремные рубахи, ибо это были костюмы для выступлений. Так, громадному Единице досталось не менее громадное меховое трико с гигантскими бабочками, смотревшееся на нем столь же нелепо, сколь бы смотрелось женское платье, натянутое на такого неуклюжего громилу. Четверка превратился в низкорослого клоуна, светловолосый Спайки – в факира, ибо получил армутские шаровары из козлиной шерсти, Оделян стала прекрасной балериной, а Артур, вероятно, мог бы сойти за фокусника или иллюзиониста, поскольку он стал обладателем длинного черного фрака, ослепительно-белой рубахи и узких брюк, усеянных колючими звездами. Пока ребята переодевались, сменяя печальный образ арестантов на образ не менее печальных бродячих циркачей, господин Вольф тщательно ощупывал больного Азора и делал тому целительные инъекции. Увидев, что ребята переоблачились и теперь в нерешительности стоят вокруг него, мужчина сказал тихим и немного торжественным голосом:

– Мне грустно говорить о столь печальном предмете, но ваш друг серьезно болен. Боюсь, его прикончит лихорадка. Организм сильно истощен для того, чтобы бороться. Разумеется, я сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить его страдания. Я совершенно не терплю мучений живых существ.

– Спасибо, – от всего сердца поблагодарил его Артур, а Оделян, задумчиво оглядевшись, вдруг спросила все тем же, не лишенным холодности голосом:

– А где же Чанг?

– Чанг? – переспросил господин Вольф в недоумении, а затем кивнул головой, словно вспомнив.

– Ах да. Это ваш товарищ. Ему очень понравились мои животные; кажется, он теперь забавляется с ними. Если хотите, можете попозже его проведать. А теперь, господа, побудьте немного здесь. Скоро я приглашу вас на скоромный ужин, где будут присутствовать все члены труппы. Надеюсь, вы не откажетесь.

– Не откажемся, – очень быстро произнес Единица, ибо был зверски голоден. Господин Вольф еще раз окинул восхищенным взглядом рослого юношу и вновь оставил их одних. Но здесь, по крайней мере, было тепло, а еще в спальной кибитке путники были избавлены от настороженных взглядов актеров, шумной компании, громкой музыки и отвратительного лимонада, от которого бурлило в животе.

– Что за канитель! – в сердцах проговорил Спайки. – Ходят вокруг да около, а жратвы не дают. Разве непонятно, что мы весь день не жрали? А вчера только клюква была, от которой у меня кишки сводит.

– Заткнись и не жалуйся, – возразила ему Оделян недовольно. – Мне вот, например, интересно, где Чанг. Почему он не с нами?

– Тебе ж сказали, животными он заинтересовался.

– Черта с два, – по-мужски грубо воскликнула Оделян. – Он по жизни никогда ничем не интересовался, а тут вдруг решил в дрессировщики податься?

– Да, меня тоже волнует этот вопрос, – робко вмешался Четверка.

– Надо было спросить у людей, когда мы сидели у костра, – согласился с товарищами Артур, с досадой отметив про себя, что сейчас ведет себя слишком беспечно. Мысли о страшных Тенях, казалось, затмевали в его голове все другие соображения; между тем, необходимо было постоянно держать под контролем ситуацию, в которую они попали. Действительно, куда запропастился Чанг?

Их размышления неожиданно прервал Азор, который наконец-то пришел в себя. Длинные ресницы его дрогнули, и он открыл глаза. Благообразный юноша за время своей болезни стал совершенно неузнаваемым – излишняя худоба сделала его лицо каким-то заостренным и неровным, на пожелтевшей коже появились гнойные высыпания, волосы были мокрыми и сальными от пота. Создавалось впечатление, что беднягу и впрямь одолела моровая язва. Лишь зеленые глаза юноши по-прежнему оставались красивыми.

– Где мы? – слабым голосом поинтересовался больной.

– Какая разница, все равно ты скоро помрешь, – грубо и безапелляционно заявил Спайки. Азор на секунду прикрыл глаза, словно стараясь внутри себя смириться с этой страшной новостью.

– Не слушай ты его, – попытался утешить больного Артур. – Через два дня мы будем в Полидексе. Там уж наверняка есть хорошие врачи. Тебя поставят на ноги.

Азор легонько кивнул головой, принимая утешения.

– Ну зачем мы взяли его с собой! – не удержалась и вслух произнесла Оделян. – Я же говорила тебе, Артур, что он все равно умрет. Так стоило ли тащить его всю дорогу? Это ужасно вымотало нас всех и вдобавок замедлило продвижение. Вероятно, мы бы уже давно были в Полидексе, если бы не он.

При этих ее словах Азор чуть приподнялся на локтях. Это простое движение оказалось для бедняги весьма энергозатратным, на что указывал пот, выступивший на лбу и участившееся дыхание.

– Ты правда тащил меня всю дорогу? – тихим дрожащим голосом поинтересовался бедный юноша, в упор глядя на Артура. Клипсянин смущенно кивнул.

– Не только я. Мы это делали по очереди.

– Но я не мазохист, поэтому тащил без особого удовольствия, – в своей обычной манере вставил Спайки. – Была бы моя воля, оставил бы тебя лежать в канаве. С другой стороны, ты нам очень даже подсобил в один момент.

Азор никого не слышал, кроме Артура. Казалось, к тому же он еще и никого не видит, кроме него. Его зрачки сфокусировались на человеке, который в настоящий момент был ему дорог и важен.

– Я могу поговорить с тобой наедине? – прошелестел больной, едва шевеля губами.

– Куда же мы денемся? – хмыкнул Спайки. – Вообще-то мы в одном помещении находимся, братишка. Так что давай без секретов.

– Мне надо поговорить с Бунтарем, – настойчиво повторил Азор, а на щеках его от волнения запылал лихорадочный румянец. Артур, подчиняясь воле больного, сел рядом с ним на колени, а остальным жестом приказал отойти подальше. Азор же говорил так тихо, что, даже находясь в непосредственной близости от него, сложно было разобрать что-либо вразумительное.

– Я правда умираю? – тихо вопрошал юноша, с напряжением глядя на клипсянина. Тот с сожалением покачал головой.

– Честно говоря, не знаю. Я не врач.

– Мне… надо еще кое-что тебе рассказать. Помнишь, после неудавшегося побега я перед всеми признал свою вину?

– Да.

– Дух приказал мне это сделать. А еще он сказал, чтобы я не выдавал остальным тебя. Я не должен был упоминать, что ты тоже причастен к побегу. Но, как помнишь, я ослушался. Меня взбесило твое заступничество, когда ты не захотел вместе с остальными ударить меня, и я просто не смог в полной мере себя контролировать. И почему вдруг Дух вступился за тебя? Ты ведь наравне с остальными беглецами намеревался нарушить порядок Доргейма, так почему же он не захотел покарать тебя? Не знаю. Но сейчас я думаю, эта информация может как-то пригодиться тебе.

– Спасибо за честность, Азор, – от души поблагодарил его Артур. Тот прикрыл глаза, принимая благодарность, и продолжил:

– Как думаешь, если художник привык всю свою жизнь писать страшные картины, используя кровь вместо краски, сможет ли он однажды сделать свой холст белым и изобразить на нем нечто хорошее?

Артур на секунду задумался над вопросом.

– Если захочет, – наконец ответил он.

– А если у него не осталось на это времени? – с мучительной дрожью в голосе выговорил Азор и в волнении сжал побледневшие губы. – Совсем не осталось… На новую картину нужно время.

Артур с искренней жалостью посмотрел на больного.

– Художник ведь все осознал, раскаялся и давно заменил испачканный холст на белый. А это деяние само по себе представляет нечто хорошее. Не каждый творец способен здраво оценить свои картины.

Азор улыбнулся с какой-то искренней детской доверчивостью.

– Прости меня, Бунтарь. Если ты простишь, то и они простят.

– Прощаю.

– О чем они там треплются? – бесцеремонно прервал их беседу любопытный Спайки, который, не послушав Артура, все это время кружил вокруг них, словно дикий шакал, подкарауливающий свою добычу. – Какие-то художники, картины. Совсем, что ли, сбрендили от голода? Госпожа Лян, тебе совсем не интересно?

– Меня волнуют проблемы поважнее. Например, куда запропастился Чанг, – фыркнула Оделян.

Впрочем, сей вопрос так и остался без ответа, ибо за ребятами вернулся господин управляющий. Мужчина наконец повел гостей на столь долгожданный ужин, и насущная тема еды как-то быстро вытеснила мысли о злополучном Чанге, ибо все они как один были измучены от постоянных недоеданий. Лишь Азор остался лежать на сене, продолжая бороться с лихорадкой.

Таким образом, вскоре бедняги сменили кибитку на шатер, гигантский по своим размерам. Здесь царил таинственный полумрак. Проходя между мягкими креслами, обитыми красным бархатом, можно было более-менее различить лишь сцену, находившуюся на возвышении. Из-за обилия свечей она казалась одним большим мутным желтым пятном, за которым восседали темные фигуры в странных облачениях. Дело в том, что прямо на этой сцене была хаотично разложена, или, правильнее будет сказать, раскидана еда. А так как первые ряды почти вплотную примыкали к ней, зрители могли спокойно протянуть руку и взять себе со сцены все необходимое, как они бы непременно сделали, будь перед ними обычный обеденный стол.

Артур со своими друзьями так же примостились в первом ряду, с некоторым удивлением глазея по сторонам. Управляющий зашел на сцену, ловко перешагнул через чудесный фарфоровый чайник, при этом умудрившись не наступить в блюдца с кусочками красного и желтого торта, и позвонил в колокольчик, как бы оповещая собравшихся о том, что пора приступать к трапезе. Никто не заставил себя долго ждать. Достопочтенные клоуны, дрессировщики и факиры жадно накинулись на еду и принялись интенсивно жевать, разбрасывая вокруг себя крошки, будто конфетти.

Артур тоже не стал скромничать. Юноша, как и все остальные в их компании, совершенно ослабел от длительной дороги и постоянных недоеданий. Однако местная еда, к сожалению, не могла в полной мере удовлетворить его, и дело было вовсе не в излишней притязательности клипсянина. Здесь имелось много всего (особенно поражали яркие кричащие цвета), однако в съедобности некоторых блюд можно было весьма усомниться.

Нет, конечно, изголодавшийся юноша ничего не имел против хрустящего салата из розового попкорна в карамельной глазури, гарнира в виде сахарной ваты, замороженного супа со вкусом сливочного мороженого, сладких клоунских носов, яблока в карамели, пиццы из жареных соленых орешков, но вот, например, бритый лед откровенно смутил его. Перед тем, как отправить тот или иной продукт в рот, приходилось подолгу осматривать его, ибо была большая вероятность спутать его с элементами декораций, которыми изобиловала сцена. Впрочем, циркачей это нисколечко не смущало. Они поглощали еду так быстро и интенсивно, что вскоре вся сцена опустела.

– Меня сейчас стошнит, – простонал Единица, обеими руками придерживая многострадальный живот. Из-за жадности он не очень-то следил, чем набивает свой рот. Кажется, он переел конфетти.

– А ты получше следи за своим брюхом, – нравоучительно ответил ему Спайки, который в настоящее время вливал в себя лимонад и тоже был не очень-то счастлив.

Между тем сцена из обеденной постепенно начала преображаться для выступления. Появились табуреты, лестницы, разноцветные обручи, ковры, канаты, тюфяки, набитые гречихой, сиреневые флажки и шарики. Воздушных шаров стало так много, что они заполнили все пространство. Сцену теперь покрывал разноцветный рис, приятно шуршавший под ногами. Где-то за темной драпировкой послышался лай собак и топот копыт, заиграла загадочная музыка, не лишенная армутского колорита.

Объевшиеся беглецы, слишком уставшие, чтобы лишний раз двигаться, продолжали безучастно сидеть на своих местах, вяло наблюдая за тем, как обычный шатер превращается в чудесный мир иллюзий. Счастливчики получили право смотреть представление, не имея при себе билетов; что же, они, надо сказать, без особенного энтузиазма воспользовались этой чудесной возможностью, каждую секунду борясь со сном. Таинственный полумрак, мягкое тепло, исходящее от факелов, всеобщая суета, легкий гомон, похожий на жужжание пчел в оюньский день, обилие странной еды – все, казалось, способствовало тому, чтобы погрузить путников в долгожданный сон. Впервые после побега их отряду удалось найти более-менее надежное пристанище, где им пообещали оказать помощь.

Артур еще в начале старался держать происходящее под контролем, однако вскоре он сдался и заснул, откинувшись на своем мягком кресле. По левую сторону от него огромным холмом возвышался Единица, храпевший так сильно, что звуки, производимые им, можно было вполне принять за скверный аккомпанемент к представлению. Люди, сидевшие аккурат за рослым юношей, пытались выглядывать у него из-под мышек, вставать, а один чудак даже пролез под кресло и наблюдал за сценой снизу. По правую руку от Артура калачиком свернулся робкий Четверка, который везде чувствовал себя неловко. Рядом с царственной осанкой восседала Одди, холодная и неприступная, а с ней – и Спайки, жутко страдающий от жажды и ежесекундно вливающий в себя лимонад из высокого бумажного стакана.

В цирк постоянно прибывали новые люди – деревенские жители, которые и выглядели, как подобает провинциалам, – то есть просто и непритязательно. Одни из них горланили во всю глотку, другие тискали своих спутниц, третьи ругались и жадно поглощали попкорн, четвертые нетерпеливо скандировали, желая поскорее увидеть столь желанное зрелище.

Сложно было сказать, сколько времени клипсянин пробыл в забытьи. Когда же он очнулся, все было словно в дурмане. Голова его кружилась, предметы выглядели нечеткими. Сцена с мерцающими факелами, казалось, то удалялась, то приближалась к нему, причем без малейшего его участия. Какие-то разноцветные дамы атлетичного телосложения висели прямо под куполом, и бедному юноше почудилось, что они сейчас с высоты сверзятся прямо им на головы. Потом откуда-то галопом пронеслись черногривые лошади, раздражающе сверкающие и расплывчатые, как, впрочем, и все в этом обманчивом зале. Артур хотел было подняться на ноги, но тут же вновь повалился в кресло, не имея в себе достаточно сил, чтобы двигаться. Сзади на него тут же недовольно зашипели люди, похожие на растревоженных гусынь с птичьего двора:

– Сиди смирно, парень! Ничего за тобой не видно!

Клипсянин смутно понимал в эту минуту происходящее, ибо ему было по-настоящему плохо. Его страшно мутило от съеденной еды и запахов конского навоза, голова его разрывалась от диких воплей и аплодисментов, в глазах беспорядочно мелькали потные люди, мокрые кони, уродливые клоуны – и каждый последующий номер имел какое-то тошнотворное мерзкое послевкусие.

В какой-то момент юноша с огромным удивлением увидел перед собой на сцене Единицу. И так странно это было, ведь всего лишь несколько минут назад тот беззаботно храпел по соседству, мешая зрителям. Артур с напряжением уставился вперед, силясь удерживать веки в открытом положении. Рослый юноша как будто участвовал наряду с другими актерами в представлении. Впрочем, что-то все же было не так. Если остальные выполняли работу по собственному желанию, то тут, казалось, ситуация была прямо противоположной, ибо Питбуль выглядел до смерти испуганным.

Сначала за ним бежала свора каких-то не то собак, не то волков, затем его пытались пристрелить из арбалета, в иной раз какой-то иллюзионист с ожесточением отрезал у него руку, а затем возвращал на место под одобрительные визги толпы, но самое главное, что все эти манипуляции проводились без особого на то желания самого участника. Единица был ужасающе бледен, зрачки его расширились от неприкрытого испуга, он дышал, как загнанная лошадь, а громадная грудь его сотрясалась от беззвучных рыданий. Кажется, он вопил и стенал, но ничего было не разобрать. Клипсянин с недоумением смотрел представление, и в какой-то момент ему даже почудилось, что он продолжает спать и видит странный сон – настолько все происходящее казалось абсурдным и иллюзорным. Затем он вновь потерял способность соображать, и на сей раз – уже до самого утра.

Очнулся Артур от неприятного осознания того, что голова его, да и все тело ходило ходуном. С трудом разлепив глаза, юноша осмотрелся. Он полулежал в каком-то тесном помещении, которое вполне могло бы сойти за чулан, да только вроде в передвижных кибитках не имелось никаких чуланов. Очевидно, цирк «Славное послевкусие» уже тронулся в путь, отчего все тряслось и мельтешило со столь раздражающей интенсивностью. Юноша почувствовал острый рвотный спазм – его нещадно укачивало, а тело болело так, будто вчера его весь день били ногами. Неужели сказались последствия длительного перехода и постоянных недоеданий? Или подступающая болезнь была тому виной? Артур не знал, но, думая об этом, он и впрямь почувствовал нечто сродни лихорадке.

В помещении было темно, однако уже спустя минуту эта досадная проблема разрешилась очень странным образом – дверь настежь распахнулась, впустив в темноту дневной свет и еще что-то бесформенное и жесткое, что бесцеремонно упало на Артура, наполовину придавив его собой. К своему ужасу, клипсянин увидел Жабу, который, впрочем, столь мало походил на самого себя, что Артуру пришлось несколько секунд таращиться на его лицо, чтобы узнать. А потом дверь вновь закрылась, подобно занавесу в цирке, и темнота поглотила в себе страшное видение. Жаба простонал от боли и попытался сесть рядом с Артуром.

– Что происходит? – взволнованным голосом поинтересовался клипсянин, впрочем, не двигаясь с места, ибо на совершение чего-то более существенного, чем обычный вопрос, у него не имелось достаточных сил.

– Караван снова в пути. Скоро прибудем в Полидексу, – слабым дрожащим голосом выдавил из себя избитый юноша.

– Что с твоим лицом? Кто тебя ударил?

– Нам очень не повезло, братишка, – с какой-то горькой усмешкой вымолвил Уткен, зажимая обеими руками нос и пытаясь остановить кровь, которая все текла и текла, будто не пересыхающий ручей. В какой-то момент бедный юноша оставил это бессмысленное занятие и с угрюмым мужеством посмотрел Артуру прямо в глаза. Они сидели друг напротив друга в тесной комнатушке, прижатые с обеих сторон какими-то дешевыми декорациями. Тела их болезненно дергались из стороны в сторону по причине того, что лошадь, которая везла их, очевидно, не желала обходить ухабы и неровности на своем пути. В щели между грубо заколоченными досками проникал свет, которого было недостаточно, чтобы рассмотреть комнату в деталях. Впрочем, его вполне хватило, чтобы Артур смог в полной мере оценить непоправимый урон, нанесенный его другу. У того был подбит правый глаз, из губы и носа обильно сочилась густая кровь, левая сторона лица совершенно опухла и посинела от побоев. Но, несмотря на этот неприглядный вид, Уткен не терял самообладания. Хотя, скорее всего, он его и терял, просто Артур об этом ничего не знал.

– Заведующий цирком – та еще скотина, он хочет отдать нас охотникам. Он знал, что мы сбежали из Доргейма. Оказывается, вывески с нашими физиономиями развешаны в каждой станице. А Чанг с самого начала намеревался нас предать, но, учитывая планы управляющего, он лишь навлек беду и на себя тоже. Единица, кстати, чем-то приглянулся директору. Его решили силком взять в труппу в качестве нового атлета. А всех остальных ждала бы незавидная участь. Вчера нас опоили лимонадом, что-то в него подмешали… Тебя всю ночь нещадно мутило, но ты уже вряд ли помнишь. А я не пил, только делал вид. Наверное, они специально так подстроили, чтобы никто из нас не предпринял попыток сбежать. Все это понятно, тем более учитывая тот факт, что за нас причитается солидная сумма. Но теперь все изменилось.

Артур, совершенно оглушенный этими неожиданными новостями, продолжал безмолвно смотреть на Уткена, не прерывая его и ни о чем не спрашивая. Значит, невезучие доргеймцы все-таки попали в передрягу! Увы, никогда нельзя доверять первым встречным; беглецам следовало скрываться и быть более осторожными. С другой стороны, в противном случае они бы протянули ноги от голода. Поэтому случилось так, как случилось, и глупо теперь о чем-либо сожалеть. Уткен кивнул головой, словно угадывая мысли друга и соглашаясь с ними. Затем мальчик продолжил, нервно облизав кончиком языка окровавленные губы:

– Только… Я сказал, теперь все не так, как прежде.

– В каком смысле? – чужим голосом поинтересовался Артур.

– В «Славном послевкусии» остались только мы с тобой.

– Что?

– Ребята исчезли, испарились или попросту сбежали. Я не знаю. Но управляющий в ярости. Он полагал получить за нас золотые барыши, а теперь, когда остались только мы с тобой, сумма вознаграждения существенно сократилась. И еще один досадный момент: он подозревает, что в исчезновении остальных виноваты мы с тобой. Ты можешь воочию убедиться, как он лупил меня, намереваясь выяснить, куда все делись. Клянусь, я бы непременно сказал и, наверное, выдал всех, чтобы не терпеть боль, если бы сам это знал. Тебя еще не допрашивали, ты был в отключке, но, боюсь, и тебя не минует эта участь, – Уткен замолчал, с искренней жалостью глядя на Артура. Его самого уже вряд ли будут повторно мучить, а вот его друга, несомненно, ожидает весьма неприятное времяпрепровождение.

– Я не понимаю… Куда могли деться все остальные? И Одди? И Азор, который с места не мог сдвинуться? Ты уверен?

Четверка слегка улыбнулся, но тут же поморщился от боли в разорванной губе.

– Говорю же, ребята исчезли. В противном случае, нас бы держали вместе, а потом просто отдали бы охотникам. Теперь же с нас попытаются спустить три шкуры, чтобы выяснить, где остальные. Но только мы ведь ничего не знаем, не так ли?

То ли последний вопрос был произнесен с неверно подобранной интонацией, то ли Артур сейчас был слишком взвинчен и расстроен, чтобы здраво рассуждать, только клипсянину отчего-то показалось, будто Уткен как раз прекрасно знает, что на самом деле произошло.

– Мы подъезжаем к Полидексе? – излишне отстраненным голосом поинтересовался Артур.

– Да, завтра или сегодня вечером будем там. Если нас не забьют до смерти. Впрочем, им невыгодно это делать.

– А как ты думаешь, куда могли деться остальные?

Четверка удивленно покосился на друга.

– Не имею понятия. Никаких логических объяснений, догадок… Разве что Дух Доргейма призвал всех обратно, что звучит совсем уж невероятно.

Артур вздрогнул всем телом, ибо именно эта мучительная мысль властвовала в его голове над всеми остальными. Сури обладала способностью влиять на разум; подобное она провернула в школе, заставив всех учеников в один момент подчиниться своей воле. Значит, любая Тень умеет подчинять. Могла ли она призвать беглецов обратно в Доргейм? Находясь где-то поблизости, вероятно, да, могла. Но почему тогда он сам по-прежнему здесь? Наверное, потому, что слишком мало времени провел в гиблом крае топей. Тень не успела подчинить его разум; скорее всего, ей бы и не удалось это сделать, ведь он уже однажды открыто противостоял ее силам. Так что по поводу него вопросов не возникало. Однако почему здесь Уткен? По тем же причинам, что и он? Юноша из Епистофена тоже слишком мало времени провел в Доргейме, чтобы окончательно подпасть под влияние Тени… Но все же. Смутные подозрения и догадки так ошеломили юношу, ввели его в такое болезненное состояние страха, что он потерял способность соображать ясно. Четверка со слабой улыбкой на устах пристально следил за ним, а он был не в силах отвести взор, как кролик, во все глаза глядевший на удава. Неужели человек, сидевший теперь рядом с ним, являлся тем самым уродливым существом, которого он в последнее время панически боялся? Столь ужасная минута была прервана, ибо дверь вновь раскрылась, и к пленникам вошел клоун с зеленой птицей на плече.

– Хозяин желает потолковать со вторым пленником, – произнес мужчина, издевательски улыбнувшись.

– Оболтус! – согласился с ним Нильсон, который, очевидно, полагал, что все эмоции и чувства на свете можно объяснить одним-единственным словом и при этом быть понятым.

Артур узнал в клоуне того самого двуличного человека, который предлагал им выпить лимонад и потанцевать. Вспышка гнева немного привела юношу в себя, приободрила и заставила на время забыть страх. Впрочем, она все же не дала ему достаточно сил, чтобы подняться на ноги.

– Раз хозяин так хочет, пусть сам придет сюда, – тихо пробормотал он, но вовсе не из-за того, что вздумал выказывать свой характер. Просто он и впрямь был не в состоянии куда-то идти. Клоун размашисто шагнул к нему и уже хотел, по всей видимости, предложить ему удар ногой в качестве побуждающего аргумента, однако Четверка неожиданно суетливо вскочил на ноги и помог Артуру подняться. Казалось, коренастого юношу коробила сама мысль о том, что с его другом будут обращаться так же неуважительно, как с ним несколько минут назад.

– Шагай давай, – ограничился грубой фразой клоун, и Артур, пошатываясь в такт движениям кибитки, послушно поплелся за конвоиром, с ужасом чувствуя, как вся еда, съеденная вчера, отчаянно просится наружу. От цирка с многообещающим названием «Славное послевкусие» послевкусие на деле оказывалось не таким уж и приятным.

Господин Вольф величественно восседал в своем кабинете, и выглядел несколько иначе, нежели в первую их встречу. Лицо его уже вовсе не казалось столь добродушным и милым, скорее безразлично-жестоким. Интересно, каким человеком он сам считал себя? Без сомнения, он был высокого мнения о своей персоне. Он заботился о животных лучше, чем иной отец заботится о своих детях. Но между тем он был отвратителен, ибо хорошее отношение к меньшим братьям вовсе не снимает ответственности за несоблюдение принципа любви по отношению к братьям старшим, то есть к людям.

Сейчас директор вел себя спокойно и не выражал никаких признаков агрессии.

– Присаживайся, – вежливо сказал он Артуру, указав на обитый бархатом стул напротив себя. Юноша с удовольствием подчинился, будучи не в состоянии долгое время удерживать себя на ногах. Перед глазами мельтешило, но тем не менее от его взгляда не ускользнули некоторые весьма неприятные детали: так, он увидел, что правая рука управляющего с золотым кольцом на большом пальце выпачкана в крови, а стул, на котором сидел Артур, украшен темно-красными брызгами. Очевидно, на этом же месте не так давно истязали Четверку. Клипсянин глубоко вдохнул в легкие воздух, внутренне готовясь к тому, что его ждет. Впрочем, он все же немного ошибся, ибо разговор пошел совсем в ином ключе.

– Полагаешь, я буду бить тебя? – с какой-то особой злодейской ухмылкой на устах поинтересовался лицемерный директор.

– А что, для этого есть повод? – вопросом на вопрос ответил Артур. Управляющий с наигранным огорчением покачал головой.

– Где все остальные? – спросил он без особой надежды.

– Не знаю.

– Твой приятель тоже не знал. В принципе, я мог бы довольствоваться вами двоими. Хочу, чтобы ты понимал кое-что. Мы – бедные артисты и вынуждены влачить тяжкое существование, но судьба преподнесла нам неплохой подарок в виде сбежавших преступников. За двоих я бы смог получить по мешочку с венгериками. Конечно, это не особенно обогатит меня, но, по крайней мере, позволит купить первоклассный корм для моих животных. За всю вашу компанию, разумеется, я бы выручил куда больше. Я пытался побеседовать с твоим другом, но он оказался крайне упрямым и несообразительным, что, признаюсь, вывело меня из себя. Я не жесток, просто не люблю людей. Имею ведь я на это право? – он замолчал и покосился на Артура, словно ожидая его одобрения.

Но юноша молчал, совершенно не представляя, что можно сказать на данную сентенцию, поэтому управляющий продолжил свою странную речь:

– Полагаю, ты тоже окажешься столь же упрямым и несообразительным, поэтому я не буду допрашивать тебя в том же духе, тем более что я порядком утомился. Дрессировать собак и то проще. Но одну вещь я все же хотел бы от тебя услышать.

Господин Вольф поднялся на ноги, подошел к невысокому старомодному шкафчику, который из-за движения кибитки трясся и подпрыгивал на своих ножках, и достал из него небольшую стопку макулатуры. Повертев в руках газеты, он аккуратно, словно карты в игре пасьянс, разложил их на столе перед Артуром. Юноша с удивлением скосил глаза на заголовки. «Скандал на Дереве», «Дейра разочаровалась в своем любимце», «Пройдоха из Клипса очаровал судей», «Процесс года: бродяга против богача», «Школьник зарезал присяжного», «Армутский соблазнитель строит козни» – вот неполный список всех этих абсурдных, нелепых и совершенно несправедливых заголовков. Везде крупным планом было его лицо, причем всякий раз художник пытался изобразить что-то свое: на одних страницах Артур выглядел коварным соблазнителем, на других затравленным мальчиком, на третьих – совершенным головорезом. Иной раз сходство с оригиналом было минимальным, впрочем, кого это волновало?

– Я еду из Беру, а там вот уже полсмрадня твердят об одном и том же. Впрочем, это еще оюньские газеты, сейчас страсти немного поутихли. Я собираю столичную макулатуру в надежде, что какая-нибудь газетенка пригодится мне в будущем. Похоже, этот момент настал. Ты весьма знаменитая пташка, которая попыталась улететь из золотой клетки. Как думаешь, что теперь будут писать в газетах? Впрочем, это опять отступление. Меня же интересует другое.

Словно фокусник, управляющий достал из кармана уже порядком измятый лист, на котором было написано: «Розыск». На Артура с листовки смотрело смелое лицо Оделян, воинствующее – Единицы, робкое – Четверки, красивое – Азора, надменное – Спайки и циничное – Чанга. Не ко всем из них Артур успел привыкнуть за время заточения в Доргейме, однако сейчас, с тоской глядя на них, юноша ощутил в сердце странную печаль. Что стало с ними? Неужели Тень и правда призвала их обратно? Что ж, в этом случае участь их незавидна. И самое ужасное заключалось в том, что ему так и не удалось помочь сестре Тода.

Охваченный грустными мыслями, юноша забыл про одну деталь, которая, между тем, сразу бросалась в глаза. На картинке не было его собственного лица! А имя его не значилось наряду с остальными. Как только он это осознал в полной мере, то поднял глаза на управляющего, из чего мужчина сделал вывод, что тот прекрасно все понял.

– Я вот задаюсь вопросом, – медленно проговорил хозяин цирка, внимательно наблюдая за мимикой пленника, – почему столь известный преступник, чье, не лишенное привлекательности, лицо попало на все номера оюньских газет, не фигурирует на этом листе? Разве ты не сбежал вместе с остальными? Как раз-таки именно тебя я бы изобразил в первую очередь. Ведь поимка такого интересного и привлекательного преступника вызовет новую волну общественного интереса. Но тебя здесь нет. Как ты это объяснишь?

– Я… не знаю, – вновь, как заклинание, повторил юноша. Он действительно не имел понятия, а сейчас, когда все беды скопом навалились на него, он вообще не мог трезво рассуждать. Почему его не объявили в розыск? Неужели забыли про него? Возможна ли подобная беспечность в делах столь важных? Все это странно, непонятно. Вновь и вновь юноша возвращался к тому, что происходило в Доргейме, а затем все его внимание полностью сконцентрировалось на личности Уткена.

Страшное недоверие к нему, почти мистическое, так захватило Артура, что он принялся думать только об этом. Четверка был Тенью? Возможно, именно он впервые предстал перед ним в лице коронера? А затем после суда благополучно вернулся в Доргейм с Артуром, прикидываясь обычным воришкой из Епистофена? Потом он специально подстроил все так, чтобы они подружились… Проучил Азора за то, что тот отправлял других на погибель. Сбежал вместе с Артуром, чтобы постоянно находиться рядом, контролировать все его действия, но зачем, зачем? Так ли это обстояло на самом деле, либо же все эти размышления являлись плодом больного воображения юноши, который отчего-то стал панически бояться Тени?

Клипсянина мутило после вчерашнего ужина, чувствовал он себя прескверно, ибо был уставшим, расстроенным и подавленным, и вдобавок ко всему изнутри его безжалостно грыз суеверный страх, не поддающийся никаким логическим объяснениям. Если бы Артур попытался более трезво оценить причины своей боязни, вероятно, он бы пришел к одной интересной мысли. Еще давно, в Троссард-Холле, у него тоже бывали минуты, когда он не знал, кому довериться. Баклажанчик сказал на это, что есть вещи, в которых нельзя сомневаться. А еще нельзя впускать в свое сердце Желтое море. Так вот теперь, когда добрый и светлый образ единорога превращался во что-то менее значительное, страх перед Тенью все рос и становился более обширным и могущественным. Сосуд человеческого сердца не может долгое время пустовать; если он постоянно не наполнен чем-то добрым, то туда начинает заходить зло, сомнения и страхи.

Управляющий какое-то время пристально смотрел на собеседника, очевидно, пытаясь оценить его состояние, а затем, придя к какому-то заключению, сказал более мягким голосом:

– Возвращайся к другу. Ночью будем в Полидексе. Там я отдам вас охотникам, и они уже по своему усмотрению решат, что с вами делать. Думаю, они вернут вас в Доргейм. За тебя же я надеюсь получить чуть больше, ибо рассчитываю на то, что твоя персона кого-то очень заинтересует. Кстати, еще и по этой причине я к тебе более снисходителен, чем к твоему другу. Иди. Джереми проводит тебя.

Артур был настолько вне себя, что даже не понял, кто является этим самым злополучным Джереми. Между тем, это был даже не человек, а настоящий серый волк с широкой мордой с бакенбардами и мускулистым поджарым телом. Когда Артур проходил мимо господина Вольфа, единственной его мыслью было броситься перед ним на колени и умолять о том, чтобы их с Четверкой посадили в разные кибитки, как можно дальше друг от друга. Однако то ли оставшиеся крупицы гордости не позволили ему это сделать, то ли общее подавленное состояние, но он послушно возвращался к тому, кого так боялся, и ощущал себя в этот момент жертвой, которую ведут на заклание.

Волк терпеливо ждал, пока юноша дрожащими руками откроет дверь и сам зайдет внутрь. А так как тот медлил, не решаясь, то он показательно обнажил клыки, поторапливая пленника. Затем, убедившись в успешном выполнении своей миссии, он удалился к хозяину.

Артур обнаружил Уткена сидящим – перед ним горел огарок свечи, из-за чего еще больше делался акцент на его уродливом опухшем лице. Мельком взглянув на друга, Четверка счастливо улыбнулся:

– Я очень рад, что тебе досталось не так сильно!

Правда в том, что мне вообще не досталось, Уткен. Или Тень?

– Нет, серьезно, что тебе сказал управляющий? Он не бил тебя? Со мной вел себя просто как садюга. Я очень боялся за тебя. Не хотелось, чтобы ты сильно пострадал.

Артур, словно не слыша слов приятеля, осторожно присел на пол, всячески стараясь держаться как можно дальше от него. Четверка нахмурился.

– В чем дело? Ты сам не свой. Да, согласен, ситуация так себе… Но, может, кто-нибудь придет нам на помощь? Единица в последнее время был расположен к тебе… Вдруг ребята действительно бежали ночью, пока мы были в отключке? Или та же Оделян… Не думаю, что стоит слишком уж отчаиваться. Да и потом, что с нами будет? Нас просто вернут обратно в Доргейм, вот и все.

Артур продолжал угрюмо молчать, и Четверка вдруг каким-то внутренним чутьем догадался, что дело вовсе не во всеобщем исчезновении, равно как и не в том, что «добросердечный» управляющий на деле оказался совершенной скотиной. Юноша понял это и насупился. Избитое лицо его, и без того весьма непривлекательное, сделалось совсем отталкивающим.

– Не хочешь со мной говорить, да? – хмуро произнес он, сверля Артура тяжелым взглядом. Он вдруг с досадой вспомнил разговор со Спайки у костра.

– Почему ты… Здесь, вместе со мной? – через силу выговорил Артур, с опаской глядя на Уткена. Вероятно, вид у него со стороны был ужасно трусливый, ибо Четверку вдруг озарила мысль:

– Я понял. Ты думаешь, будто это я все специально подстроил, да? – обвиняющим голосом пробормотал он. Клипсянин невольно ощутил в сердце стыд, хоть и не понимал вполне, чем было вызвано это неприятное чувство.

– Я ничего не думаю… Я не знаю, – тихо ответил Артур. – Только почему-то все исчезли, а остался именно ты. И тогда, когда Азор повстречал на болотах Духа, с ним был только ты.

Четверка вспыхнул от негодования. Было видно, что разбушевавшиеся эмоции переполняют все его существо, и в какой-то момент показалось даже, что он вскочит на ноги и набросится на Артура. Но, разумеется, ничего такого не последовало.

– Да иди ты! – в сердцах презрительно произнес он и отвернулся, насколько это вообще было возможно.

Они больше не говорили, и через какое-то время Артура сморил болезненный сон. Покачивающиеся движения кибитки действовали на него не хуже снотворного, а надуманные страхи так измотали его, что он отключился, едва только коснувшись головой какого-то дешевого камзола с павлиньими перьями, валявшегося на полу и заменившего бедняге подушку.

Разбудили клипсянина довольно бесцеремонно – кто-то принялся изо всех сил трясти его за плечи. Распахнув глаза и увидев над собой склонившегося Четверку, Артур вздрогнул всем телом, не в силах побороть непреодолимый страх, который, казалось, уже накрепко укоренился в его сердце. Уткен, тут же распознав эмоции приятеля, дернулся, будто тот влепил ему пощечину. Лицо его было ужасно – оно совсем расплылось. Казалось, еще немного, и оно за ненадобностью своему обладателю само сойдет с него, подобно растаявшему сливочному маслу.

– Вставай и пошевеливайся, – сквозь зубы грубо пробормотал Уткен. – У нас мало времени. Скоро будет Полидекса.

– Чего тебе от меня надо? – вяло запротестовал Артур, однако Четверка, обычно нерешительный и робкий, с силой встряхнул его за плечи, дабы привести в чувство. Затем он сам поднялся на ноги и, проследовав в дальний угол кибитки, принялся греметь какими-то ключами, тихо ругаясь себе под нос. Только сейчас клипсянин понял, что в кибитке, где они находились – две двери: одна вела к управляющему, другая, по всей видимости, выходила на улицу. Его догадки подтвердились, ибо задняя дверь неожиданно распахнулась, впустив внутрь волну холодного завывающего ветра. Лошадь неслась во весь опор, кибитка податливо подпрыгивала на ухабах, и добрая порция снега залетела внутрь, охлаждая и приводя в чувство пленников. Уткен вновь подошел к Артуру и, схватив того за плечи, попытался поднять.

– Ну давай же, шевелись!

Безвольный клипсянин никак не помогал ему, но и не препятствовал, поэтому спустя какое-то время Уткену все же удалось дотащить того до границы их тюрьмы и желанной свободы. Мимо замученных пленников проносились облезлые деревья и остроконечные ели, запорошенные снегом. Неожиданно послышался громкий стук в противоположную дверь. Уткен вздрогнул и боязливо покосился себе за спину. Затем он склонился над ничего не понимающим Артуром, приблизил к нему свое лицо и принялся быстро говорить:

– Ты сказал мне как-то, что воровать нехорошо. Что ж, пусть так. Внутренне я согласился с тобой. Но все же это умение помогло нам теперь, ибо я выкрал ключ от обоих дверей. Та, что перед тобой, ведет на свободу, за другой находятся мучители, которые намереваются на нас нажиться. Мы сейчас скачем во весь опор, вряд ли они будут тормозить повозки. Да и потом, пока догадаются, что произошло, ты уже будешь в безопасности. Я столкну тебя вниз, постарайся сгруппироваться поудобнее, чтобы не расшибиться. Ты сейчас слаб, вероятно, действие напитка еще дает о себе знать, но скоро, я уверен, ты придешь в себя. Спрячься получше в Полидексе, заляг на дно, либо же убирайся подальше отсюда.

– Ты… Не попытаешься убежать вместе со мной? – хриплым голосом поинтересовался Артур, сам хорошенько не понимая, чего он внутри себя больше опасается – что Уткен пойдет с ним или, напротив, что он останется. Юноша из Епистофена горько улыбнулся.

– Я никогда не буду для тебя слишком хорошим, да? – неожиданно резко спросил он и добавил с сильной досадой: – Ты прав, я действительно не очень-то и хорош. До знакомства с тобой, вероятно, я вряд ли подумал бы о ком-то еще, кроме самого себя. Я приспособленец. Но ты за столь короткое время стал моим лучшим другом, и, думается мне, я все же немного изменился. Мне лишь не повезло оказаться тогда с Азором, иначе ты не стал бы сомневаться во мне. И, чесслово, лучше бы мне было самому сгинуть на болотах, чем видеть сейчас в твоих глазах этот дурацкий страх, от которого у меня внутри все переворачивается!

В этот момент в противоположную дверь ударили так сильно, что она чуть не слетела с петель. Четверка же из последних сил вытолкнул Артура из кибитки. Сам же он с упрямой решимостью остался стоять на месте, с каким-то странным непередаваемым выражением гордости на избитом лице.

Перед тем, как упасть в грохочущую слякоть, Артуру в голову пришла одна весьма горькая для осознания мысль. Порой лучшие друзья уходят по неподвластным нам причинам, но иногда (а это во сто крат обиднее), они уходят из-за нас самих.