Хорошенько отдохнув и прикончив оставшиеся съестные припасы, беглецы продолжили свой опасный путь. Надо сказать, расстановка сил в их отряде разительно поменялась. Оделян уже не шла первой, теперь она уныло плелась в конце и выглядела притом ужасно угрюмой: казалось, будто девушка искренне сожалеет, что им удалось безнаказанно уйти от армутских воинов. От нее было невозможно добиться ни единой реплики – как плохой, так и хорошей, что, впрочем, никого особенно не смущало, а даже напротив, несказанно радовало.

Спайки и Чанг теперь дружно тащили на себе больного Азора, проявляя чудеса неожиданного милосердия и человеколюбия, а Четверка с Артуром, отдохнувшие и приободрившиеся, отныне возглавляли их маленький отряд. По правую сторону от них, подобно мощной горе, которая вопреки законам природы обратилась в движение, брел Единица, груженный поклажей, как ездовая лошадь. Он пыхтел и сопел сильнее обычного, но при этом не сбавлял темпа, ибо ему очень уж хотелось идти непременно в ногу с Артуром.

Лучший боец Доргейма, тяжеловесный и неуклюжий, Питбуль являлся таковым не только в физическом плане; мысли его, казалось, тоже были громоздки, неповоротливы, обширны и нескладны. Сложные рассуждения редко посещали его голову, но в том не было его вины. Единица рано потерял родителей и воспитывался у дальних родственников, своих «благодетелей», которые почему-то с самого начала были свято убеждены, что мальчик трагически окончит жизнь в одной из тюрем Полидексы.

Возможно, немалую роль в этом стойком убеждении сыграла сама внешность ребенка, его размеры и формы, которые с детства отличались особой громоздкостью и свирепостью. Каждая шалость мальчика выглядела в глазах благочестивых родственников настоящим преступлением, за которое, разумеется, полагалось немедленное выдворение с дерева. Наперебой провозглашая про своего питомца негативные вещи, родственники, вероятно, хотели как лучше и желали в конечном итоге воспитать порядочного беруанца, однако в реальности вышло так, как они и предсказывали – мальчик поверил в несправедливые слова о себе и невольно воплотил их в своей жизни. Его называли преступником – и он, не задумываясь о последствиях, делал то, что обычно делают преступники. Дрался, подворовывал, сколотил вокруг себя шайку таких же несчастных и покинутых детей. В конце концов он добился того, что терпение благочестивых родственников лопнуло, и они отказались от него с такой же очаровательной легкостью, с какой несколько лет до этого приняли в свою семью, после чего юного разбойника сослали в Доргейм, где он до поры до времени чувствовал себя вполне неплохо и вольготно. Единице сложно давались науки, но, надо сказать, никто и не пытался помочь ему в освоении этого трудного дела. Таким образом, мальчик рос со стойким убеждением в своей никчемности и тупости. Единственная область, где он хоть как-то преуспевал – так это в боях, что подсказало ему закономерную мысль о том, что применение грубой силы и драки являются его настоящим призванием.

Впрочем, все вышесказанное не мешало мальчику втайне восхищаться другими, куда более способными и смекалистыми детьми. Его очаровывал незаурядный ум, как очаровывает ребенка красивая дорогая игрушка, для него в этот момент недоступная. Стоило ли удивляться тому, что он стал восхищаться находчивым клипсянином сразу, как только узнал, какую шутку тот с ним провернул. Уже тогда ему захотелось узнать новичка получше, возможно, даже подружиться с ним. Бедному юноше казалось, что Бунтарь сможет научить его тем качествам, которыми он сам не обладал. Когда Оделян предложила сбежать из Доргейма, Питбуль, немного поразмыслив, решил согласиться. В колонии он оставался бы прежним Единицей, грузным и неповоротливым тупицей, а ему от всего сердца захотелось стать другим. Громоздкий юноша еще пока плохо понимал, каким образом свершатся в нем столь желанные изменения, однако до сей поры он преданно шел за Артуром, страстно желая стать таким же. После великолепной проделки с армутами Питбуль и вовсе возвел своего обожаемого кумира на пьедестал.

Во время одной из вынужденных остановок юноша, ужасно робея и немного заикаясь от смущения, обратился к Артуру:

– Х-хочешь, я научу вас с Уткеном освобождаться из моего фирменного захвата? Не хочу, чтобы какой-нибудь безмозглый амбал, вроде меня, однажды застал тебя врасплох.

Спайки, услышав робкое предложение Единицы, громко и обидно фыркнул.

– Посмотрите только, как Пит переживает за нашего новичка! Прямо слеза пошла! Со мной ты что-то не особенно церемонился в Доргейме!

Братец Пит не удостоил задиру взглядом. Он выжидающе смотрел на Артура. Клипсянин пожал плечами; он, конечно, порядком устал. Однако умение защищать себя было весьма полезным качеством, особенно учитывая те ситуации, в которых ему в последнее время приходилось оказываться, поэтому, поразмыслив, он широко улыбнулся и дружелюбно заявил:

– Я буду рад, если научишь нас.

Братец Пит просиял и весь даже как-то выпрямился и расправился, как растение, политое дождем. Ему очень хотелось сделать что-то полезное для своего обожаемого друга, чтобы таким образом извиниться за неподобающее поведение в Доргейме.

– Обычно я нападаю сзади и сразу хватаю за шею – недаром ведь меня прозвали Питбулем, – с небывалой энергичностью в голосе начал новоиспеченный тренер.

– Теперь ты уже не Питбуль, а скорее морская свинка! – в сердцах воскликнул Чанг, которого, равно как и его приятеля Спайки, необычайно стала раздражать странная метаморфоза, произошедшая с Единицей. Над сердцем желтокожего юноши властвовало мрачное и гнетущее настроение: они уже давно шли, порядком измотались и потрепались, запасы сала подошли к концу, а до крупного города еще далеко! Чем они будут питаться? И долго ли еще Азор будет пребывать в беспамятстве?

Оделян, нахохлившись, будто злобный галчонок, сидела в стороне от остальных. Создавалось впечатление, что она не присутствует среди них физически, но пребывает в каком-то потустороннем мире, погруженная полностью в свои мысли и другую реальность.

– Я вряд ли вообще выберусь из захвата, – мрачно подытожил Четверка, хмуро взглянув на возвышающегося над ними Единицу. Тот же, однако, небрежно повел плечом, которое так натягивало тюремную робу, что казалось сплошным узлом из мышц.

– Выберешься. Надо только знать, как. Я нападаю стремительно и сразу начинаю давить на артерии. У противника совсем мало времени, чтобы освободиться. Первое, что надо сделать – повернуть голову в ту сторону, с которой я пытаюсь вас задушить. Так вы освободите свои дыхательные пути. Затем нужно прижать подбородок к груди и выскользнуть из захвата, согнув колени. Этот вариант особенно подходит для Уткена.

– Почему для меня? – удивился субтильный юноша.

– Тебе лучше будет не продолжать драку, а пуститься наутек от противника. Целее будешь. А вот для тебя, Артур, я предлагаю другой вариант. Шагни назад так, чтобы твоя стопа оказалась за моей. Чуть согни грудь вперед, а руками удерживай спереди мои руки. Затем резко развернись к своей ноге, которой ты шагнул назад и потяни меня по диагонали вниз, чтобы я упал на землю.

– Звучит не так уж и сложно, – улыбнулся клипсянин, – только вот насколько это реализуемо…

– Потренируемся? – с нескрываемым азартом предложил Единица. Очевидно, он ужасно скучал по боям и состязаниям. Вероятно, где-то в глубине души он тосковал по Доргейму. Бойцы чуть отошли от огня, разведенного Спайки, и встали друг напротив друга. На решительных, смелых лицах их отражались блики от костра. Как противник, Единица выглядел даже слишком внушительно, или же, как ему самому хотелось думать, авторитетно. Создавалось впечатление, что его невозможно победить в честном бою.

Юноши принялись тренироваться: по очереди Питбуль нападал то на одного, то на другого, и принимался душить. То ли из-за сковавшей все его тело усталости, то ли по каким другим причинам, но у Артура по-прежнему не получалось высвободиться из цепких лап Питбуля, сколь бы он ни старался. Юноша, задыхаясь от нехватки воздуха, беспомощно трепыхался в его руках, как выброшенная на берег рыба, не говоря уже о том, чтобы повалить наземь своего могучего соперника. После очередной бесплодной попытки он отошел в сторону, показывая тем самым, что не прочь немного отдохнуть. Артур принялся внимательно наблюдать за борющимися Уткеном и Питбулем: сперва не происходило ничего особенного, ибо низкорослый Уткен со стороны напоминал степного суслика, на свою беду попавшего в лапы кровожадного льва. Однако спустя несколько повторений ему удалось не только вырваться, но еще и оттолкнуть Питбуля так, что тот едва удержался на ногах. Это была поистине ошеломительная победа, которая поразила не только самого тренера, но еще и всех остальных. Разве только Оделян даже не посмотрела в их сторону.

– Потрясающе! – восхищенно воскликнул братец Пит, хлопнув по спине сияющего Четверку. – Из тебя выйдет славный боец!

Артур же с горькой досадой отвернулся от них и резко подошел к костру. Задумчиво глядя на догорающие ветви, клипсянину вдруг почудилось, будто его сердце также равномерно охватывается всепоглощающим огнем, имя которому страх. Хотя из-за чего, собственно, он так переполошился? Да, пусть ему самому не удалось в честном бою побороть Единицу, однако Четверка смог это сделать. Стоило ли искать в этом, малозначительном на первый взгляд, событии нечто предосудительное, что могло так сильно озаботить его в эту минуту? Клипсянин с мучительным напряжением вспоминал их совместные тренировки в Доргейме, а также и тот факт, что Уткен порой оказывался на редкость способным, несмотря на свою тщедушную комплекцию. Совершенно не к месту в памяти всплыл и Киль, подлый юнга, который, по словам Дианы, один тащил на себе Тода по бескрайней пустыне. Существа Желтого моря все же наделяют человека некоторыми небезынтересными способностями, но ведь он уже определил для себя, что Четверка не является Тенью?

Артур почувствовал, как на лбу у него выступили капельки пота; хотя, возможно, виной тому был сильный жар от огня. Бедному юноше представлялось, будто над всей его тревожной и полной опасностей жизнью, ни на секунду не исчезая, неотступно маячила главная тревога, подобно самому высокому бархану в пустыне, рядом с которым все остальные холмы казались ничтожными.

Неожиданно он ощутил на своем плече чью-то легкую руку – точно гусиное перышко коснулось его.

– Ты расстроился, что у тебя не получилось одолеть его? – виноватым голосом поинтересовался Уткен, словно искренне переживая за то, что сам он справился с поставленной задачей, в то время как его друг сплоховал.

– Не беда, еще пара тренировок, и у него тоже получится! – ободряюще прогромыхал Единица, чувствуя необыкновенный прилив сил после небольшой вечерней разминки.

Артур невольно чуть отстранился от друга; вновь он в сердце своем пережил странное отчуждение, граничащее почти с неприязнью.

– Но ты ведь не обиделся на меня, братишка? – обеспокоенно прошептал Уткен, понизив голос так, чтобы остальные не услышали и не подняли его на смех.

– Конечно, нет, что за ерунда? – отвечал Артур, внутренне содрогаясь от того, как холодно и равнодушно звучал его голос. Будто и не принадлежал ему вовсе, в самом деле. Уткен слабо качнул головой, но, казалось, его не особенно убедил подобный ответ.

Этой ночью клипсянин спал крайне беспокойно. Его зверски мучил голод, а голова его была полна неведомо какими тревогами. Впрочем, несмотря на частые пробуждения, он, на свою беду, все же не смог услышать разговор двух людей, продолживших сидеть у костра уже после всеобщего отбоя.

Чанг и Спайки по очереди подкидывали хворост и уныло переглядывались между собой.

– Как думаешь, Азор выживет? – тихо спросил вдруг Чанг, нарушив тягостное молчание, воцарившееся среди них.

– А шут его знает. Может, выкарабкается. Только меня это не особо волнует. Главное, чтобы я сам не помер раньше времени, а все остальное уже не имеет значения.

– Да уж такая подленькая душонка, как ты точно, всех нас переживет, – с некоторым презрением проговорил Чанг, не глядя на товарища.

– А ты, можно подумать, не подленький? – неожиданно оскорбился Спайки. Одно дело, когда ты сам признаешь себя далеким от идеала, и совсем другое – когда за тебя это делают другие, что во сто крат обиднее.

– Я – нет. Внутри меня есть одна штука, которая помогает мне правильно поступать по жизни, – с заметной гордостью проговорил Чанг. В его взоре и во всем болезненно-желтушном лице появилась какая-то едва уловимая одухотворенность, которая словно бы вознесла его над всеми иными «подленькими», по его мнению, людьми. Казалось, он в эту минуту, подобно гордому степному беркуту, воспарил над поляной, их невзрачной палаткой, равно как и над всеми остальными людьми, ощущая в сердце свою несомненную исключительность.

– И что же это за штука, братишка? – насмешливо, но не без любопытства поинтересовался Спайки.

– Гм, – многозначительно произнес Чанг, как бы не решаясь открыть своему ничтожному другу столь важный секрет. Но желание поумничать оказалось сильнее, поэтому он с гордостью вымолвил:

– Внутренний компас, вот что. Я умею с умом анализировать все происходящее вокруг меня и делать соответствующие выводы. На него-то я и равняюсь.

– На него? То есть на самого себя? – хмыкнул Спайки, с удивлением взглянув на приятеля.

– Ну, можно и так сказать.

– Если бы каждый в нашем отряде равнялся только на самого себя, то мы бы давно друг друга сожрали, как голодные волки.

– Не суди всех по себе.

– Я и не сужу, – огрызнулся Спайки. – Только вот считаю, Бунтарь хорошо придумал, что вступился за Азора. А ты при этом даже не пошевелился, чтобы спасти бедняге жизнь. Что же твой компас молчал в тот момент?

– Бунтарь – дурак, – желчно выплюнул Чанг, скривив тонкие губы в презрительной усмешке. – Он не понимает, что Азор – гниль, которую лучше было бы похоронить в Доргейме. По этому вопросу я совершенно солидарен с Оделян.

– Кем-кем, но дураком я бы его точно не назвал.

– Что, тоже влюбился в него, Спайк?

Блондин возмущенно фыркнул.

– Пожалуй, мне он сперва пришелся не по душе. Но теперь я, тем не менее, признаю, что его проделка с Азором была весьма недурной. И ведь, в сущности, он спас нас всех!

– Свою шкуру разве что. До нас ему нет никакого дела.

– Что ж ты тогда весь день послушно тащил Азора? Почему не бунтуешь?

Чанг загадочно улыбнулся.

– А вот об этом, собственно, я и хотел с тобой потолковать. Откровенно говоря, мой внутренний компас говорит следующее: мы с тобой, Спайк, находимся среди настоящих головорезов. Как я это узнал? Очень просто.

Все с тем же загадочным и не лишенным даже некоторой важности видом Чанг порылся в карманах своей безразмерной робы и достал какие-то мятые свитки.

– Что это? – удивился Спайки.

– А это, братишка, прямое доказательство их виновности. Так, посмотрим, что тут у нас записано… Знаешь, кем, например, числится наш обаятельный миротворец? Зовут «честного» и «благородного» Бунтаря, оказывается, Артур, и он у нас ни много ни мало совершил покушение на убийство одного важного государственного чиновника. Каков, а? Я сразу распознал, что он мокрушник. А тут, видите ли, ему Азора стало жалко. Да врет он все! Просто Бунтарь сразу смекнул, что умирающий Азор подсобит нам в побеге, вот и все. А Единичка, преданный его слуга? Вооруженное нападение на торговый гнездим, в результате чего было украдено несколько корзинок сушеных короедов! Идем дальше. Тихий и покладистый Четверка? Или ловкий Уткен, известный вор-карманник, гроза всего Омарона? Каждому из них выдали специальный документ вроде беруанского пропуска, своеобразное клеймо на всю жизнь. По этим документам они должны будут искать работу после официального освобождения. Только до освобождения они, как понимаешь, не дотянули! Стало быть, наши обожаемые братишки – не просто преступники, но сбежавшие преступники! Смекаешь, к чему я клоню? Я-то сам в Доргейме с детства; меня вовсе не приговаривали к каторге, и я не совершил в своей жизни ничего противозаконного. Стало быть, я хороший и благородный человек, который по трагическому стечению обстоятельств оказался в компании головорезов. И что же в таком случае говорит мой внутренний компас?

– И что же? – тупо переспросил Спайки, до которого очень долго доходила любого рода информация.

– Что я должен как можно скорее избавиться от этого сомнительного сброда. Разумеется, как законопослушный и честный житель Королевства, я просто обязан доложить о мерзавцах кому следует. Чтобы их вернули обратно.

– Вдруг и тебя с ними вернут?

– А я это дельце проверну так, что не вернут, – вновь улыбнулся Чанг, отчего его желтоватое лицо приобрело совсем какой-то неприятный вид.

– Да как же?!

– Слушай, дурень. Мы сейчас идем вдоль Разбойного тракта. Здесь нам могут повстречаться караваны торговцев, либо же армуты. Мир чудес недалеко. Мы наверняка по пути нагоним какой-нибудь продовольственный караван. Во время привала, когда все будут спать, я стащу у Бунтаря его одежду и переоденусь. Так во мне никто не признает узника Доргейма. Затем я потолкую с караван-вожатым, то есть с караван-башем и расскажу о том, что нас с тобой силой удерживают у себя разбойники, или же сбежавшие каторжники. Мы выдадим их месторасположение, да еще и получим венгериков за поимку беглых.

– А как же Азор?

– Азора, пожалуй, пока придержим у себя. Скажем, что он стал жертвой разбойного нападения и пострадал больше всех. Он уже не придет в себя, посмотри на него, какой доходяга. А если и придет, то вряд ли смекнет, что к чему. Мы повозимся с ним еще немного – мало ли что произойдет, и вдруг придется повторить уловку Бунтаря с моровой язвой? Азор станет нашим прикрытием на случай, если ничего не получится. А в Полидексе мы оставим его на дороге, пусть сам выкручивается. С деньгами мы сможем нанять единорогов и улететь куда угодно. Как тебе план?

– А госпожа Лян? – с сомнением проговорил Спайки, который все еще испытывал некий душевный трепет перед бывшей госпожой Доргейма.

Чанг самодовольно ухмыльнулся, говоря тем самым, что он продумал все до мельчайшей детали.

– Похоже, ей жутко не нравится Бунтарь. Так что думаю, она не станет возражать. Но вообще я бы не рисковал и прибегнул к помощи Тэнь-ханьга.

– Чего-чего?

– А это сушеная травка такая специальная, мой неосведомленный братишка. Человек выпивает и засыпает. Навсегда.

Спайки вздрогнул всем телом, услышав только это, не лишенное цинизма, предложение.

– Ну а что? – невинным голосом продолжил Чанг. – Разве Оделян такой уж хороший человек, чтобы ее жалеть? Вон какая она кровожадная, чуть Азора не прибила.

– То есть твой внутренний компас говорит о том, что надо всех своих товарищей отправить на верную гибель? – тихо пробормотал Спайки, переваривая услышанное.

– Да, именно так он и говорит, дуралей. Ты их не жалей, они все равно пропащие. А на нас с тобой никаких скверных дел не числится, мы невиновны и еще можем славно пожить на свободе. Сейчас у нас нет денег, а, сдав беглецов, мы получим по мешочку с венгериками. Да на эти деньги можно несколько лет прожить, ни в чем не нуждаясь! Беруанские власти щедро одаривают тех, кто способствует поимке преступников.

Спайки уставился на костер и крепко задумался. С одной стороны, доводы, приводимые Чангом, были не так уж и глупы. Действительно, ни он, ни его «благочестивый приятель» с внутренним компасом не являлись преступниками в полном понимании этого слова. Спайки, как и многие другие, попал в Доргейм в детстве, но вовсе не белый единорог принес его на своей спине в суровый край болот и топей. Практичные родители, испугавшись, что появление чада повлечет за собой лишние расходы, отказались от него, едва только бедняга появился на свет. А в беруанских родильных домах нежеланных детей предпочитали отправлять куда подальше от дерева, чтобы те, чего доброго, не расплодились и не позанимали все и так уже чрезмерно перенаселенные ветки.

Эту душещипательную историю поведал Спайки господин Мильхольд, когда тот немного подрос и обрел способность худо-бедно воспринимать информацию. Чанга же принес на себе белый единорог. То есть получалось, что они действительно законопослушны и благочестивы, по крайней мере, исходя из норм беруанского кодекса, в то время как остальные, по всей видимости, являлись закоренелыми преступниками. Если смотреть на ситуацию под этим углом, то получалось, что Чанг не так уж и неправ. С другой стороны, Спайки всем сердцем ощущал, что его лицемерный приятель, в сущности, гораздо хуже их всех вместе взятых, в том числе и полумертвого Азора, которого они мучительно долго тащили без передыха.

Почему же он пришел к такому любопытному выводу? Дело в том, что циничный Чанг не просто был отъявленным мерзавцем; у него еще хватало совести верить в то, что он – благородный человек.

В результате всех вышеперечисленных рассуждений в голове у Спайки появилось нечто вроде умозрительной стрелки, которая, по ходу его мысли, балансировала между пунктом «согласиться с Чангом» и пунктом «послать Чанга».

«Как жаль, что у меня нет внутреннего компаса», – с огромным сожалением подумал про себя бедняга. Если бы сей важный предмет имелся у него в наличии, он, вероятно, не мучился бы так сильно, выбирая, на чьей он хочет быть стороне.

Между тем решительно никто не подозревал о подлом заговоре. На следующее утро ребята, как ни в чем не бывало, продолжили свой нелегкий путь. Уныло завывал смраденьский ветер, не суля ничего хорошего бедным странникам, постепенно удалявшимся от Доргейма. Беглецы уже не боялись погони, ибо полагали, что так далеко за ними не пойдут. Разбойный тракт простирался на многие единомили вперед, он был бел от снега, пустынен и тих.

Впрочем, вскоре все изменилось. Изредка на дороге стали встречаться всадники-одиночки – храбрецы, не ведавшие страха перед разбойниками. Они во весь опор мчались по заснеженной земле без остановок и промедлений. Чанг с истовым нетерпением крутил головой по сторонам, высматривая долгожданный караван. Днем путники останавливались в лесу и отдыхали, ночью продолжали свой нелегкий путь. До сих пор им ужасно везло, ибо кроме тех доверчивых армутов-войнов, никто не замечал их присутствия.

Но вот терпение коварного юноши было наконец вознаграждено с лихвой, ибо смертельно уставшие беглецы наткнулись на караван. Впрочем, караван ли то был? Ребята уже могли разглядеть вдали всадников и кибитки, а холодный ветер услужливо принес терпкие ароматы конюшни, конского навоза и опилок, чарующие запахи сахарных плюшек, сладкой кукурузы и мандаринов, перемежающихся со стойкими армутскими благовониями.

– Торговцы! – радостно воскликнул Чанг, однако никто из отряда не поддержал его энтузиазма.

– Надо спрятаться, – прошептала Одди и как бы невзначай взглянула на Артура, словно ожидая его одобрения. Клипсянин рассеянно кивнул, соглашаясь. В последнее время ни одно решение не принималось Оделян единолично, она как бы передала бразды правления Артуру, вроде бы окончательно смирившись с его ролью лидера.

Предложение спрятаться отнюдь не было воспринято с энтузиазмом. Дело в том, что их скудные припасы подошли к концу, есть хотелось нестерпимо. Они совершали такие длительные переходы, которые сами по себе были весьма энергозатратными, что уж было говорить о том, что юные здоровые организмы требовали куда больше пищи. Тем более что в их отряде произошло незапланированное пополнение в виде Азора, который временами все-таки приходил в себя и робко съедал кусочек сала.

Не все, разумеется, было так печально. Один раз путникам повезло набрести на поляну с промерзлой клюквой. Прожорливый Единица с нетерпением бухнулся на колени и принялся пригоршнями собирать кислую ягоду и засовывать себе за щеки, после чего у него несколько часов кряду нещадно болел живот. В другой день счастливчики оказались на заброшенном картофельном поле – некоторые корнеплоды еще не успели окончательно сгнить. Тогда-то Артур впервые в своей жизни попробовал сырую холодную картошку, от которой вязало во рту и сводило внутренности.

С недавних пор беглецы стали опасаться лишний раз разжигать костер, памятуя о том, что крупные города уже близко, стало быть, и всадников на дороге в скором времени прибавится. Так что в ту самую минуту, когда Оделян предложила спрятаться, наступил момент, в своем роде критический. Аппетитные запахи от расположившегося на стоянку каравана столь терзали бедных изголодавшихся путников, что они уже готовы были забыть про свои тюремные одежды, бегство, охотников и погоню ради обычного куска ржаного хлеба и чашки молока.

Тем не менее здравый смысл возобладал над голодом, и ребята притаились за холмом, с неприкрытой тоской наблюдая за тем, как люди, вышедшие из разноцветных кибиток, неторопливо устраиваются на ночлег. Они разжигали костры, и от места их временной стоянки веяло теплом, уютом и надеждой на приют.

– Кажется, они не так опасны на первый взгляд, – неуверенно пробормотал Единица, наблюдая за тем, как предзакатные лучи солнца окрашивают в бордовые цвета многочисленные рваные кибитки. – По крайней мере, это не охотники по отлову каторжников. И на армутов тоже не похожи. Купцы из Омарона, скорее всего.

Оделян согласно кивнула.

– Э-эх, сейчас бы скушать чего-нибудь… – тихонько проговорил Четверка, чья буйная фантазия уже рисовала красивые кренделя с маком, слойки с короедами, сахарные плюшки, пирожки с вареньем из древесной коры, хрустящую сладкую кукурузу и целую гору сусальных леденцов в форме кукушек.

– Я знаю, что надо делать! – уверенно заявил тогда Чанг, обведя немигающим взором поникший отряд. Остальные без особого интереса покосились в его сторону, ибо слишком устали от длинного пути. Четверка с Артуром последние несколько часов тащили на себе Азора, у которого так и не спадала лихорадка, и теперь, совершенно выбившиеся из сил, они сидели рядом, пребывая в каком-то голодном полусне.

– Я переоденусь в обычную одежду и пойду поговорить с караванщиком. Скажу, что на наш отряд напали беглые каторжники, вероломно украли у нас вещи, а одного и вовсе ранили. Попрошу довезти нас до Полидексы. Добрые люди не откажут в помощи.

– Пусть Артур идет! – сказала тогда Оделян, очевидно вспомнив о том, что когда-то и она раздавала всем указания. Чанг удостоил госпожу топей тяжелым угрюмым взглядом. Желтушное лицо его сделалось мертвенно-бледным и, показалось, он даже задрожал от неконтролируемого приступа бешенства.

– Не доверяешь мне, моя госпожа? – прошептал он, и с его приторных слов словно капал сладкий сироп. – Между тем, меня ты уже давно знаешь, а новичок появился среди нас совсем недавно. Я с самого начала зарекомендовал себя, как честный и послушный работник, и мне…

– Да, да, – Оделян скривилась, как от зубной боли. – Хочешь рисковать – иди ты, мне без разницы. В конечном счете, не так важно, кто пойдет. Главное, окажут ли нам помощь или нет. Поверят ли? Армуты вот отчего-то сразу заподозрили в нас беглых.

– Армуты знают, что Доргейм поблизости. А приезжие купцы ничего не смыслят в наших делах. Тем более что я постараюсь быть убедительным, – почтительно ответил Чанг, между тем, как в груди у Спайки клокотало «не верьте ему, не верьте». Но блондин отчего-то не высказал вслух свои предостережения, а продолжил угрюмо молчать.

– Что думаешь ты? – спросила Одди, внимательно взглянув на Артура из-под своих угольно-черных ресниц. Юноша не знал. Он настолько обессилел от постоянных недоеданий, непрерывной ходьбы, холода, своих надуманных страхов из-за Тени, что являлся теперь крайне плохим советчиком. Ему ужасно хотелось спать, поэтому он предпочел бы сейчас остаться и никуда не ходить. С другой стороны, предложение Чанга выглядело разумным. Без еды они не протянут и нескольких дней, а Полидекса еще далеко.

– Я думаю, Чанг прав, нам стоит попробовать, – сказал тогда клипсянин. – Только нужно убедить их в том, что мы простые путники, отбившиеся от своего каравана, а беглые каторжники ограбили нас и отняли одежду, оставив умирать от голода… Одного из нас ранили… Нужно внушить им, что мы – несчастные жертвы обстоятельств.

– Я прекрасно знаю, что говорить, – хмуро ответил Чанг, бросив на Артура неприязненный взгляд. – Поверь, я так же, как и ты, хочу выжить.

– Хорошо, – спокойно ответил юноша и еще раз внимательно взглянул на кибитки, манившие их с такой силой. Риск, конечно, имелся, однако так бывает во всяком деле. Конечно, Артур предпочел бы самолично договориться с караванщиком, однако в настоящий момент у него совершенно не было сил на осуществление этого важного дела. Поэтому он достал из короба свернутый куль с одеждой и бросил Чангу. Тот вцепился в него, словно был собакой, и ощерился в улыбке.

– Я не подведу, – бодро сказал он и был таков. Что ж, оставалось надеяться на правдивость его слов.

Переодевшись во франтоватую одежду не то заморского купца, не то столичного модника, он смело направился к кибиткам, намереваясь осуществить задуманный план. В кармане у него лежали весомые доказательства виновности остальных – всех, кроме Оделян, Азора и Спайки. За троих ему полагалась немаленькая награда, на что он очень рассчитывал. Они доедут с караваном до Полидексы, а по приезду сразу же известят охранников. Так он рассуждал, мечтая о награде и новой благочестивой жизни подальше от Доргейма.

Люди, расположившиеся вокруг костра, с удивлением смотрели на его приближение. Впрочем, удивление это было взаимным, ибо Чанг рассчитывал встретить омаронских торговцев, а вместо этого созерцал перед собой крайне странных личностей. Пухлый господин, удобно расположившийся у костра, был обтянут в меховое полосатое трико с бабочками, а лицо его было так усердно замазано белилами, что почти сливалось со снегом. Симпатичная дама рядом с ним казалась просто высоченной, однако Чанг вовремя заметил, что виной тому деревянные ходули, крепившиеся к ее ногам.

Были тут и двое благообразных молодых людей во фраках и панталонах с золотыми лампасами, а варежки у них были столь огромны, что казалось удивительным, как у таких маленьких и стройных господ могут иметься такие непомерно гигантские ладони. Дряхлая седая старушка, почти по самый нос скрытая меховым воротом своей шубы, нервно перекатывала в морщинистых руках большой прозрачный шар. Эту загадочную публику разбавляли не менее странные животные, среди которых был подстриженный пудель, отчего-то зеленого цвета, большой попугай в игрушечном тулупчике и суровый широколобый волк с седыми бакенбардами.

Увидев только эту чудную компанию людей и животных, Чанг так растерялся, что разом позабыл всю свою речь. Он просто удивленно таращился на незнакомцев, а те, в свою очередь, не менее удивленно таращились на него самого. Чем бы все это закончилось – неизвестно, если бы волк вдруг не поднялся с места и не оскалил желтые зубы.

– Чужак плохой. Нильсон хороший! – в полной тишине прокричал попугай в тулупчике.

– Ты на представление, малыш? Так ведь рано еще, – мягко сказала женщина на ходулях. – Мы обычно только в полночь и начинаем. Когда луна появится на небосводе.

– Нет-нет! – завопил Чанг, вспомнив свои слова и роль, которую он должен был мастерски исполнить. – На мой караван напали беглые каторжники, меня взяли в плен с моим другом, одного из нас ранили… У нас отобрали все деньги, еду, я потерял своих и теперь… Не знаю, что мне делать! Насилу я вырвался от них, но мой друг еще там… Кажется, они планировали напасть на ваш караван тоже! О, это настоящие головорезы, клянусь! И у них есть оружие!

Люди у костра озабоченно переглянулись между собой. Попугай тоже участвовал в этом совместном переглядывании, словно действительно понимал, о чем идет речь. Впрочем, этого никто из присутствующих людей как раз-таки и не мог разуметь.

– Что такое говорит этот мальчик? – переспросил полный напомаженный господин, вроде бы ожидая ответа от Чанга, но при этом почему-то обращаясь к нему в третьем лице.

– Опасность! – экзальтированно воскликнула старушка с шаром в руках. – Я вижу, да-да, вижу, как сей отрок объясняется с нашим управляющим. О, я это сейчас отчетливо увидела в своем шаре!

Чанг с любопытством подошел к пожилой даме, ибо ему тоже захотелось лишний раз поглядеть на себя, однако вредная старушка лихо спрятала загадочный предмет в меховое манто и угрюмо произнесла:

– Иди, мой друг, исполни предначертанное!

– Иди-иди, поговори с господином Вольфом. Уж он-то решит, что делать. Непременно решит.

– А куда идти? – робко отозвался Чанг.

– Он в кабинете в своем. Третья кибитка с пегой лошадью.

Приняв к сведению эти загадочные описания местонахождения искомого господина, Чанг нерешительно потащился вдоль кибиток, ощущая на своей спине любопытные взволнованные взгляды.

«Поверили или не поверили?» – с напряжением думал желтокожий юноша, покуда искал господина управляющего. Очевидно, он попал вовсе не к торговцам. Что ж, это, конечно, лучше, чем ничего, но все-таки и недостаточно удовлетворительно. На торговый караван беглые каторжники еще могли напасть, а вот на этих странных ряженых людей? С какой целью?

В общем, все было довольно неопределенно, и Чанг порядком струхнул. Поэтому когда он, погруженный в свои мысли, хотел был зайти в кибитку, то неожиданно чуть не столкнулся лбом с лошадью, которая меланхолично жевала сено и отнюдь не была бы счастлива такому непосредственному контакту со своей мордой. Оказалось, что это вовсе не кабинет управляющего, а какая-то конюшня, откуда вдобавок ко всему воняло навозом и опилками. Чанг решительно не понимал, куда он попал. Про подобные места он никак не мог узнать, проведя почти всю свою жизнь в Доргейме.

Наконец он все-таки нашел то, что было ему нужно. Поднявшись по лесенке не то кареты, не то кибитки, и отворив деревянную дверь, он воочию увидел управляющего, сидевшего в кресле-качалке и недовольно просматривающего какую-то цветную афишу.

– Прошу прощения! – жалостливо воскликнул Чанг, ввалившись в помещение. – Ваши друзья у костра отправили меня к вам. Дело в том, что я очень нуждаюсь в вашей помощи!

Затем юноша довольно сумбурно пересказал все то, что уже говорил странным людям у костра, добавив только больше душещипательных подробностей. Так, с его слов оказывалось, что Азор и Спайки уже совсем при смерти, да и он сам, если в ближайшее время не получит помощь, вернее всего отойдет в мир иной. Чем дольше он говорил, тем более печальным становился его рассказ, и в конечном итоге Чангу самому так стало себя жаль, что он чуть не расплакался от нахлынувших чувств.

Господин Вольф оказался широкоплечим мужчиной атлетичного телосложения, и в каждой черте его облика сказывалась недюжинная физическая сила – начиная от надутой венами шеи и заканчивая мускулистыми, как у сильного коня, ногами. Лицо у него было на редкость искренним и доброжелательным, а особенно располагал к себе взгляд его вдумчивых серых глаз – полный душевной теплоты и сострадания. Мужчина очень внимательно выслушал нежданного гостя и покачал головой, как бы сожалея, что все эти ужасные события приключились с таким милым мальчиком.

– Значит, вы говорите, они хотят на нас напасть? – спросил он, когда юноша закончил.

– Да, конечно, и обокрасть!

– Бессмысленное дело.

– Но почему?

– У нас нет ничего такого, что могло бы их заинтересовать. Мы бродячие артисты, направляемся в Полидексу, где надеемся заработать денег. Пока же, боюсь, мы не располагаем какими-либо средствами.

– Артисты? – переспросил Чанг. Да, конечно, мальчик знал это слово, однако все равно плохо понимал, что из себя представляют люди, занимающиеся подобным ремеслом.

– Да, циркачи.

– Но преступники-то об этом не знают! Они непременно нападут! Вы поможете мне и моим друзьям? Надо застать разбойников врасплох, связать, а потом сдать охране в Полидексе. Я-то уж знаю, что с ними делать.

Управляющий задумчиво кивнул головой. Затем он мягко произнес:

– Это очень хорошо, что вы обратились ко мне. У меня мягкое сердце, и я не могу отказать в помощи ни одному живому существу, а уж особенно я люблю собак. Когда гляжу на этих бедных заброшенных тварей, мне хочется помочь им всем, немедленно, сразу же! Нет, конечно, и кошки тоже по-своему хороши, и медведи. И барсуки, и суслики, и кроты, и…

Добросердечный господин, вероятно, еще долго бы перечислял всех известных ему зверей и птиц, но у Чанга быстро лопнуло терпение.

– Это все прекрасно, но действовать надо немедленно, пока они остановились на привал! Потом будет слишком поздно.

– Да, да! – живо произнес чудной господин и вскочил со своего места. – И норки, и воробьи, и куницы, – продолжал бормотать он, энергично направляясь вглубь помещения. Чанг с любопытством проследовал за ним.

Оказалось, что комнатка господина Вольфа как бы переходит в другую, более объемную по своим размерам кибитку, заполненную доверху какими-то декорациями, ходулями, помадами, шляпами с павлиньими перьями, цветными платьями с блестками, канатами, обручами и множеством других предметов. Остановившись среди всего этого бесполезного хлама, управляющий развернулся на сто восемьдесят градусов так резко, что Чанг на полном ходу чуть было не врезался в него.

– Несколько дней назад мы проезжали Двояго, – сказал вдруг господин управляющий.

– Где бушует чума? – нерешительно пробормотал Чанг.

– Да, проезд теперь закрыт. Жаль, мы бы там дали представление. Однако даже не заезжая в деревню, мы узнали про сбежавших из колонии заключенных.

– Вот как? – удивленно переспросил юноша. Он не мог предположить, что новости об их побеге распространятся так быстро. Неужели с голубями отправили весточку?

– Да. Такое громкое, видать дело, что на каждом столбе развесили объявления, – с этими словами господин Вольф протянул Чангу какую-то бумажку, на которой, весьма, впрочем, схематично, была изображена вся их компания, и он сам, со своим желтушным лицом, красовался на первом плане. «Внимание, розыск!» – было написано большими буквами. Какое-то время Чанг созерцал самого себя, а затем ощутил, как руки его предательски затряслись.

– Я не преступник! – тихим шепотом начал оправдываться он. – Видите, на мне же обычная одежда! Я случайно попал в Доргейм, клянусь!

Господин с сочувствием улыбнулся и покровительственно положил юноше руку на плечо.

– Да вы не переживайте так, – ласково произнес он. – Людям свойственно ошибаться. Предательство, воровство, убийства, жестокость… Но нет, особенно предательство… Ведь вы предали своих товарищей, когда пришли ко мне, не так ли? Человек – удивительно несовершенное существо. Кстати, именно поэтому из всех живых тварей людей я люблю наименее всего, – произнеся это, управляющий вновь добродушно улыбнулся, а Чанг с глупым видом кивнул, не совсем, впрочем, понимая, куда клонит странный господин. Однако он быстро догадался, о чем идет речь, когда из-за цветных коробок и декораций выступили три огромных волка и, хищно обнажив желтые клыки, направились в его сторону.