Дни до суда летели с ужасающей быстротой, хотя, наверное, так и вся жизнь проходит весьма скоротечно. Время, проведенное у Даниела, походило на чудодейственный бальзам, залечивавший раны. В уютном гнездиме достопочтенных академиков к уставшим от дороги и неприятностей путникам относились с такой трогательной внимательной заботой и искренней добротой, что ребята начинали забывать о грядущих проблемах. Зловещее слово «суд» предалось окончательному забвению, и даже повторный визит адвоката не воспринимался всерьез. Все отчаянно старались не думать о будущем. Родители Даниела настолько прикипели сердцем к юным гостям, что начали считать их своими родными детьми, которые так и будут в дальнейшем жить вместе с ними. Однако же мечты мечтами, но неумолимо приближался поворотный момент в судьбе друзей.

В последние дни Беру, подобно густой короедной похлебке, так и бурлил новостями, но одна из них была особенно любопытной для местных жителей: второкурсника самой престижной школы Королевства будут судить, как преступника! Это громкое дело получило всеобщую огласку, но пока еще сложно было понять, до какой раздражительной степени оно заинтересовало ленивых и, в общем-то, не склонных к излишним потрясениям беруанцев. Впрочем, учитывая то, как поспешно расхватали все билеты, уже можно было сделать определенные выводы.

В чем же крылась причина столь дикого и безудержного интереса к рядовому судебному разбирательству, какие обычно заканчивались не чем иным, как большим штрафом, либо, на худой конец, выдворением провинившегося за пределы города? Перечислим же некоторые соображения на сей счет. Во-первых, за последнее время Троссард-Холл стал ужасно популярен, равно как и его студенты. И если в Беру не имелось постоянной армии, то теперь многие по праву считали учеников Дейры достойными кандидатами в защитники столицы. И тут вдруг выясняется, что один из этих блестящих воинов обвиняется в страшных преступлениях! Какой удар для чувствительных мамаш, и так с великим трудом отпускавших своих драгоценных чад на целый год в Троссард-Холл!

Во-вторых, произошел вопиющий факт – нападение на государственного чиновника! Причем речь шла о том самом низком и подлом виде агрессии, когда вооруженный бросается на безоружного, более сильный – на слабого, да и не где-то там, а в самом гнездиме потерпевшего! Повод для нападения был невыясненным до конца, но именно оттого грядущий судебный процесс казался более притягательным и манящим для праздных зевак. Поговаривали даже о том, что школьники, до всех этих прескверных событий покинувшие Троссард-Холл вместе с обвиняемым, в своем путешествии окончательно спятили и являются теперь опасными для всего беруанского общества.

Таковы были основные причины крайнего, почти болезненного любопытства к этому таинственному делу, но стоит, вероятно, раскрыть еще одну, не менее важную предпосылку. Ходили слухи, что подсудимый вовсе не беруанец, и даже не клипсянин, а самый настоящий армут – то есть представитель сумасбродного дикого народа, совершенно неуправляемого и отсталого. И, как одно из следствий вышесказанного, наделенный необыкновенной красотой, о которой шло столько разговоров по всему дереву.

Черноволосый, смуглолицый и сильный кочевник с узкими зелеными глазами являлся вполне распространенным романтическим образом идеального мужчины, о котором втайне грезила каждая беруанка. Так что не было ничего удивительного в том, что все особы женского пола от мала до велика вдруг пожелали посетить громкое судебное заседание. Им попросту хотелось воочию убедиться, настолько ли хорош загадочный юноша, сколь об этом твердят.

Многие дамы уже заочно были на стороне подсудимого, ибо внешнее трогает людей куда больше, чем внутреннее. И впрямь, если бы судили какого-нибудь прыщавого коротышку с безобразным лицом, вряд ли кто из женщин посочувствовал бы бедолаге. Увы, многим свойственен поверхностный взгляд на вещи, а желание углубиться в происходящее требует наличия незаурядного терпения и работы ума. Кстати, привлекательная внешность подсудимого была так же причиной всеобщей неприязни со стороны мужчин, ибо те, еще задолго до начала разбирательства, уже успели вконец рассориться со своими женами, дочерями и даже матерями.

Немудрено, что в день заседания представители сильного пола заходили в зал с уже заведомо предвзятым отношением к юноше. В глазах мужчин полыхала искусственно созданная ненависть и неприязнь, и они не желали искать оправданий или пытаться разобраться в мотивах совершенного преступления. Каждый из них жаждал немедленной расправы, ибо в сердце своем был жесток, ревнив, мелочен и, в сущности, недальновиден.

Юридическая сторона дела мало кого заботила; знали только, что прокурор (которого, кстати, звали сообразно его профессии, то есть господином Правдинсом) являлся человеком педантичным, суровым, бесповоротно влюбленным в законы и страстно ненавидящим всякое нарушение и произвол. Господин Правдинс был весьма неопределенного возраста, однако все же склонялся к старости, нежели к молодости. У него были пронзительные голубые глаза, холодные, как два куска льда в бокале с винотелем, решительно сжатые губы, довольно волевое и упрямое лицо, напряженное и сосредоточенное на своей будущей жертве.

Когда мужчина обвинял, то впивался в подсудимого глазами и не отпускал ни на секунду до самого конца судебного заседания. Прокурор напоминал крепкого бульдога, который, раз вгрызшись в шею врага, уже вряд ли ослабит хватку и разожмет зубы. Господин Правдинс не верил, что на скамье подсудимых может по случайности оказаться невиновный. Более того, он был совершенно убежден, что человек, раз появившийся на суде в качестве обвиняемого, заведомо преступник, и посему должен подвергнуться самому суровому наказанию, ибо только такая мера помогла бы пресечь дальнейшие попытки нарушать закон.

Поговаривали, что у господина прокурора есть жена и двое детей, но к ним он, по всей видимости, относился с не меньшим подозрением, чем к обвиняемым, ибо вообще, по натуре своей, не был склонен верить другим, а уж тем более сострадать.

Кстати, самой суровой карой по беруанским законам считалась пожизненная ссылка с дерева без права возвращения. В лучшем случае бедолаг отправляли в карательные заведения Полидексы, в худшем – оставляли в лесной глуши на съедение диким тварям, что вполне могло считаться смертной казнью. Так что громкие слова беруанских гуманистов о том, что они преодолели всякую жестокость путем официальной отмены смертной казни, являлись не чем иным, как обычным лицемерием.

Про адвоката решительно никто ничего не знал, но все почему-то были уверены, что в таком однозначном деле защитник вовсе и не нужен, ведь вина загадочного армута никем не ставилась под сомнение. Да и как она могла ставиться под сомнение, когда сам государственный чиновник убеждал, что парень напал на него с армутским ножом, а прокурор, в свою очередь, был истово убежден в безоговорочной виновности преступника (как, впрочем, и всякий раз, когда брался за дело)?

Так или иначе, настал любопытный день, которого ждали многие беруанцы.

Действие разыгрывалось в огромном двухэтажном гнездиме Престижного графства, напоминающем изящный театр со сценой, множеством светильников и факелов, балкончиками-гнездами под самым куполом для изысканной публики и большим буфетом с цветными прилавками, ломившимися от фирменных лакомств – жуков-дровосеков в шоколадной глазури, воздушных меренг с посыпкой из древесной коры и прохладительных напитков из свежевыжатой хвои с медом. Кстати, этот гнездим и правда являлся театром, а точнее цирком; но сегодня его решили использовать совсем под другие нужды. Здесь еще немного пахло опилками, сырым песком, конюшней и сладким жареным рисом, на сцене валялись фиолетовые обручи, а под куполом забыли снять толстые канаты, которые болтались из стороны в сторону от ветра, задувавшего в окна.

Словом, суд обещал стать настоящим представлением, что, впрочем, было недалеко от истины. Начало было назначено на самое раннее утро, но многие пришли задолго до установленного часа, ибо их нетерпение и любопытство достигло предела. Тихонько перешептываясь, дамы в изящных чепчиках с голубиным пухом занимали свои места.

Какие тут только не встречались лица! И красивые, и неприглядные, и грубые, и нежные. Вся беруанская элита была в сборе.

Суд присяжных состоял из пяти женщин и одного мужчины. Забавно, но сидели они в ряд, словно в соответствии со своим весом – с левой стороны на краешке стула, обитого малиновым бархатом, как на жердочке, примостилась тоненькая, сухая женщина, своим видом похожая на старую скрюченную корягу. Рядом с ней размещалась коллега уже чуть потолще, затем еще и еще, а правый край замыкала совсем уж дородная дама, которая все никак не помещалась на одном стуле и занимала целых два места.

В центре этого странного женского сообщества восседал один-единственный мужчина присяжный; на лице его играла какая-то глупая безмятежная улыбка. Судя по всему, он мыслями витал далеко отсюда.

– А сколько ему лет? – с живым любопытством поинтересовалась одна из пожилых посетительниц, богатая беруанка, сидевшая в первом ряду. Она уже наставила свой монокль на сцену, хоть там пока еще никого не было.

– Кому это? – прошамкала ее соседка, с видимым удовольствием отправляя себе в рот один за другим жуков в шоколадной глазури.

– Как кому? Убийце.

– Так разве он уже убил кого-то?

– Ах, и не раз!

Услышав эти слова, первый ряд заволновался. Кто-то не выдержал и выкрикнул:

– Старые метелки, неверно вы говорите! Никого он не убивал! Он с ума сошел и лечился долго в Короедникова… А потом влюбился в медсестру, заревновал и стал ей ножом угрожать, вот его сюда и направили!

– Вздор, совершенный вздор! – громко возразила пожилая дама, спокойно пропустив мимо ушей неприятное обращение. Хотя, возможно, причина такой лояльности крылась в том, что старушка на самом деле плохо слышала. – Вовсе не в Короедникова он лежал. А в городке отсталом лечился. А потом, яростно покусав врачей, сбежал оттуда и сразу принялся за свое грязное дело!

– Да какое же дело?

– Ясно за какое! Нападал на всех без разбора.

– Ах, может, зря мы в первом ряду сидим? В нашем-то возрасте надо бы поберечься… А вдруг он и на нас накинется?

– Так нет же! Он ведь будет со связанными руками!

Подобные высокоинтеллектуальные разговоры велись в зале, покуда посетители, волнуясь, ожидали главных действующих лиц. Никто на самом деле не понимал, что происходит, но (как это часто бывает) у каждого сформировалась своя точка зрения, которую он был готов доказывать с пеной у рта.

Процесс еще толком не начался, а люди уже успели рассориться друг с другом, до смерти обидеться, возмутиться, но при этом (надо отдать им должное) с завидным упрямством армутских ишаков остаться при своем мнении. Снисходительно поглядывая друг на друга, достопочтенные беруанцы как бы говорили про себя: вот ты не знаешь, что на самом деле происходит, потому что глуп и недальновиден. А я знаю, потому что, стало быть, умен и прозорлив.

Обвиняемый должен был сидеть на сцене, как главный действующий герой пьесы. Скучающие беруанцы страстно любили развлечения и показные представления, а суд, по сути, для них ничем не отличался от обычного спектакля, за тем лишь исключением, что сейчас решалась судьба реального человека, а не вымышленного героя. Большой стул, предназначавшийся для подсудимого, был расположен прямо под окном; таким образом, солнечный свет, беспощадно пронзая полумрак цирковой арены, должен был в деталях освещать лицо обвиняемого. В крыше имелось еще несколько таких своеобразных светильников – для прокурора, свидетелей и, конечно же, адвоката. Указанные лица должны были вставать прямо под окнами в момент своей речи.

В центре сцены стоял изящный декоративный столик на высоких ножках с вещественными доказательствами, а точнее с армутским ножом. Сталь оружия угрожающе поблескивала на солнце и как бы убеждала всех в несомненной виновности студента из Троссард-Холла. И такой резкий был контраст: изящных длинных ножек, гладко отполированной поверхности, светло-коричневого дерева, аккуратной бархатной алой подушечки, на которой и лежало вышеуказанное доказательство и, как бы в противоположность всему изящному, роскошному, столичному, светлому, интеллигентному – уродливый кривой нож, страшный предмет, несущий смерть и лишний раз указывающий на людское несовершенство.

Наверное, обвинитель, расположив таким образом вещественное доказательство, весьма рассчитывал создать у публики заведомо негативное отношение к подсудимому. Что ж, если в этом и была какая-то задумка, то она, надо сказать, весьма удалась. Некоторые, излишне нежные и чувствительные дамы, влюбленные в некий воображаемый образ обвиняемого, теперь уже становились ярыми его противницами.

Как бы там ни было, наконец наступил столь желанный для всех присутствующих момент. Председатель объявил к слушанию дело о вооруженном нападении на государственного чиновника Дорона Треймли. Дверь в гнездим торжественно распахнулась, и вошли сам подсудимый собственной персоной и коренастый человечек, похожий на короеда, – его адвокат. Казалось, на судебное заседание явился король, ибо тишина сделалась такою, что можно было услышать, как снаружи поют скворцы и хлопают крылышками бабочки. Присутствующие с почти болезненным любопытством вытягивали шеи, пытаясь разглядеть лицо юного преступника, но тщетно. В зале стоял таинственный полумрак, вдобавок обвиняемый, как назло, чуть опустил голову, а достопочтенный адвокат своей широкой фигурой полностью закрывал его с одной стороны и препятствовал обзору. Сколько ни старались дамы рассмотреть интересовавшую их персону, все было безуспешно.

Медленно и немного торжественно, под всеобщие жадные взгляды, защитник подвел своего подопечного к сцене и вежливо указал ему на стул, который очень хорошо освещался солнечными лучами. Юноша на секунду-другую замялся, словно не желая присаживаться. Но адвокат как бы по-отечески положил ему руку на плечо и еще раз указал на стул. Кстати, никаких веревок на руках у обвиняемого не имелось и в помине, что, впрочем, добавляло некоего азарта тем, кто сидел в первых рядах. Затем подсудимый, словно нехотя, подчинился и, сев на указанное место, только тогда поднял глаза.

В этот момент произошло нечто важное, без чего, вероятно, судебный процесс начался бы совсем в ином ключе. Наверное, случилось это непроизвольно и даже без особого на то желания самого подсудимого, но в красивых голубых глазах юноши, когда он взглядом встретился с жадной, алчущей толпой, вдруг показался неприкрытый испуг. А дело было в том, что Артур никак не ожидал оказаться на сцене – он просто не был к этому подготовлен морально. Ему думалось, что суд будет закрытым, с малым количеством участников, и уж точно он не желал восседать на высоком стуле напротив половины жителей Беру, да еще и пытаться оправдываться перед ними в преступлениях, которые он никогда не совершал.

Эта самая публичность дела, огромное количество праздных зевак, желающих развлечься, чем-то напомнили бедному юноше Потешные бои. Настолько живо и ярко вдруг пронеслись у Артура в голове давно забытые картины – богачи, с аппетитом закусывающие всякими деликатесами, амфитеатр и несчастные загнанные люди-животные, которых в будущем ожидала жестокая расправа, что он попросту испугался, смутился, растерялся и на секунду позабыл, что должен держать под контролем свои эмоции. Конечно, спустя мгновение отважный юноша тут же исправился, резко поднял голову и с вызовом обвел глазами толпу, но этот первый мимолетный эффект до смерти напуганного и растерявшегося мальчика оказался поистине ошеломительным и, несомненно, многих склонил на сторону обвиняемого.

Если бы юноша зашел в суд с надменным лицом, его бы тут же сочли гордецом. Но теперь все обожали его. Какой-то умник из зала даже захлопал в ладоши, но его тут же утихомирили. Женщины на скамье присяжных с материнской нежностью смотрели на подсудимого; казалось, они уже простили ему все прегрешения и готовы немедленно оправдать. А между тем действо только начиналось.

Сначала секретарь суда прочитал обвинительный акт. Речь его должна была быть краткой и обстоятельной, однако на деле все вышло не совсем так. Он добавил в нее разнообразные эпитеты, явно выставляющие Артура в невыгодном свете. Якобы тот вероломно напал с ножом на уважаемого всеми беруанца, да еще и украл у него пропуск, а также три золотые чайные ложки, без предупреждения ушел из школы, уведя за собой целую группу ребят (один из которых, кстати, так и не смог вернуться обратно), оказывал яростное сопротивление жандармам при задержании, находился в столице незаконно. Называя все эти пункты по очереди, секретарь делал некоторые многозначительные паузы и лукаво посматривал в сторону обвиняемого, желая, вероятно, увидеть, какие эмоции будут появляться на его лице.

Однако он напрасно старался. Юноша выглядел совершенно безучастным, как будто все вышесказанные обвинения касались кого-то другого, а не его самого. Когда секретарь наконец закончил и обратился к Артуру с вопросом, признает ли он себя виновным, тот продолжил молчать, словно пропустил эту реплику мимо ушей. Тогда секретарь повторил еще раз, уже чуть громче, вежливо попросив юношу встать со своего места:

– Подсудимый, признаете ли вы себя виновным?

Артур медленно поднялся и с тихим достоинством ответил:

– Нет, не признаю.

И многие ему поверили. По крайней мере, до поры до времени.

– Если он и актер, то, надо признаться, играет очень хорошо! – с невольным уважением воскликнула та самая пожилая женщина, которая была убеждена в том, что Артур – убийца и сумасшедший.

– Говорили, он похож на армута и выглядит кровожадно! Но, по моему скромному мнению, в нем нет ничего от этих дикарей! – заявила ее соседка. – И мне так жаль его, ты видела, как он побледнел, бедняжка?

– Приятный мальчик, ничего не скажешь. Но если он и впрямь виноват хоть в одном пункте, который зачитал секретарь, то внешность ему вряд ли поможет.

Приступили к судебному следствию и начали вызывать свидетелей. Это была любопытная часть, поскольку слово дали тем самым таинственным школьникам, покинувшим стены Троссард-Холла. Сначала выступал Даниел Фук. Юноша сперва ужасно боялся и робел, а голос его дрожал от испуга и звучал так тихо, что всем в зале приходилось прислушиваться. Однако по мере того, как свидетель рассказывал, то и смелости в нем как будто становилось все больше и больше. Казалось, во время своего рассказа Даниел как бы постепенно трансформировался из забитого труса в отчаянного смельчака.

– Почему вы ушли из школы? – строго спрашивал прокурор.

– Это было целиком и полностью моим решением. Мне хотелось помочь другу, – честно и немного застенчиво отвечал Даниел. – Артур не раз помогал мне, и я захотел отплатить ему той же монетой.

– Вы действительно осознавали все последствия своего шага? Как так получилось, что вы учились в самой престижной школе Королевства и в то же время с такой легкостью решили оставить блестящее образование?

– Это было нелегко, – признался Даниел. – Однако, я думаю, образование никуда не уйдет, я ведь продолжу учиться, но в тот момент я совсем не думал о себе.

– Обвиняемый убедил вас идти с ним, пообещав, что путешествие будет безопасным?

– Вовсе нет. Артур отговаривал всех нас и сперва хотел идти один. Мы сами настояли.

– Какова была ваша конечная цель?

– Мы хотели найти отца Артура, который… потерялся, – неловко пробормотал Даниел.

Прокурор издевательски посмотрел на свидетеля.

– Значит, отцы нынче теряются подобно перчаткам, а вы – простые школьники, даже еще не достигшие совершеннолетия! – вознамерились его отыскать, не так ли?

В зале послышались ехидные смешки, а Даниел густо покраснел.

– Вот только нам известно, – продолжил прокурор сухим и безжалостным тоном, – нам известно, что родители подсудимого погибли еще задолго до его рождения, а мальчик воспитывался в Клипсе у некоей старой женщины, Левруды. Кстати, местные жители крайне негативно отзывались о ней, называя ведьмой!

При этих словах заинтересованные до крайности зрители перевели взгляд на подсудимого, поскольку тот в совершенном возмущении вскочил со своего места. Лицо Артура полыхало от едва сдерживаемого гнева; на мгновение всем показалось, что он сейчас, подобно хищному гепарду, накинется на прокурора и загрызет насмерть. И таким диким и необузданным он смотрелся теперь, что зрители вновь поменяли свою точку зрения на его счет. Прокурор тоже заметил удивленные возгласы с трибун и насмешливо посмотрел на обвиняемого. Встретившись с его диким яростным взглядом, мужчина небрежно пожал плечами и издевательски добавил, очевидно, и впрямь желая подтолкнуть юношу к опрометчивым действиям:

– Да и у самого мальчика в городе сложилась ужасная репутация. Говорят, не было ни одной уличной драки, в которой бы он не принимал участие. Посмотрите на него сейчас, разве такой неуравновешенный и вспыльчивый человек может контролировать свои эмоции? Разве от него нельзя ждать всего, что угодно, в том числе и нападения на мирных граждан? Вероятно, во всем виновата дурная армутская кровь. Как говорится, «у вшивых собак и отпрыски…»

Прокурор не закончил, ибо адвокат резво вмешался.

– Протестую, ваша честь. Прокурор оскорбляет моего подзащитного!

– Протест принят, – кивнул головой главный судья. – Выбирайте выражения, господин Правдинс.

Прокурор подобострастно согнулся в поклоне; но проделка его уже, увы, удалась. Если бы еще Артур сидел на месте и не реагировал на оскорбления – но тот, увы, поддался эмоциям и даже вскочил на ноги, что, разумеется, говорило явно не в его пользу. Помимо прочего, прокурор лишний раз указал на то, что подсудимый являлся армутом; а этот народ в глазах беруанцев действительно был способен на любые преступные действия. Адвокат же положил руку на плечо своему подопечному и чуть надавил, принуждая сесть и успокоиться.

Артур нехотя подчинился. В глазах его еще горели отголоски гнева, но они постепенно сменялись на безысходное отчаяние. Неужели ему придется вытерпеть эту изощренную пытку до конца, выслушивая мерзости про самых дорогих ему людей? Ни Левруда, ни тем паче его родители не заслужили тех отвратительных слов, что произносились на сцене.

– Да как вы смеете? – вдруг громко и возмущенно воскликнул Даниел, и все внимание вновь переключилось на него. – Как вы смеете оскорблять этого человека? Вы ровным счетом ничего про него не знаете! Да, он жил какое-то время у своей кормилицы Левруды, но потом выяснилось, что отец его работает в школе! Это профессор Суноири Каучук, преподаватель Троссард-Холла! В один момент ему пришлось уйти из школы.

– Вы имеете в виду, в тот самый момент, когда многие преподаватели Троссард-Холла попросту трусливо сбежали, испугавшись, что нужно защищать столицу? Кажется, блистательный профессор Каучук фигурировал в числе дезертиров. Но позвольте, разве он является отцом мальчика? У вас есть доказательства этого факта?

– Если бы профессор был здесь, он бы сам об этом рассказал! Вам везде нужны доказательства, словно наших слов недостаточно! Мне думается, даже если бы я вам сообщил какой-нибудь общеизвестный факт, вы бы не поверили, так как вам нужны одни бумажки, подтверждения, цифры! – отчаянно и смело выкрикнул Даниел. На глазах у юноши показались предательские слезы – настолько ему было обидно, что он не может защитить друга.

– Какой, позвольте, общеизвестный факт? Приведите пример, пожалуйста, и мы посмотрим… – издеваясь, продолжил прокурор, желая подольше затянуть это забавное представление. Даниел молчал, глотая слезы. Он не знал, что ответить.

– Все люди смертны; стало быть, и господин прокурор. Если он, конечно, является человеком, – вдруг раздался звонкий голос со стороны подсудимого.

Государственный обвинитель вскинул голову и встретился с насмешливым взглядом голубых глаз.

– Угрожаете моей жизни? – тихо проговорил он.

– Вовсе нет, – громко возразил Артур. – Привожу общеизвестный факт, как вы и хотели.

Господин Правдинс хмуро переглянулся с судьей и покачал головой, как бы сетуя на беспардонность молодежи. Дерзкий ответ подсудимого немного сбил его с толку. Впрочем, потом Даниел и без чужой помощи продолжил, прерывающимся от волнения голосом:

– А что касается обвинений, так это все неправда! Артур никогда на кого не нападал, а уж тем более не крал!

– Разве в момент нападения вы находились рядом с подсудимым?

– Нет, но…

– Значит, вам это доподлинно неизвестно!

– Зато мне известно насчет пропуска! Я сам взял его, а вовсе не Артур.

– Вы? – удивился вдруг невозмутимый прокурор.

– Да, я. Недавно я встречался с дочерью господина Треймли. Она обронила пропуск, я же поднял его и намеревался уже отдать. Вот он, как раз со мной, – с этими словами Даниел положил пропуск на столик с вещественными доказательствами.

В зале ахнули, ибо один из пунктов обвинения разлетелся в пух и прах.

– Я готов поклясться, что Артур невиновен! – с этими запальчивыми словами Даниел быстро подошел к стулу, где сидел его друг, а затем обернулся и медленно обвел зал глазами. Его лицо выглядело красивым и одухотворенным, в нем горела какая-то мысль, идея, за которую Даниел, казалось, готов был умереть.

– Если уж судите его, то судите и меня тоже! Мы без предупреждения бросили школу, и в этом единственно наша вина!

– Мы тоже считаем, что он невиновен! – вдруг послышались со всех сторон юношеские голоса. Совершенно неожиданно процессуальная часть разбирательства была прервана тем, что около двадцати школьников выбежали на сцену и, закрывая собой Артура, окружили его со всех сторон. Это были ученики Троссард-Холла, пожелавшие участвовать в суде. Среди них можно было узнать лицо Треверса, Антуана Ричи, Милли Троуд и многих других.

– Что за неуважение к суду?! – возмущенно воскликнул судья, приподнявшись на своем месте. Насупившийся, в длинной черной мантии, огромных круглых очках, он напоминал сову, а точнее даже старого филина. И вот тогда школьники учинили одну ловкую проделку, которую потом долго будут вспоминать беруанцы – к самому куполу вдруг взметнулись красивые иссиня-черные вороны, до этого спокойно сидевшие у ребят на плечах. Когда птицы набрали высоту, то стало видно, что те натягивают прямо в воздухе слова, которые были следующего содержания:

«Этот процесс – одно вранье, друг наш невиновен; вы же – будто воронье, суд ваш голословен!»

В зале одобрительно хлопали, словно и впрямь зрители наблюдали удачное цирковое представление. Смельчаков быстро разогнали и водворили на свои места – конечно, никто не возмущался против такого поворота событий (ведь он добавлял привлекательности скучной юридической процедуре), но и поощрять беспорядок не стали.

Впрочем, эта сумасбродная выходка троссард-холльцев здорово подняла настроение Артуру, который, признаться, переживал сейчас не самые лучшие минуты своей жизни. Сумрачное лицо его оживилось, даже окрасилось румянцем, голубые глаза ярко заблестели, и вот тогда все вдруг обратили внимание на одну деталь, которая ранее воспринималась ими на чисто интуитивном уровне. Женщины, равно как и мужчины, заметили вдруг ту самую экзотическую красоту юноши, о которой было столько разговоров и пересудов. Правда, пока было непонятно, чем конкретно это грозит самому обвиняемому.

Затем допрашивали Диану. Девушка внешне выглядела спокойной и рассудительной, но порою голос ее слегка дрожал, что указывало, несомненно, на сильное волнение. Она полностью подтвердила версию Даниела. Также девушка в деталях рассказала, что на самом деле произошло в гнездиме господина Треймли.

– Дорон был зол на нас за то, что мы вернули ему сына в плохом состоянии. Но нашей вины здесь не было; Тин заболел в дороге редкой формой лихорадки. Поэтому, кстати, мы так торопились вернуться в Беру. Артур сделал все возможное, чтобы поскорее доставить Тина к родителям. Вот почему мы незаконно прибыли в столицу – у нас просто не было времени на оформление документов, а Тину нужно было оказать срочную врачебную помощь. Дорон же испугался, что мы дурно влияем на его сына; поэтому, собственно, он подал в суд – чтобы избавиться раз и навсегда от влияния Артура. Но все его обвинения подстроены; я же клянусь, что на самом деле все происходило совсем по-другому. Никто ни на кого не нападал; жандармы уже ждали у гнездима. Потом они накинулись на Артура, жестоко избили его и отняли нож, который был в кармане его плаща. Затем нас отправили в жандармерию, не объяснив толком причин для задержания, кроме того, что у нас отсутствовали пропуска. Что касается кражи ложек – так это полная бессмыслица, которая не доказана. Впрочем, и все прочие обвинения надуманы. Вы видите этот нож и сразу полагаете, будто его использовали в качестве оружия. А между тем, мы пользовались им для приготовления пищи в походе! Это может подтвердить и Тин; когда, разумеется, он поправится.

– Вы сказали, у него была редкая форма лихорадки? – недоверчиво протянул прокурор.

– Да, так сказала врач, которая путешествовала с нами на одном корабле.

– Но позвольте, прославленные врачи больницы имени Короедникова искренне убеждены, что у мальчика серьезная форма психического расстройства! Ему делают уколы и постоянно дают снотворное, и только теперь, благодаря их стараниям, бедняга начал приходить в себя! Откуда у вас сведения о том, что Тин Треймли был болен лихорадкой?

Диана молчала, не зная, что сказать. Вдруг в зале раздался чей-то звонкий голос:

– Это я поставила ему такой диагноз!

Со своего места поднялась миниатюрная блондинка с ужасно растрепанной копной волос.

– Мое имя Фикуция Бей, и я тоже готова дать показания!

В зале вновь ахнули, поскольку дело принимало неожиданный оборот. Казалось, решительно все обстоятельства собрались на стороне подсудимого. Удача сопутствовала ему; многие его поддерживали, а те факты, на которых строилось обвинение, разлетались как дым. Присяжные были целиком и полностью на стороне благообразного юноши, тем более после дальнейших показаний свидетелей.

Сперва выступили господа Фуки, которые подтвердили слова сына, добавив от себя также, что подсудимый является законопослушным и добропорядочным. Потом было свидетельство Дейры Миноуг, которая специально по случаю судебного разбирательства прилетела в Беру на своем единороге. Артур не ожидал, что строгая директриса будет на его стороне. Ему думалось, что злопамятная женщина вряд ли простит его.

Однако он напрасно так считал. Дейра, конечно, могла сколько угодно обвинять его в глубине своей души, но публично она заявила совсем другое.

– Этот мальчик, – начала она высоким строгим голосом, – один из лучших моих учеников. Он – прирожденный всадник! Целый год я наблюдала за его успехами, и могу с абсолютной твердостью заявить – молодой человек отличается самыми хорошими качествами; он скромен, трудолюбив, честен и вежлив. Ни один учитель не жаловался на него. Признаюсь, у нас были с ним некоторые разногласия, в один момент мальчик действительно ушел из школы. Но здесь я хотела бы пояснить – о своем уходе он предупредил меня заранее, как сделал бы любой другой порядочный человек на его месте. Я, конечно, не была осведомлена о других учениках; это явилось для меня неприятным сюрпризом, особенно когда я стала получать от родителей письма по голубиной почте. Я действительно считаю, что остальные школьники должны были бы уведомить о своем поступке, так как в противном случае они просто подставили меня. Да, Даниел, я никогда не ждала от тебя такой подлости, – последнюю фразу директриса произнесла нарочито печальным голосом и посмотрела в упор на несчастного Даниела Фука, который тут же густо покраснел, подобно переспелому помидору. – Но со своими учениками я бы предпочла разобраться самостоятельно. Сейчас же мы судим одного из них, и я бы хотела сконцентрироваться на деле, – добавила женщина.

– Госпожа Дейра Миноуг, вы желаете принять школьников обратно, несмотря на то, что они, не сказав никому, покинули Троссард-Холл? – вмешался вдруг адвокат, который до сей поры вел себя тихо и не задавал никаких вопросов, что, кстати, выглядело немного странным. Впрочем, беруанцы были уверены, что у господина Феликса Никтоя имеется своя тактика, которой он предпочитает придерживаться. Дейра с легким оттенком презрения покосилась на мужчину.

– Конечно, я возьму их обратно. Если, разумеется, родители не будут против. Я найду способ наказать их за произвол, но лишать свою школу настоящих талантов мне, откровенно говоря, совсем не хочется.

– Моего клиента вы тоже готовы будете принять обратно? – уточнил адвокат.

– Разумеется. И его – даже в первую очередь.

– Но позвольте, – вмешался дотошный прокурор, который не собирался во всем соглашаться с достопочтенной Дейрой. – Ваши ученики добровольно сбегают из школы, а вы, мало того, что не уследили за ними, так еще и готовы простить их и принять обратно? Не вижу логики в ваших решениях. Вы несете ответственность за детей перед родителями и не должны проявлять подобную, на мой взгляд, небрежность. Как вы это объясните?

Дейра строго посмотрела на прокурора из-под своих красных очков.

– Согласно беруанскому законодательству, я несу ответственность лишь за тех учеников, которые находятся на территории моего учебного заведения.

– Совершенно верно, – насмешливо поддакнул ей господин Правдинс.

Дейра небрежно повела плечами.

– Но ученики, о которых идет речь, ушли с территории Троссард-Холла, следовательно, ответственности за них я уже не несу. Вы же знаете закон, господин Правдинс. И да, я готова принять Артура обратно, поскольку я убеждена в его полной невиновности.

Здесь Дейра Миноуг замолчала, равно как и обвинитель. Директриса занимала важное положение в беруанском обществе, которое, к слову, было на порядок выше, чем у господина Треймли. Так что ее слова без преувеличений имели вес, и если уж она действительно искренне была убеждена в полной невиновности подсудимого, то, стало быть, так оно и было. Ровно таким образом размышляли зрители; подобные же мысли витали в голове присяжных заседателей, когда они с алчным любопытством вглядывались в тонкие и благородные черты лица юноши, сидевшего напротив них. В свете показаний Дейры и сам подсудимый стал казаться им скромным, вежливым, рассудительным, да и вообще порядочным человеком. Его армутские корни были начисто позабыты легкомысленными людьми, которые умели видеть происходящее только таким образом, каким его представила авторитетная директриса. Если бы им показали тарелку с короедами, и король сказал бы, что там лежат жуки-дровосеки, они бы, несомненно, поверили.

В целом, это было на руку Артуру, ибо в какой-то момент стало казаться, что все, абсолютно все находятся на его стороне. Свидетели каждый на свой лад превозносили его добродетели, а зрители все более склонялись к немедленному оправданию подсудимого.

Правда, потом настало время опасного свидетеля. Его можно было назвать прокурорским, ибо он выступал за немедленное осуждение юноши. Этим человеком являлся Дорон Треймли. Мужчина медленно и тяжело поднялся на сцену; казалось, невысокий подъем представляет для него сильное затруднение. Отец Тина был бледен и мрачен, согнутые плечи и заострившиеся черты лица добавляли ему сходства со старым черным вороном, настолько дряхлым, что, казалось, он уже никогда не взлетит. Все его тело сотрясалось нервной дрожью, словно мужчина был тяжко болен. Глядя на него, создавалось впечатление, что именно он недавно лежал в больнице имени Короедникова, только почему-то легкомысленные врачи выписали его раньше времени.

Тяжелым немигающим взглядом опасный свидетель уставился на Артура, который, хоть в своей обычной манере и поднял вызывающе голову, тем не менее в сердце ощутил холодный трепет и тревогу. Бедный мальчик не мог даже вообразить, что ему придется однажды судиться с отцом лучшего друга, который отчего-то сделался его непримиримым врагом. Как странно и нелепо порой случается в жизни – те, кто по определению должны быть на твоей стороне, вдруг оказываются в противоположном лагере. Ты им искренне верил, уважал, даже по-своему любил, готов был защищать, а вместо благодарности или хотя бы простого ответного чувства – дружбы, крупицы понимания – получил нож в спину, да и не какой-то там нож, а фирменный армутский с кривой рукояткой. Как ни парадоксально, но именно от «своих» почему-то приходятся самые болезненные и даже разрушительные удары.

От подлого Киля, мерзкого Грызуна или жестокого господина Ролли Артур еще мог ждать любой подлости, но все их гнусные поступки не сравнятся по своей силе с этим клоунским судом, организованным отцом лучшего друга, на котором пытаются опорочить его доброе имя, а так же выставить с дурной стороны самых дорогих для него людей.

Если он проиграет теперь, то не только никогда не сможет вернуться к прежней жизни в Троссард-Холле. Ему вообще придется раз и навсегда забыть нормальную спокойную жизнь, Беру, надежду неплохо устроиться, чтобы обеспечить себя и Диану, не говоря уже о том, что он должен будет навсегда оставить саму идею найти отца. Юноша даже малодушно подумал о том, что, возможно, он зря отказался от издевательского предложения господина Треймли улететь в Клипс. Оттуда, по крайней мере, он смог бы в любое время беспрепятственно уйти, чтобы продолжить поиски. Но, увы, уже поздно, поздно что-либо менять!

В какой-то момент этого молчаливого созерцания друг друга у Артура появилось странное, чуждое его натуре чувство – ему вдруг страстно захотелось броситься в ноги этому человеку, просить его немедленно закончить фарс, прекратить столь мучительную экзекуцию, умолять о прощении. В руках Дорона в настоящий момент без преувеличений находилась его жизнь, и он это отчетливо осознавал. Если бы можно было просто объясниться, примириться, как это обычно делают друзья, если между ними возникли недопонимания! Но Дорон Треймли уже не являлся его другом; сумрачный неприязненный взгляд это отчетливо подтверждал. Наверное, мужчина с какой-то болезненной проницательностью, охватившей его в этот момент, догадался о малодушных мыслях Артура, ибо на бледных губах его заиграла торжествующая улыбка. Он ни секунды не сомневался в своей победе. Опасный свидетель с остервенением ринулся в бой, а начал он надтреснутым голосом, зазвучавшим вскоре в полную силу.

– Я знаю подсудимого вот уже более двух смрадней, – проникновенно сказал он, обращаясь как бы к публике и к самому Артуру одновременно. – И, признаться, первое мое впечатление об этом мальчике было очень хорошим. Посмотрите на него – честное лицо, открытый взгляд, благородная осанка, наличествуют даже некоторые манеры, одет с иголочки, как столичный франт, да и, что говорить, весьма приятен на лицо. Его провинциальная скромность была столь искренней и подкупающей, что я, признаться, очень обрадовался, что мой сын водит дружбу с таким добропорядочным человеком. Мы радушно приняли его в своем доме, всячески обласкали, и я даже надеялся, что Артур в дальнейшем станет частью нашей семьи. Но, увы, наверное, я слишком хорошо думаю о людях, – здесь Дорон сделал внушительную паузу, как бы предоставляя зрителям поразмыслить о его словах. – Потом… Все мы знаем, что произошло потом. На столицу Королевства напал неприятель. Все школьники, от мала до велика, откликнулись на призыв защищать свои гнездимы. А что же делает наш скромный и благовоспитанный мальчик? – вопрос этот был задан как бы к первым рядам, и зрители уже начали перешептываться, пытаясь понять, к чему клонит Дорон.

– Что же он делает? – в полный голос воскликнул какой-то мужчина, агрессивно настроенный против Артура. Дорон печально улыбнулся.

– Ни-че-го! Да, господа, он ничего не делает! Наш прекрасный мальчик просто подло бросает друзей и надолго исчезает из школы… Тихонько пережидает, пока на древе стихнут беспорядки. А потом, когда беруанцы одерживают победу, он смеет заявляться прямо к нам, желая вместе с остальными пожать лавры этой тяжелой и кровопролитной победы! Да, он хитер, наш безобидный мальчик. Я его понимаю: нельзя родиться в провинции и не желать обосноваться в столице. Конечно же, он всегда мечтал выбиться в люди. Само по себе это стремление весьма похвально, но не тогда, когда в ход идут нечестные методы! Артур всегда умел произвести хорошее впечатление; более того, он внушил моему сыну, что не участвовал во всеобщем противостоянии, так как его удерживали силой в какой-то пещере! Вообразите себе эту неправдоподобную историю! А мой наивный сын ему поверил. Признаться, Тин был им очарован. Он мог последовать за ним куда угодно, хоть на край света! Эта болезненная привязанность уже тогда немного насторожила меня. Я предупредил сына, чтобы тот спокойно учился и не совершал глупостей. А потом мой единственный и горячо любимый наследник надолго исчезает! Мы подняли на ноги всю жандармерию города, я искал везде, везде! Мы уже и не надеялись увидеть своего сына живым! – Дорон сбился и странно всхлипнул, словно собираясь заплакать. Присяжные сочувственно кивали головами, совершенно очарованные грустной историей бедного отца. – За это время я многое узнал про нашего таинственного мальчика. Оказывается, до поступления в Троссард-Холл он жил в Клипсе. В том городе о нем ходят ужасные слухи: он участвовал во всех местных драках, воровал, избивал слабых… Воспитывался у какой-то нищей пьянчужки… Немудрено, что он так желал поскорее покинуть родной город! Впрочем, все эти сведения, к сожалению, не помогли нам в поисках. Мы лишь узнали, с кем имеем дело. Выяснилось, что, несмотря на приятную внешность и невинные голубые глазки, он – вор, драчун, лгун и трус! – Дорон проговаривал эти обвинения, для значимости сопровождая свои слова потрясанием руки в воздухе. Совершенно завороженные и загипнотизированные этим моноспектаклем, зрители, не отрываясь, следили за его трясущейся дланью. Затем говоривший как бы чуть развернулся к обвиняемому и указал на него перстом, словно подытоживая вышесказанное. И вновь взгляды безжалостной толпы дотошно вперились в лицо загадочного юноши, намереваясь прочитать в нем ответы.

Бедный мальчик, что он мог противопоставить своему беспощадному врагу? Ему оставалось лишь краснеть от незаслуженных обвинений и упреков. На сей раз он не вскакивал с места, проявляя тем самым удивительную выдержку. Но, возможно, дело было в том, что от волнения ему вдруг сделалось ужасно худо; у него сильно закружилась голова, а люди одним большим пятном стали расплываться перед глазами. Более-менее отчетливо он слышал лишь эмоциональный голос Дорона – громкий, звучный, пронизывающий до самых костей. Ах, если бы он был естествознателем, он бы немедленно переместился бы отсюда куда угодно, лишь бы подальше! Но когда ты сам сознательно выбираешь для себя более честный, но вместе с тем и более трудный путь, приходится отвечать за принятое решение.

Ему было страшно. В принципе, ранее он бывал в ситуациях и посложнее, когда на кону стояла его собственная жизнь. Отчего же он дрожит теперь, как степной суслик? На то имелось несколько причин. Во-первых, юноша ужасно переживал, что невольно навлек на близких людей дурную молву. Как теперь будут говорить о мудрой и доброй Левруде? Или о его родителях? Или даже о Диане? Будут считать, что она подружка вора, лгуна и труса? Как это отразится в будущем на его друзьях? И даже здесь, верный своим идеалам, юноша в первую очередь заботился о других.

Во-вторых, Артур страшно боялся за отца. Кто, кто о нем позаботится, если сын будет отбывать срок в колонии, будто преступник? Однако вспышка дикого неконтролируемого страха прошла так же быстро, как и появилась. Пусть про него говорят теперь все, что угодно! Пусть его обвиняют в том, чего он никогда не совершал! Враги не сделают его слабее, не заставят затравленно смотреть в пол, потому что правда на его стороне, хоть об этом знают лишь его близкие друзья!

Наверное, какие-то изменения происходили в этот момент с его лицом, ибо Дорон отвел, наконец, глаза от своей жертвы и раздраженно хмыкнул.

– У меня есть кое-какие соображения по поводу того, зачем подсудимый ушел из школы, – продолжил опасный свидетель. – Мы все слышали версию о поисках таинственного отца, которого никогда не существовало и в помине! На самом же деле, как я думаю, Артур интересовался Тимпатру. И я вполне могу это доказать. Во-первых, еще до своего исчезновения, он посещал библиотеку Беру, желая найти там записки некого Корнелия Саннерса. Во-вторых, он и сам у меня несколько раз спрашивал про месторасположение этого города. Зачем же нашему ловкачу понадобилась почти мифическая столица армутского мира? Все мы знаем, что у армутов нет писанных законов, беспредел и своеволие правят на улицах городов кочевников. Наш авантюрист, одержимый желанием легкой наживы, желает найти Тимпатру, город, который, кстати, помимо всего прочего известен как самая большая сокровищница мира. Действовать в одиночку опасно, да и просто скучно, поэтому он привлекает друзей, рассказывая грустную историю о несчастном отце. Наш герой надеется беспрепятственно попасть в город, ибо и сам он (как мы все думаем) является на самом деле армутом. Очевидно, их постигла неудача. Города кочевников не прощают самонадеянной глупости. Один из школьников не смог вернуться назад. Мы не знаем доподлинно, что с ним произошло, но, боюсь, мы уже вряд ли его вновь увидим. Потерпев поражение, группа школьников возвращается в Беру. У моего сына – что неудивительно, ибо он всегда был впечатлительной и нежной натурой – начинается серьезная психическая болезнь. И даже в этой беде наш мальчик решил сорвать для себя куш – он заявляется ко мне, нагло утверждая, что именно он спас моего сына. Увидев, что я не собираюсь благодарить его и отдавать должные почести, он, пользуясь тем, что в гнездиме остался только я, нападает на меня, желая обокрасть. Наверное, он ясно понял, что дела его плохи, и решил, что терять ему уже нечего. У нас дома имеются кое-какие ценные вещицы, которые он, вероятно, уже давно присмотрел, бывая у нас в гостях. Итак, он накинулся на меня, немощного старика, как дикий зверь! Однако же я оказался умнее, еще раньше предусмотрительно вызвав жандармов. Вполне оправдывая свою дикую и необузданную натуру, Артур стал бросаться и на этих доблестных представителей порядка. Они, кстати, подтвердят мою историю. Так что вы видите, господа, мне удалось узнать этого человека чуть ближе. Мое свидетельство имеет вес, поскольку я напрямую пострадал от его рук. Тиннарий, любимый сынок, находится в больнице. Мы едва спасли его от смерти. Хотите ли вы, чтобы с вашими детьми в школе учился и он, тот, что чуть не убил моего сына? Тот, что вероломно напал, размахивая ножом, на мирного жителя столицы? Спокойно ли вы будете спать в своих гамаках, зная о том, что этот человек свободно бродит по нашему дереву? Преступник еще молод; надеюсь, при должном воспитании он сможет в будущем стать достойным человеком, но для этого нужно время и усилия. Я полагаю, самым разумным и гуманным будет решение отправить его подальше от столицы и наших детей, в колонию Полидексы. Там малолетних преступников обучают ремеслам, им помогают понять, что есть добро и зло. Там он начнет новую жизнь, и, надеюсь, в этот раз уже ничто не собьет его с прямого и честного пути. – Дорон замолчал, утомившись, молчали и люди в зале.

Каким-то непостижимым образом мужчине удалось затронуть сердце каждого, ему невольно сочувствовали и сопереживали. Мысль о том, что выскочки из всяких отсталых городов Королевства могут спокойно и беспрепятственно заявляться на дерево и махать своим оружием направо и налево, откровенно возмутила честных беруанцев, которые считали себя неприкосновенными. Слова Дейры быстро позабылись, теперь все тщательно обдумывали рассуждения Дорона.

Зрители напоминали кукол-марионеток: за какую ниточку их дергали, те действия они и выполняли. Но у главного судьи и присяжных уже сложилось некоторое мнение о происходящем. И кажется, они все еще были на стороне мальчика.

– Желаете что-нибудь сказать в свое оправдание? – обратился председатель к сидевшему на стуле Артуру. Мужчина увидел, что ни адвокат, ни прокурор не собираются задавать вопросов свидетелю. Юноша решительно встал со своего места, и все невольно подметили, что у него горделивая осанка, он не сутулится и смотрит прямо, не боясь и не тушуясь.

– Я бы хотел поблагодарить всех тех, кто высказывал в мой адрес столько добрых слов, – с искренним чувством тихо произнес он. Из толпы вдруг раздались ответные выкрики, сначала разрозненные, а затем дружные, мощные, как рев водопада.

– Не слушай злобного старика, Артур! Мы с тобой! – эти дерзкие слова принадлежали, разумеется, студентам Троссард-Холла. На красивом гордом лице подсудимого мелькнула рассеянная улыбка; очевидно, ему было приятно ощутить поддержку от своих друзей.

– Я категорически не согласен с высказанными обвинениями, тем более что в большинстве пунктов – это просто наглая ложь. Единственная моя вина состоит в том, что я разрешил друзьям уйти вместе со мной из школы. Теперь я отчетливо осознаю, что не должен был этого делать. Я действительно искал отца; это мой путь и ничей больше, соответственно, мне не следовало впутывать в это рискованное предприятие тех, кем я дорожу больше жизни. Что касается воровства, каких-то нападений, то это просто… просто… – юноша запнулся, вновь начав волноваться. Он вдруг почти физически ощутил отвращение от того, что должен доказывать свою невиновность в столь мерзких поступках. Бедный подсудимый вновь почувствовал тошноту; увы, он не был привычным к публичным выступлениям, большие скопления людей пугали его, необходимость оправдываться сильно задевала его гордую натуру. Поэтому он не мог продолжать, а просто расширенными от волнения и испуга глазами смотрел на мучителей, не находя верных слов. Что бы он ни говорил, какие бы доводы ни приводил, тот, кто верит в его виновность, все равно останется при своем мнении.

Почему так происходит? Все оттого, что человеку обычно приятнее верить самому себе, нежели кому-то еще, а тем паче они не желают признаваться в своих ошибках. Люди не любят правду, они любят самих себя – в этом все дело.

– Это просто ложь! – неожиданно помог ему адвокат, который отчего-то вдруг вспомнил, что является защитником, а не праздным слушателем. – Выдумки расстроенного отца, желающего огородить сына от дурного, как ему кажется, влияния. Вы ведь это хотели сказать, мой мальчик?

Артур слабо кивнул головой. Нет, сегодня он явно не в форме. Неужели он все никак не придет в себя после того ужасного отравления?

– Принесите воды, моему клиенту нехорошо! – живо воскликнул тогда адвокат, и присяжные заволновались. Все женщины-судьи (от самой тонкой до самой полненькой) были на стороне подсудимого. Одним благообразный юноша представлялся родным сыном, другим – младшим братом, третьим – красивым и загадочным армутом, четвертым – блистательным кавалером, с которым было бы неплохо завести интрижку, но так или иначе все дамы сходились в одном: нельзя более терзать беднягу ни минуты, он и так стоит перед ними едва живой. С этой точки зрения свидетельство Дорона Треймли действительно показалось им обычной руганью сварливого старика, который излишне трясется за своего сына и не желает признать, что тот уже вырос и сам должен принимать решения.

Так что в один момент особенно выпуклым сделался очевидный факт – юноша невиновен и лишь по грубой ошибке оказался на стуле подсудимых. Слишком уж много было положительных свидетельств, и даже, если быть точнее, их имелось в таком количестве, что государственному защитнику даже не было нужды вмешиваться в ход судебного процесса. Теперь становилось понятно, почему он не задавал вопросов: дело и так казалось кристально ясным.

Несмотря на эту необычайную силу защиты, упрямый прокурор все еще не был убежден. Он по-прежнему с откровенной холодностью и неприязнью смотрел на Артура, и у некоторых, особенно наблюдательных, стала закрадываться в голову мысль о том, что у прокурора на руках есть какой-то важный козырь, которым тот не преминет воспользоваться в определенный момент. Господин Правдинс выглядел спокойным и уверенным в своей правоте, и это особенно сильно бросалось в глаза. Изредка он поигрывал желваками на своем неприятном квадратном лице, словно разминая челюсть перед смертельным нападением на жертву.

А потом стали допрашивать последнего свидетеля.