Он медленно поднялся на сцену, немного даже вальяжно, с ленцой, будто бы оказывая всем неимоверную услугу. Его как-то не приметили раньше, ибо держался он тихо, в стороне от других, между тем являясь одним из самых важных свидетелей, ведь ему тоже довелось участвовать в загадочном путешествии вместе с обвиняемым. И так же небрежно, немного высокомерно глянул он на Артура, словно лениво мазнул ножом по ореховому маслу. Впрочем, человек наблюдательный бы заметил, что все эти ужимки – напускное, притворство, предпринятое лишь для того, чтобы скрыть собственное неимоверное волнение. Прокурор же вскинулся как гончая и даже немного подскочил на месте в нетерпении желая начать допрос.

До сего момента, надо сказать, положительных свидетельств было куда больше отрицательных. Пока версию Дорона поддержали только жандармы; но у беруанцев уже закралось подозрение о том, что полицаи подкуплены. Поэтому весьма интересным представлялось выслушать последнего свидетеля; на него, в некотором роде, возлагались особые надежды – зрители желали услышать нечто из ряда вон выходящее, сумбурное и даже неприличное, прокурор надеялся вытянуть из него компрометирующую обвиняемого информацию, адвокат же, напротив, должен был желать обратного. Словом, зал взволнованно притих и весь как бы обратился в одно гигантское ухо.

– Вы находились в числе тех студентов, которые покинули стены Троссард-Холла и последовали за обвиняемым. Каковы были ваши цели?

Тод легонько кивнул; он уже заранее приготовился к этому вопросу.

– Да, я был вместе с Артуром. Цели у меня были разные, о некоторых я бы предпочел не говорить здесь.

– Вот как? Почему же? – заинтересованно пролаял своим визгливым голосом государственный обвинитель, очевидно, учуяв подходящую почву для дальнейшего допроса.

Беруанец вызывающе поднял голову и насмешливо улыбнулся; казалось, он всем сердцем презирает затянувшийся процесс, а более всего – господина прокурора, отчетливо смахивающего на породистого бульдога.

– Есть вещи, о которых лучше умолчать, когда вокруг столько ушей, – таинственно изрек Тод.

– Весьма загадочно. Но скажите хоть, связано ли это каким-то образом с личностью подсудимого?

Тод поднял глаза и вновь оценивающе посмотрел на Артура.

– Нет. Пожалуй, нет.

Из-под массивных челюстей раздался вздох неприкрытого сожаления.

– Что ж. Тогда продолжим. Поддерживаете ли вы версию своих товарищей? Как, по-вашему, мог ли в действительности обвиняемый напасть на достопочтенного Дорона Треймли с армутским ножом?

Тод длинно улыбнулся, продолжая испытующе смотреть на Артура. Казалось, он сейчас изощренно мстит сопернику за все недопонимания, которые ранее происходили между ними. И так мучительно и напряженно было это молчание, что некоторые зрители не выдерживали и начинали нетерпеливо восклицать:

– Ну, ну! Ответь же! Быстрее!

– Я абсолютно точно убежден, что не мог, – медленно ответил вдруг беруанец, своей репликой невероятно расстроив господина прокурора, который с характерным для него профессионализмом почувствовал в лице Тода своего сторонника.

– Почему вы так думаете, позвольте спросить? – кисло поинтересовался господин Правдинс.

– Потому что у него совершенно не было причин так поступать, – спокойно ответил надменный юноша.

– Как-с не было? Разве многоуважаемый Дорон Треймли не разъяснил все довольно четко? Обвиняемый желал обокрасть и, стало быть…

– Чепуха! – Тод невежливо перебил мужчину, похожего на бульдога, отчего тот настороженно замер, притворившись смущенным возмутительной неделикатностью со стороны дерзкого мальчишки. – Я хочу сказать, – поправился беруанец, пытаясь вернуть свою речь в вежливое русло, – что Артур никогда бы не совершил кражу. Воровство претит его натуре.

– А почему же тогда Дорон Треймли настойчиво…

– Просто он хочет избавиться от Артура, так как думает, что тот дурно влияет на его сына Тина. Я же знаю совершенно точно, что вся эта скверная история про нападения и кражу выдумана специально. Нет никаких убедительных доказательств, подтверждающих вышеуказанные преступления. Полагаю, что и полицаи были подкуплены…

Зал, затаив дыхание, внимал последнему свидетелю; его показания как бы ставили окончательную точку во всем процессе. Обвиняемый невиновен, стало быть, следует скорее отпустить его. Зачем затягивать процедуру?

– Вы довольно долго находились в обществе обвиняемого… Какое у вас сложилось о нем мнение? Как бы вы его охарактеризовали?

Тод криво усмехнулся и сказал, будто через силу:

– Артур смелый человек.

– Еще что-нибудь?

– Нет, это все.

Прокурор отошел в сторону; по его насупившемуся лицу бегали морщины из-за непроизвольного сжимания челюстей. Он раздумывал, что еще следует спросить. Тогда, к удивлению всех присутствующих, вперед вышел адвокат. Этот славный человечек, казалось, сладко спал во время всего процесса и только теперь пробудился ото сна. Лицо его было живо и деловито, он в нетерпении потирал руками, будто намыливая их.

– Дамы и господа… Уважаемый суд… Я бы тоже хотел, в свою очередь, задать пару вопросов свидетелю. Я знаю, что вы все устали, но ведь от двух-трех вопросиков никому не станет худо? – сумбурно и поспешно начал адвокат, лукаво поглядывая то на судей, то на прокурора, то на последнего свидетеля. Было впечатление, что он просит разрешение начать допрос, как мальчишка у своей матери, когда желает задержаться на улице до позднего вечера. Затем, так и не дождавшись ответных реакций, мужчина, похожий на короеда, подошел ближе к Тоду.

– Милейший, вы путешествовали с моим подзащитным, соответственно, знаете кое-какие подробности. Мне бы хотелось прояснить несколько вещей, чтобы ни у кого не возникало больше сомнений в невиновности нашего мальчика.

Тод нехотя кивнул головой; по всему было видно, что беруанец утомился.

– Так вот в чем, собственно, состоит мой вопросик… Поясните, пожалуйста, суду, откуда же взялся этот славный армутский ножик? Кому изначально принадлежало данное оружие?

Тод пожал плечами.

– Я не знаю, наверное, Артуру. У нас у всех были ножи; мы ими пользовались для приготовления пищи.

– Но нас-то интересует именно этот любопытный предметик… – лукаво возразил адвокат. – Давайте же вернемся к нему. Когда вы впервые увидели армутский нож?

Тод замялся, словно пребывая в некоторой нерешительности, а по его надменному лицу пробежала тень сомнения. Затем он резко, почти рывком поднял голову и в упор посмотрел в глаза Артуру, который из-под полуопущенных ресниц наблюдал за ним все это время с заметным напряжением и волнением. Их взгляды скрестились, будто рапиры, и вдруг совершенно неожиданно, губы Тода стали беззвучно произносить буквы, которые сложились в одно-единственное слово, впрочем, так и не произнесенное вслух. Любопытные зрители ничего не смогли увидеть, ибо беруанец смотрел точно в сторону обвиняемого. Зато последний, кому и предназначалось сие таинственное беззвучное послание, вполне четко разгадал слово и вспыхнул до корней волос. Странная метаморфоза произошла с его красивым лицом – губы скривились в презрительную улыбку, глаза загорелись, будто из них принялись высекать искры. Впрочем, Артур не стал ничего отвечать, однако весь его вид вполне красноречиво говорил о явной неприязни обвиняемого к личности последнего свидетеля.

Зрители, равно как и судьи, с большим интересом наблюдали за этой странной молчаливой битвой между двумя худощавыми горделивыми юношами, один из которых с неестественно прямой спиной сидел на стуле подсудимого, а второй, чуть наклонившись, стоял рядом с ним с безжалостной усмешкой, словно сам сделавшись на какое-то время суровым судьей. Увидев, что Артур не собирается ничего предпринимать, Тод легко пожал плечами, как бы вполне принимая такой ответ, и перевел взгляд на адвоката, с чрезвычайной нетерпеливостью ожидавшего ответа.

– Впервые я увидел нож ровно в тот момент, когда Артур вероломно напал на меня и принялся угрожать моей жизни.

Наверное, ни одна реплика на свете не вызвала бы такого лихорадочного волнения, как та, что была произнесена теперь в зале суда. Некоторые даже подумали, что ослышались, либо же не так поняли суть фразы. Этот новый факт из жизни обвиняемого как бы грозовой тучей повис в воздухе; многих он удивил, ошеломил, других расстроил – в основном тех, что были на стороне подсудимого. Иные злорадствовали, особенно мужчины, ибо с самого начала процесса мечтали наказать не в меру благообразного и франтоватого армута с темным прошлым. Казалось, и сам адвокат был ошеломлен подобным известием; он стоял руки по швам и в недоумении таращился то на свидетеля, на губах которого играла злорадная мстительная улыбка, то на своего подзащитного, обреченно опустившего голову вниз. Напряженное молчание царило минуты две, а потом адвокат развернулся к судьям и провозгласил хриплым и чуть дрожащим голосом:

– Дамы и господа! Уважаемый суд! Новые сведения, коварно утаенные моим подзащитным, столь поразили и огорчили меня, что, признаться, я захотел воспользоваться правом согласно статье четырнадцатой беруанского процессуального кодекса и отказаться от дальнейшей защиты клиента, который, увы, представляется в моих глазах несовершеннолетним преступником.

Судья чуть приподнялся на месте и смерил адвоката строгим взглядом.

– Вы уверены, что хотите отказаться от защиты?

Господин Никтой поспешно кивнул головой, словно уже стыдясь принятого решения.

– Совершенно, абсолютно! – живо воскликнул он. – Я шел защищать невиновного, но не преступника. В первую очередь я думаю о благе нашего общества, чистоте нравов и об искоренении всяких вредных и губительных для нас элементов. Я являюсь человеком чести и посему не могу, просто не могу переступить через свою благородную натуру и встать на сторону этого, простите, хулигана и разбойника. Что будет с нашим прекрасным обществом, если каждый возьмет в руки нож и начнет угрожать всем без разбора? Бес-по-рядок! А я, как беруанский гражданин, выступаю против всякого беспорядка. Я умываю руки! – с этими решительными словами господин Никтой быстро поклонился – дважды судьям, один раз прокурору, взял в руки свой коричневый портфельчик для бумаг и поспешил к выходу из судебного гнездима. Зрители зачарованно смотрели ему вслед, ведь только что на глазах всего столичного общества произошло удивительное дело – адвокат по собственной воле отказался от защиты! В принципе, беруанский кодекс предполагал такую возможность, однако же еще ничего подобного за всю историю древесного города не происходило. Присяжные переглядывались в нерешительности, даже прокурор удивленно замер, шумно, как заправская гончая, втягивая ноздрями воздух и предвкушая ближайшую окончательную победу. Короче говоря, славному адвокату удалось всех удивить.

А о чем же все это время думал Артур? От сильного волнения бедный мальчик непроизвольно сжимал руками подлокотники своего высокого кресла, из-за чего костяшки его пальцев побелели; он уже окончательно осознал, что дело проиграно. Окажись даже кто из судей на его стороне, это не принесло бы особой пользы, ведь все факты говорят против. Если он однажды напал с армутским ножом на Тода, то почему бы, собственно, ему не повторить подобного злодеяния и не проделать этого с достопочтенным государственным служащим? Почему бы ему в таком случае не совершить после кражу, ведь в его жилах течет горячая армутская кровь, а все кочевники в глазах беруанцев – воры и отчаянные злодеи? Увы, людской суд редко бывает справедливым, ведь человеку не под силу творить правосудие: взгляд его субъективен и зачастую ложен, а в таких тонких материях, как справедливое воздаяние, следует быть всевидящим и всезнающим, а также всепрощающим. Поэтому Артур корил себя за наивность, за то, что надеялся на беспристрастность и справедливость беруанского суда, за то, что наконец доверился господину Рему, хотя, конечно же, не должен был этого делать. Стоило послушаться родителей Даниела; те бы наняли ему достойного адвоката, а не этого подозрительного проходимца, который намеренно, да, именно намеренно ушел, не став его защищать!

Несомненно, это был новый тактический ход в игре, правила которой, увы, в настоящий момент были неизвестны Артуру. Страшно расстроенный и утомленный, как физически, так и морально, подсудимый смиренно сидел на неудобном стуле, злой на самого себя, на свою дурацкую гордость и упрямство. Юноша устал притворяться, и от его былой независимости и некоторого вызова не осталось ни следа. Он просто терпеливо ждал окончательного приговора, надеясь уже на скорое завершение всей этой мучительной процедуры. Где-то в первых рядах сидела Диана и с жадностью ловила каждое изменение в его лице, а он был не в силах уже делать вид, что ему все равно!

Председатель свинцовым взглядом посмотрел на юношу.

– Желаете что-то сказать в свое оправдание? – поинтересовался он, враждебно глядя на юношу, и Артуру почудилось, будто эти слова звучат, как сухой полевой вереск, потрескивая от жаркого пламени. Он вновь поднялся на негнущихся ногах. Надо было что-то сказать, оправдаться, но ничего, решительно ничего не приходило в голову, кроме каких-то наивных детских фраз вроде «Я ни в чем не виноват», «Это все вранье» и прочее.

– Я… – неуверенно начал юноша, подивившись тому, как странно и глухо звучит его голос. – В один момент мне действительно пришлось угрожать Тоду ножом, однако я, разумеется, не собирался причинять ему никакого вреда. Это была вынужденная мера, чтобы спасти наш отряд от разбойников, преследовавших нас по пятам. Если бы я этого не сделал, Тод выдал бы наше присутствие и тем самым поставил под угрозу наши жизни, – честно признался он. – Что еще сказать? Когда отвечаешь не только за себя, приходится порой действовать жестко и непреклонно, чтобы спасти остальных. Мне жаль, что Тод видит все в таком свете, а между тем он даже не попытался понять истинных мотивов моего поступка.

С этими словами юноша сел на место, чувствуя сильное сердцебиение. Скорее бы уже эта пытка закончилась!

Люди молчали, в сердцах своих, вероятно, по-прежнему осуждая его, тем более что обвиняемый сам признал достоверность слов Тода.

Прошло какое-то время. Судьи совещались в отдельной комнате, либо же, если быть точнее, в гримерной за ареной, ибо не стоит забывать, что судебный гнездим был не чем иным, как цирком. Впрочем, это очень даже символично, ибо на самом деле весь процесс походил на цирковое представление, только в роли животных, по команде выполнявших трюки на манеже, выступали сами люди. Последний свидетель тихонько стоял в стороне; после того оглушающего заявления прокурор задал ему еще пару уточняющих вопросов, на которые беруанец ответил с ужасающей честностью, подобно тому самому раторбержцу Клоку, который, будучи приверженцем правды, безжалостно отдал свою мать на верную гибель. В принципе, Артур действительно однажды угрожал Тоду ножом, обещая убить, равно как и бездействовал в тот момент, когда Лика падала в пропасть, так что вся информация, без утайки рассказанная только что Тодом, была в какой-то степени правдивой, в этом пункте к беруанцу невозможно было придраться.

Почему же тогда его жалкие показания на суде – мерзость, подлость, низость и самое отвратительное предательство, на которое только способен человек? Наверное, Тоду еще только предстояло это осознать.

Наконец послышался перезвон колокольчиков, присяжные неторопливо вышли, и главный судья решил зачитать вердикт. Настал самый важный кульминационный момент всего процесса. Стоило ли говорить о том, что публика вновь смолкла, живые люди будто бы превратились в каменные изваяния, и можно было слышать, как легкий ветерок гуляет по залу? А потом началось. «Виновен», «виновен», и так далее по всем пунктам. Приятная внешность обвиняемого отнюдь не содействовала смягчению приговора, как того обещал господин Рем. Не помогли также и положительные свидетельства. Слово государственного чиновника, равно как и жандармов, оказалось весомее и значительнее, а последняя фраза Тода и, наконец, невероятная выходка адвоката довершили свое дело. Если беруанец умолчал бы про ту ситуацию, когда Артур вынужден был угрожать ему, если бы адвокат остался и продолжил бы защиту, все могло пойти совсем в ином ключе…

Впрочем, приговор все же был смягчен благодаря активному женскому вмешательству: вместо пяти лет в исправительной колонии Полидексы незадачливому клипсянину дали всего два года – да и то лишь с той целью, чтобы прогнать его с дерева. И если рассматривать это решение само по себе, в отрыве от реальности, то оно не являлось чем-то излишне жестоким, ибо исправительная колония в степном городе составила о себе неплохую репутацию – это было своеобразное учебное заведение с весьма компетентными преподавателями, по окончанию которого даже выдавали диплом. Несовершеннолетним преступникам позволяли работать во время учебы и зарабатывать венгерики, которые те могли потом потратить на самих себя.

Проблема заключалась в том, что после отбывания срока освобожденные не имели права покидать пределы Полидексы. Их ставили на учет, за ними строго следили, и они как бы продолжали оставаться арестантами, только тюрьма их увеличивалась в несколько крат. Словом, они становились полидексянами без возможности самоопределения. И если для какого-нибудь вора и драчуна подобный судебный приговор еще мог бы оказаться полезным и благотворным, ибо, с одной стороны, он давал ему возможность учиться и работать, а с другой стороны – очищал беруанское общество от негативных элементов, то для Артура, увы, это решение представлялось поистине ужасным. Он не мог с ним смириться, и не только потому, что был невиновен. Поэтому уже сейчас, во время оглашения приговора, юноша твердо решил для себя: он сбежит, сбежит сразу же, как представится такая возможность. И пусть он будет в розыске, пусть будет подвергать свою жизнь опасности (ведь сбежавших арестантов могли отстреливать из арбалета), все равно он не поедет ни в какую Полидексу!

Женщины с некоторым сожалением смотрели на объект своего обожания – откровенно говоря, им всем хотелось хоть чуточку снисхождения. Но мужчины, напротив, были довольны, поэтому и дамы вскоре согласились со своими избранниками. В конце концов, раз уж адвокат от него отказался, значит речь действительно идет о страшном преступнике. Стоило ли в таком случае говорить о снисхождении?

Суд завершился, к Артуру тут же откуда ни возьмись подошли жандармы и повели его куда-то, но он не видел и не запоминал, ибо находился словно в тумане. Кажется, его завели в какую-то комнату для оформления документов. Здесь за столом важно восседал государственный коронер – человек, которого измученный юноша сейчас хотел бы видеть в последнюю очередь. Седовласый мужчина что-то старательно записывал на свитке, а когда привели Артура, то он поднял голову и с некоторым высокомерием покосился на вошедших.

– А вот и вы, мой мальчик, – произнес господин Рем холодным и отчужденным голосом. Юноша поморщился от отвращения; говорить с этим неприятным человеком ему отчаянно не хотелось. Удивительно, что коронер вновь стал обращаться к нему на «вы».

– Сейчас я подпишу вам все необходимые документы, подождите пару минут, – с издевательской вежливостью проговорил коронер. – Присядьте, а то, судя по вашему жалкому виду, вы валитесь с ног, – добавил он, но Артур не тронулся с места. Закончив свою рукопись, коронер медленно достал перо и картинным движением руки взмахнул им, прежде чем поставить свою изящную подпись. Затем он аккуратно свернул свиток и протянул Артуру:

– Теперь это принадлежит вам. Сюда будет записываться вся информация о вашей успеваемости и проведенных работах. Документ выдается на всю жизнь. Не вздумайте потерять его; в противном случае вас будет ждать суровое наказание.

Губы юноши скривились в презрительную усмешку. Он не только не вздумает, он сам выкинет этот мерзкий документ, как только сбежит. Очевидно, господин Рем догадался о бунтарских мыслях Артура и с наигранным сожалением покачал головой:

– Откровенно говоря, я всегда подозревал, что вы кончите плохо, молодой человек. Жаль только, мой несвоевременный отъезд из столицы помешал встретиться с вами до суда. Мне было бы весьма любопытно потолковать с вами без посторонних.

Артур замер, чувствуя, как от изумления и растерянности у него перехватывает дыхание. Заметив в глазах юноши неподдельный вопрос, коронер насмешливо приподнял тонкие брови.

– Да что с вами такое? Выглядите прескверно.

Артур лишь рассеянно качнул головой и медленно взял протянутый свиток. Мысли его путались.

– Заберите у Каду «Антикрыс», чтобы не травил задержанных, – едва слышно пробормотал клипсянин и добавил: – Куда мне идти?

Коронер холодно кивнул жандарму, отчего тот, с готовностью подскочив к Артуру, излишне грубо схватил арестанта за плечо. К чему теперь лишние церемонии, когда перед ним находился преступник, чья вина только что была официально признана?

– Пожалуйте за мной, – с издевательской фамильярностью сказал он.

– Прощайте, – в спину Артуру бросил господин Рем. – Вряд ли мы еще с вами увидимся в столице.

Господин Рем никак не прокомментировал фразу юноши, да и тот больше ничего не говорил. Заключенного опять вели куда-то, вокруг были люди, кажется, ему что-то кричали вслед… Но вот безжалостный конвоир привел его в закулисье, где было так темно, что человек, попадавший сюда из более светлого помещения, буквально терял способность видеть. Так и Артур, попавший в кромешную тьму, очнулся только тогда, когда его грубо втолкнули в какую-то клетку с крупными железными прутьями, где уже находились два незнакомых юноши.

Один был коренастый, веснушчатый, с покатым лбом, козырьком, нависшим над его глазами и придающий незнакомцу сходство с обезьяной, коротко стриженный, в высоких и совсем не оюньских ботфортах, в которых парень утопал почти по пояс, а другой, напротив, худощавый, даже тонкий, изящный, будто фарфоровая статуэтка, почему-то совершенно лысый и гладкий, высокий, в сандалиях на босу ногу. И если последний был одет очень легко – в одну лишь тунику, перехваченную на поясе кушаком и тонкие хлопчатобумажные штаны, то второй, казалось, пропустил тот факт, что в столице уже давно установилась теплая погода. Высокие сапоги, шапка, косо натянутая на уши, байковые штаны с ворсом и вязаный шарф, по всей видимости, уже давно не знавший стирки, составляли его чудный гардероб. Увидев, что в их компании пополнение, оба с дурашливой церемонностью встали со своих мест.

– Смотри-ка, Бабочник, это тот самый, что сегодня бил понт? – пробормотал низкорослый, на что лысый парень не менее загадочно ответил:

– А сам небось вальнул кого-нибудь по-тихому. Дать, что ли, ему в шнифт, чтобы не смотрел на нас так вызывающе, а, что думаешь, Жаба?

Артур решительно ничего не понял из всей этой белиберды, но все же подальше отошел от своих сомнительных соседей. Впрочем, и отойти было невозможно, ибо клетка, увы, оказалась слишком тесной для того, чтобы свободно разгуливать по ней – приблизительно на пять единометров в ширину и на столько же в длину. Поэтому Артуру пришлось довольствоваться тем, что он почти вплотную вжался в прутья, пытаясь рассмотреть сквозь них место, где он оказался.

– Не советую так близко подходить к ограде, скоро смотрины, а в обезьяннике только по центру более-менее безопасно, – фыркнул низкорослый Жаба.

Артур оглянулся на дотошного парня.

– А если то же самое, но по-беруански? – язвительно поинтересовался он, а парень закатил глаза.

– Забудь про Беру, столичный карасик, и, если не хочешь оказаться на мелководье раньше времени, принимайся за изучение новых слов. И придумай себе погремуху!

– Чего?

– Кликуху. Кличку. Ну, прозвище, иначе говоря.

– Не нужно мне никаких прозвищ, меня вполне устраивает мое имя, – спокойно возразил Артур.

– А если мы тебя вздуем? – вмешался Бабочник, недобро сверкая глазами.

– Попробуйте, – с нажимом ответил юноша, резко развернувшись к своим враждебно настроенным сокамерникам. Те с минуту смотрели на него, пытаясь, видимо, оценить, на чьей стороне физическое преимущество. Затем Жаба поинтересовался недовольным тоном:

– А по какой статье тебя вообще к нам запихнули?

Артур небрежно пожал плечами, а в голубых глазах его заиграли смешливые искорки.

– Да так, убийство.

– Ого! И кого же ты пришил?

– А как твое настоящее имя?

Жаба удивленно моргнул.

– Ну Уткен, а что?

– Вот за убийство Уткена меня и посадили, – отрезал Артур и отвернулся от глазевших на него во все глаза дотошных соседей. Ему необходимо было подумать. Какая-то едва уловимая деталь не давала ему покоя. Последний разговор с коронером вызвал в его сердце смутные подозрения, догадки, что-то явно не сходилось, какое-то противоречие…

Юноша с силой сжал руками виски, ибо голова его буквально раскалывалась на части. Рассуждения его были разрознены, спутаны и не останавливались на конкретной мысли. Казалось, только ему в голову начинало приходить какое-то здравое соображение, как оно тут же оттеснялось невыносимой пульсирующей болью в висках. Но если все-таки попытаться собраться, структурировать произошедшее… Что было не так с коронером? Во-первых, тот отчего-то забывает свою добродушную манеру обращения с ним, по-старому говоря исключительно на «вы»! А во-вторых (и это самое главное), господин Рем признается, что до суда все время был в отъезде!

С кем же тогда общался Артур? Кто конкретно предложил ему услуги «замечательного» адвоката, который оказался настолько некомпетентным, что отказался от защиты во время суда?! Что значит вся эта история? Тут возможно было несколько вариантов.

Первый и самый простой заключался в том, что коронер попросту оговорился. Второй вариант был посложнее: возможно, господин Рем преследует какаю-то свою цель, сообразно которой он и ведет себя с ним, прибегая к разным моделям поведения. Но какая цель? И, наконец, третий и совершенно нежелательный ход развития событий – неделю назад с ним говорил вовсе не коронер! А кто же тогда? Тень? Снова Тень? Юноша в отчаянии сжал кулаки. Неужели его вынужденная борьба никогда не прекратится? Неужели таинственный враг из Желтого моря будет вечно преследовать его в совершенно разных обличиях и мешать его планам? Но нет, нет, такого точно не могло быть, Артур не припоминал, чтобы у коронера были желтые глаза, а ведь именно эта особенность являлась отличительной характеристикой Теней.

Но если все-таки коронер встречался с ним до суда, зачем тогда сегодня было упоминать об обратном? Стоило ли вообще искать смысл в его репликах? Может, Артур просто слишком сильно устал и уже не отдавал себе отчета в том, что слышит?

Обрывочные мысли юноши прервались совершенно неожиданным образом – занавес вдруг стал подниматься, и свет со всех сторон безжалостно ударил по глазам. Послышался невообразимый шум, топот ног, возбужденный галдеж и по направлению к гигантской клетке хлынул поток людей, такой интенсивный и бурный, будто где-то неожиданно прорвалась плотина. Возбужденные до крайности мужчины и женщины устремились к запертым арестантам, наставляя на них монокли.

Артур в панике оглянулся на соседей, но те преспокойно сидели в центре своей незатейливой тюрьмы, Жаба даже позевывал, изящно прикрывая рот рукой.

– Я же говорил, – немного покровительственно заявил он. – После суда всегда начинаются смотрины. Не зря же люди билеты покупали. Теперь им хочется поглазеть на преступников. Мы вчера уже претерпели подобную процедуру, предупреждаю, она не всегда приятная.

Увы, слишком быстро Артур понял, о чем идет речь. Люди не только откровенно глазели на них, в голос обсуждая достоинства и недостатки каждого, а также беспардонно тянули свои руки, пытаясь потрогать, а иные брали из корзин, расставленных поблизости, сушеный горох и кидали в сторону заключенных. Впрочем, имелось кое-что менее приятное, чем безобидный горох. Вскоре в сторону бедняг полетела сырая картошка, еще грязная от бурой земли. Таким нехитрым образом граждане Беру подвергали малолетних преступников остракизму, напрямую выказывая свое пренебрежение. Разумеется, далеко не все участвовали в этом сомнительном развлечении. Некоторые, особо хрупкие и деликатные натуры, напротив, всячески жалели испорченных подростков и даже заступались за них.

В то время, покуда беруанцы выказывали свое презрение к заключенным, последние, в свою очередь, всячески унижали столичных франтов, выкрикивая в их сторону разные тюремные жаргонизмы. Иногда Жаба и Бабочник возвращали картошку обратно, довольно метко попадая по особо чувствительным местам богатеев. Короче говоря, началась совершенно безумная потасовка, в которой Артур меньше всего на свете хотел бы участвовать.

Сжавшись в комочек, он сидел в центре тюрьмы, закрыв голову руками и защищая ее таким образом от беспорядочно летевших со всех сторон снарядов. В какой-то момент среди бестолковой какофонии чужих голосов раздался один, который поистине прекрасной музыкой прозвучал для ушей измученного юноши:

– Артур!

Клипсянин вздрогнул, живо поднялся на ноги и огляделся. Вокруг клетки стояли враждебно настроенные люди: одни ехидно улыбались, другие пытались что-то объяснять нравоучительным тоном, третьи презрительно восклицали:

– Что, допрыгался, красавчик?

Или что-то вроде:

– Будешь знать, как ножом размахивать!

Но вот изо всех сил расталкивая этих агрессивно настроенных людей, к Артуру приближался человек, которого заключенный был невыразимо счастлив увидеть в эту печальную минуту.

– Дан, – с чувством проговорил он, наблюдая, как худощавый юноша ловко орудует локтями, расталкивая праздных беруанцев. Образ друга отчетливо проявлялся в этой кишащей, дерущейся и расплывавшейся массе; он поистине представлялся бедному юноше светом во тьме, ярким факелом, отгонявшим в разные стороны злобных шакалов. Артур подошел к Даниелу и встал напротив него так близко, что лоб его до болезненности уперся в жесткую решетку.

–Дан, как я рад тебя видеть! – прошептали его побледневшие губы.

Сын достопочтенных академиков, обычно вежливый и интеллигентный мальчик, сейчас не мог сдерживать своих эмоций – лицо его пылало, черные глаза метали молнии, тонкие губы были решительно сжаты.

– Не обращай внимания на этих… глупых ишаков! – возмущенно воскликнул Даниел, выбрав из всех ругательств, что ему были известны, наиболее, на его взгляд, оскорбительное. Артур не смог сдержать ласковой улыбки.

– Ах, Дан, не волнуйся, мне все равно.

В этот момент какой-то меткий стрелок отправил в сторону заключенного очередную порцию картошки, и один большущий корнеплод попал Артуру прямо в колено, заставив того мучительно вздрогнуть. Этой возмутительнейшей выходки Даниел не смог стерпеть: с диким утробным рычанием он начал выхватывать из корзины пресловутую картошку и кидать в толпу визжащих людей.

– Пошли! Пошли прочь! – орал он не своим голосом и, надо отдать ему должное, добился того, что люди отступили от клетки, намереваясь взять ее штурмом с другой стороны. Впрочем, там их внимание отвлекали Бабочник и Жаба, уже вступившие с любителями потехи в неравную битву.

– Послушай! – энергично воскликнул Даниел, сквозь решетку порывисто схватив обеими руками друга за плечи. – Мы подадим апелляцию! Мы добьемся оправдательного приговора!

– Сегодня меня собираются отправить в Полидексу, – с грустным смешком ответил Артур. – Насколько я вообще могу судить, политика беруанцев заключается в том, чтобы освободить дерево от как можно большего количества людей. Выгнать кого-то из столицы для них сущий пустяк, а вот принять обратно… Не думаю.

– Нет, нет! – восклицал Даниел, горячась. Обычно спокойный и рассудительный, он сейчас являл собой полную противоположность, словно и сам сделался на время вспыльчивым армутом.

– Дан, послушай, – тихо и убедительно начал говорить Артур, вновь приблизив лицо к решетке. – Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. Похоже, коронер не тот, за кого себя выдает. Вернее, я и сам не знаю… Он сказал мне, будто до суда был в отъезде и не разговаривал со мной. Между тем, у кого я тогда находился до того момента, как меня забрали твои родители? Кто, собственно, и довез меня до вашего гнездима? Как вообще все это объяснить?

– Ты думаешь, коронер… Тень?

– Но у всех Теней желтые глаза! А у коронера совершенно обычные, серые! Может ли такое быть? Либо он соврал сегодня, либо оговорился, я не знаю! Но боюсь, весь процесс против меня был кем-то подстроен.

– Так ведь же Дорон…!

– Папаша Тина сыграл немаловажную роль, но все-таки, полагаю, тут кроется что-то еще… Я не понимаю до конца. Кому-то, помимо Дорона, было выгодно, чтобы я оказался в Полидексе. Не имею понятия, зачем. Но мне это не нравится. Вам с Дианой следует поскорее улететь в Троссард-Холл! Кстати, Диана… Где она?

– Родители забрали ее, чтобы у жандармов не возникало желания допросить ее… Ведь и у нее изначально не было пропуска… Они вместе будут ждать недалеко от судебного гнездима.

– А Тод?

Добродушное лицо Даниела сморщилось от безудержного гнева:

– Там, на суде, когда мерзавец начал говорить против тебя… Ты знаешь, у меня было такое чувство, что я накинусь на него и буду бить, пока тот не замолчит… Никогда в жизни я не с кем не дрался, но в ту минуту, клянусь, был способен на все, что угодно! Да и теперь – лучше бы ему не встречаться со мной лицом к лицу! Вот ведь подлый мерзкий предатель!

Артур с заметной грустью опустил голову.

– Он был страшно зол на меня и отомстил таким образом. Что ж, его право.

– Что он там за ужимки строил перед тобой? Что этот подлец говорил?

– Тод спросил, готов ли я попросить у него прощения. «Извиняешься?» – вот то слово, что он произнес перед тем, как рассказать о случае на болоте.

Даниел заскрежетал зубами от бессильной злобы; его слишком переполняли эмоции, он задыхался и не мог говорить.

– Так вот, Дан… Я считаю, что меня подставили. Теперь я почти наверняка уверен, что коронер специально посоветовал мне этого ушлого адвоката. Ему нужно было, чтобы я проиграл дело! Но вот зачем, зачем? Инк упоминал о моей особой роли, так может, идея отправить меня в Полидексу как-то связана с борьбой с Тенями? Или с «Последним словом единорогов»… Жаль, что Инк не захотел мне все рассказать до конца… В противном случае, я совершенно не понимаю, кому еще смог досадить! Ах, Дан, я знаю, что не должен признаваться тебе в этом, но я так устал! Пару раз во время суда мне хотелось вскочить со своего места и убежать прочь, как последнему трусу! Впрочем, не слушай меня, просто теперь я расстроен, и мне… – юноша неловко запнулся, так и не закончив свою речь. Даниел с невыразимым состраданием смотрел на товарища, а в черных глазах его блестели слезы.

– Ты ни в коем случае не должен принимать всерьез все, что было сегодня сказано, слышишь? Мнение людей ничего не значит, тем более что в большинстве случаев оно ложно.

– Я знаю, знаю. Мне все равно, когда они говорят про меня. Но Левруда, мои родители – они не заслужили этих мерзких слов, понимаешь? – голос юноши помимо воли дрожал, как дрожали его пальцы, судорожно сжимавшие плечи Даниела. – Инк, он ведь тоже погиб не напрасно! А теперь создается впечатление, что он безрассудно бросил школу, как ребенок, не осознающий ответственности, чтобы только последовать за сумасбродным и жадным до наживы авантюристом, который ни во что не ставил жизни своих друзей и… Я не желаю это пересказывать, ты сам слышал, что они говорили. Я понимаю, мнение людей не столь важно, однако мне бы очень хотелось, чтобы примеры Левруды, моих родителей, Инка учили других мужеству, любви, состраданию и самопожертвованию, но как теперь этого добиться, когда столько клеветы было сказано в их адрес? Ты знаешь, Дан, когда теряешь близкого и по-настоящему дорогого тебе человека, хочется непременно, чтобы все вокруг узнали о его достоинствах! Хочется, чтобы эта страшная потеря изменила и преобразила не только тебя самого, но и остальных – немедленно, в ту же секунду! И как же больно осознавать, что, в сущности, другим все равно. Они останутся безразличными, как весь этот мир, как солнце, трава или ручей, будут существовать как прежде, словно и не случилось ничего ужасного! Но не для меня, не для меня! – бедный юноша сбивчиво говорил что-то еще и еще, а тело его сотрясалось от глухих рыданий, которые тот безуспешно силился подавить в своей груди.

Но вот он окончательно справился с собой и выпрямил спину, как человек, который уже столько раз падал, оступался, но непременно снова поднимался, несмотря ни на что.

– Я горжусь, что у меня есть такой друг, как ты, – вдруг тихо и проникновенно сказал Даниел. – Я горжусь тобой, слышишь? Мне неизвестно, встретимся ли мы еще, жизнь, как видишь, непредсказуема, особенно когда о ней говорят такие пессимисты, как я. Но честное слово, я буду делать все возможное, чтобы оправдать тебя. Чтобы найти.

Артур с благодарностью кивнул головой, а губы его непроизвольно скривились в пренебрежительную усмешку.

– Прошу, не говори Ди о нашем разговоре. Я веду себя, как малодушный слабак, даже самому противно. И еще, Дан… Мне ужасно неловко тебя просить об одной услуге, но, как ты знаешь, у Дианы совсем нет денег. Если бы ты мог позаботиться о ней, чтобы она ни в чем не нуждалась… Клянусь, я отдам тебе все до последнего венгерика, как только вернусь!

– Этого мог бы и не говорить, приятель.

– Я попробую сбежать, как только получится! И, клянусь, буду пробовать всякий раз! А вам… Вам нужно поскорее улететь в Троссард-Холл! Коронер говорил что-то о странных фуражирах из Тимпатру… Якобы их видели в местах, где люди убивают друг друга… Мы оба понимаем, что Тени стараются привлечь других на свою сторону. Если они в какой-то момент окажутся в Беру, здесь будет небезопасно!

– Мы не поедем в Троссард-Холл, – вдруг серьезным голосом заявил Даниел. – Я не собираюсь возвращаться в школу, зная, что ты находишься в исправительной колонии. Покуда не вытащу тебя, не успокоюсь. Да и Диана. Я уверен, что она не захочет возвращаться в школу…

По лицу заключенного пробежала тень сильного огорчения.

– Дан, я буду очень переживать за вас… Тех фуражиров видели как раз таки вблизи степного города… Если насчет Беру у меня еще есть какие-то сомнения, то в Полидексе, я думаю, теперь совсем опасно!

Послушный сын академиков, маменькин сынок и человек, не далее как год назад боявшийся всего на свете, с некоторым вызовом и бесстрашием во взгляде покосился на приятеля:

– Столь нехарактерный для тебя пессимизм. Такое чувство, что ты превратился в меня, честное слово. Может, ты тоже Тень, Артур? – невесело пошутил он.

– Но послушай, может, вам все-таки…

Даниел с заметным сожалением покачал головой.

– Прости, мой друг. Мы оба слишком любим тебя, чтобы оставить на растерзание гиенам. Слушай, что я думаю сделать. Я обещаю, что сперва разберусь с Тином. Мы попробуем также разузнать что-нибудь про коронера и адвоката, а затем сразу же отправимся в Ту-что-примыкает-к-лесу, возьмем Алана и полетим на единорогах в Полидексу. Поэтому, если вздумаешь бежать раньше времени, имей это в виду.

– Но… Я думал… Вдруг у меня получится сбежать раньше? Еще до Полидексы?

– Не торопись, – загадочно ответил Даниел. – Во-первых, за тобой будут следить. Если предпримешь хоть одну попытку и попадешься, второго шанса уже не будет, они удвоят охрану. Во-вторых, было бы неплохо разобраться, кому выгодно отправлять тебя в Полидексу помимо Дорона. Неужели коронеру? Но с какой стати? Зачем он притворялся, что не разговаривал с тобой до суда? Все это более чем странно. Но главное, не совершай поспешных действий. Ты знаешь, что беглых могут запросто пристрелить, как кролика? Так что отправляйся в Полидексу, а мы уже постараемся вытащить тебя на свободу. Алан тот еще пройдоха; уверен, он придумает что-то путное. Кстати, насчет фуражиров из Тимпатру… Как думаешь, зачем они начали покидать муравейник?

Артур пожал плечами.

– Что нужно Теням? Новые жертвы…

– Я жутко боюсь этого всего, Артур. Я боюсь, что они могут неожиданно напасть!

– Тени не нападут. Им важнее привлечь на свою сторону, а не убить. Правда, легче всего им это сделать, если люди сами будут убивать друг друга…

– Думаешь, будет война? – упавшим голосом пробормотал Даниел.

– Не знаю, не знаю. Если и будет война, то, скорее всего, между основными крупными городами. Беру – первый претендент на арену для боевых действий. Поэтому я еще хочу, чтобы вы поскорее убрались отсюда. Дан… Прошу тебя, присмотри за Рикки. Мне нечем будет его кормить; он же сможет сослужить вам хорошую службу.

С этими словами Артур скосил взгляд на свою белую рубашку, на которой уже виднелись грязные следы от картошки. Из кармашка на груди тут же выглянула знакомая мордочка, словно рептилия заранее поняла, что говорят о ней.

– Рикки… Присмотри за Даном и Дианой до моего возвращения, – тихо попросил Артур. Ящерица недоуменно посмотрела на своего обожаемого хозяина. Желтые глаза с вертикальными зрачками непонимающе мигнули. Могло ли животное разуметь, что Артур не предает его, не бросает, не отказывается… А просто не имеет возможности больше за ним следить? Жаль, что человеку не дано видеть мысли зверей. Ящерица медленно подползла к его щеке и прижалась головой на какую-то долю секунды. Затем она послушно перебралась на рукав Даниела. Глядя за траекторией ее движения, руководитель почувствовал, как мрак и одиночество застилают ему душу – всегда невыносимо прощаться с друзьями, особенно когда нет твердой уверенности в ближайшей встрече. А потом Артур поднял голову, расправил плечи и с вызовом посмотрел вокруг себя: людей стало меньше, зрители принялись расходиться. Жандармы пришли за арестантами, чтобы сопроводить их к тюремным повозкам, запряженным единорогами.

– Позаботься о Диане, – еще раз на прощание прошептал юноша другу. Его лишили возможности попрощаться с любимой, однако с какой-то стороны он был даже рад подобному развитию событий. Видеть перед собой прекрасное лицо девушки было бы для него сейчас невыносимым испытанием.

Полицаи по очереди вывели сопротивлявшихся Бабочника и Жабу, которые напоследок успели кинуть по паре картошин вслед уходившим беруанцам. Артур, не дожидаясь особого приглашения жандармов, последовал за ними, высоко подняв голову. Пусть сегодня он проигрался в пух и прах, как случится, наверное, еще не раз в жизни, но ведь битва не закончена, а значит, борьба продолжается!