Он точно знал, что эта ночь – его последняя на земле. И он был готов к такому повороту дела. Изменить ничего было нельзя – только смириться. И он смирился. О, великая сила приятия! Сердце входит в привычный ритм. Голова становится холодной. Все равно меч гильотины уже завис над тобой. Чего паниковать?

До полуночи оставалось пятнадцать минут.

За окном давно стемнело. Он вышел на веранду, огляделся: никого! Но почему? Он ждал гостей. С нетерпением. На столике сиротливо стояла початая бутылка коньяка. Он налил полстакана и залпом выпил. Но сегодня спиртное не брало его. Но где же они, где? Он выпил еще полстакана. А потом увидел в конце улицы свет фар – автомобиль приближался. Он посмотрел на часы: все верно, так и должно было случиться.

Он зашел в дом и сел в кресло, стоявшее против зеркала.

– Пришло мое время – забери меня, проклятая, – уверенно и зло проговорил он. – Забери прямо сейчас. Я готов и жду тебя!

И вот по стеклу побежали едва различимые золотисто-кровавые бусинки – магическое зеркало оживало. А потом оно открыло ему пространство – это был темный узкий коридор с факелами по обеим сторонам. И там, в конце этого коридора, горел алый свет. И вот этот свет что-то заслонило, но только частично, а вскоре стало и понятно что. Это была фигура женщины – и она шла сюда. В его сторону. В длинном черном платье с воротником под горло, какие носили пятьсот лет назад, в черном берете. И он вспомнил ее, свою верную спутницу, именно такой она была когда-то. В сумраке коридора женщина попадала в неяркий свет факелов, которые вырывали из темноты ее облик. Она становилась все ближе; за серебристой зеркальной гладью он уже видел ее бледное лицо, различал черты. Хищное, ледяное, звериное, по-своему страшное, как лик любого демона, когда он не старается выдать себя за кого-то другого.

И вот она встала в двух шагах от зеркальной поверхности со стороны тьмы. Кроваво-золотая зыбь, пробегавшая по плоскости стекла, немного искажала ее облик.

– Ты готов принять судьбу? – спросила Лилит.

Горецкий не ответил – он встал с кресла и ждал. И ждал с таким напряжением и нетерпением, что она, кажется, заподозрила недоброе.

– Почему ты молчишь? Так готов или нет? – повторила она вопрос. – Что происходит, Горецкий?

И тут он что есть силы закричал:

– Да где же вы, остолопы, где вы?!

После этого крика входная дверь едва не вылетела. В гостиную домишки ворвались трое в черных куртках, в черных вязаных шапочках и черных повязках, закрывающих лица до глаз. Один был высокий старик, другой – кривоногий дедок-коротышка, третий – моложавый мужчина атлетического сложения. Все трое наготове держали револьверы. Ворвались и замерли, глядя на зеркало, откуда на них сейчас с гневом, яростью и ненавистью смотрела женщина в старинном платье.

– Что так долго? – рявкнул Горецкий. – Да стреляйте уже, чего тянете?! Я готов – готов сдохнуть!

Трое долго не думали. Вытянули руки с револьверами, нацелились на него и дали первый залп. Тело Горецкого выгнулось, он отступил от ударной волны в сторону зеркала, а потом залпом прозвучали и другие выстрелы. Они целились ему в грудь, били в зеркало, которое тотчас покрылось трещинами, и в женщину, которая стояла в темном коридоре за преградой. Она тоже дергалась от попаданий, теряя силы и отступая назад. Серебряные пули не шутка! Но, Господи, что было с ее лицом! Она превратилась почти что в зверя в эти мгновения, в раненого монстра, которому хочется одного – разорвать всех на части. Но досмотреть на деяния рук своих бесстрашные стрелки не успели – зеркало обрушилось и рассыпалось, открыв за собой заводскую фанеру.

А потом в эти осколки, держась за раны, рухнул на колени и Горецкий.

– Благодарю, господа, – едва прошептал он. Но ему хватило сил пошутить: – Быть на вершине мира, курить на Луне бамбук, – он уже едва хрипел, – владеть Еленой и сдохнуть от рук таких болванов! – Он уже захлебывался кровью. – Как же низко я пал…

И повалился набок. Глаза его стали пустыми. Горислав Игоревич умер почти сразу же, сжавшись на боку в позе зародыша, стиснув что есть силы руки на груди и поджав к животу колени.

Крымов, Долгополов и Разумовский, в масках похожие на комических грабителей, стояли над ним и молчали, глядя, как бурая кровь растекается по полу и между осколками зеркала.

– Дело сделано, – резюмировал Крымов. – Из праха в прах.

– Он выбрал мудрый конец своей жизни, – подхватил Кирилл Кириллович, пряча револьвер в карман пальто. – Теперь он им не достанется – в его голосе я слышал неподдельное раскаяние.

Долгополов мрачно хмыкнул:

– Прощайте, Иоганн Фауст! Пятьсот лет я бегал за вами по пятам! И вот он – финал. Где же литавры и медь?

– Агриппа Неттесгейм тоже был бы доволен, – вздохнул детектив.

– Еще как был бы доволен! – согласился Антон Антонович. – Ну что, пора валить из этого дома? Скоро сюда понаедут ваши бывшие коллеги, Крымов. Попробуй объясни им, кто это был, кто мы сами и что тут произошло.

– Да, – согласился детектив. – Уходим по-английски.

Кирилл Кириллович и детектив уже подходили к дверям, когда коротышка-старик, поотстав, оскорбленно засопел у них за спиной:

– И все-таки…

– Что? – Крымов и Разумовский обернулись одновременно.

– Мы остолопы и болваны? – взглянув на труп, с опозданием возмутился Антон Антонович. – Я остолоп и болван?! Каков же наглец этот профессор философии! В аду ему было бы самое место.