Всего через несколько минут я засыпаю.

Глава 8

Когда я просыпаюсь, я обнимаю ногу Коула.

По-другому это не описать. Во сне я придвинулась ближе к нему и по какой-то причине ухватилась за его лодыжку, обвив ее рукой в попытке притянуть к себе.

Я никогда раньше не считала себя любителем обниматься. Тайлер часто говорил, как ему нравится, что я всегда остаюсь на своей половине кровати. Так что, возможно, это просто страх. Нужда, вызванная обстоятельствами. Я не прилипчивый человек, поэтому я правда не должна была цепляться за Коула во сне.

Когда я моргаю и слегка поднимаю голову, он пристально смотрит на лес. Все еще темно, в костре тлеют в основном угли, но кажется, что уже глубокая ночь. Определенно, уже перевалило за полночь.

Наверное, ему следовало разбудить меня несколько часов назад.

— Я же просила тебя разбудить меня.

— Я собирался скоро это сделать.

Я не знаю, правда это или нет. Я с трудом принимаю сидячее положение.

— Ну, теперь я проснулась. Так что ты сможешь поспать хотя бы пару часов.

Коул переводит взгляд обратно на меня, но я не могу прочесть выражение его лица. Он молча кивает и встает, отходя от нашего маленького лагеря, пока не скрывается из виду. Я занимаю то место, где он сидел — на камне, прислонившись спиной к стволу дерева.

Вскоре он возвращается, и я предполагаю, что он только что помочился. Он ложится там, где я спала, используя мою сумку в качестве подушки, как это делала я. Повернувшись на бок, он отворачивается от меня, чтобы я не могла видеть его лица.

Я предполагаю, что он закрыл глаза. Его тело совершенно неподвижно. Но он не храпит, не переворачивается на другой бок и не укрывается одеялом.

Поэтому я накрываю им ноги, внимательно следя за окружающим лесом и готовясь разбудить Коула при первом же намеке на какие-либо неприятности.

Никаких проблем нет. Ничего не происходит, и вот уже рассвет начинает освещать небо на горизонте за деревьями, Коул прочищает горло и садится.

— Ты достаточно отдохнул? — спрашиваю я, так как все еще не уверена, что он действительно спал.

— Я в порядке, — он бросает на меня быстрый взгляд. — Спасибо.

Наша утренняя рутина проходит быстро и спокойно. Мы одеваемся, идем пописать, быстро умываемся в ручье, съедаем немного вяленого мяса и делим меж собой помидор. Затем возвращаемся на холм, где у нас был наблюдательный пункт за лагерем банды.

Они все еще там, только некоторые из них проснулись и двигаются.

Мы ждем, пока они не тронутся в путь, и следуем за ними на некотором расстоянии. Вскоре они оказываются за пределами нашей досягаемости, так как они на машинах, а мы идем пешком, но, похоже, они придерживаются того же шоссе, так что есть хороший шанс, что мы сможем догнать их снова, когда они остановятся.

За сегодняшний день они останавливаются четыре раза — каждый раз в заброшенных маленьких городках или на фермах, где они явно ищут еду, бензин или провизию. Я не уверена, насколько им это удается, но к тому времени, как мы прибываем, все места разграблены подчистую.

В ту ночь, после того как банда разбивает лагерь и мы убеждаемся, что пройти мимо охраны нереально, мы разбиваем еще один лагерь. Коул убивает кролика, свежует его, и мы жарим мясо на костре, а затем кипятим еще воды. Коул по-прежнему неразговорчив, но вечер получается неплохим.

В итоге я снова обнимаю его за ногу, пока сплю. Понятия не имею, почему продолжаю это делать.

На следующее утро, после того как мы оделись, поели и прибрались в лагере, Коул хочет нанести еще мази на мой порез, и я снимаю толстовку, чтобы он мог это сделать. Он осторожно отодвигает бретельку и втирает средство. По какой-то причине этим утром мне кажется, что это нечто большее, чем просто медицинская помощь. Меня бросает в дрожь. Моя кожа заливается румянцем. Я прерывисто вздыхаю и отстраняюсь от него так быстро, как только могу.

Пока я надеваю толстовку, Коул снова исчезает. Я почти уверена, что он уже сходил в туалет, но, возможно, ему нужно сходить еще раз.

Я жду возле наших вещей, пока не слышу шорох в лесу. Не в том направлении, куда ушел Коул. Возможно, это просто проходящее мимо животное, но меня это пугает, поэтому я иду искать Коула.

Я постараюсь дать ему как можно больше уединения, но в случае опасности я хочу быть рядом с ним.

Вряд ли это неразумно, на мой взгляд.

Когда я замечаю его силуэт, я останавливаюсь. Он стоит, и сначала я думаю, что он мочится, но его рука совершает странное резкое движение, которое я не сразу понимаю.

Потом до меня доходит.

Коул мастурбирует.

Он смотрит в сторону от меня, и я вижу только одну сторону его спины, но нет другого объяснения тому, как двигаются его рука и плечо.

О, черт.

Я должна отвернуться. Смотреть на это неправильно. Но я не уверена, что смогу что-то с этим поделать. Меня охватывает жар. Мое сердце начинает бешено колотиться. И давление между ног усиливается так быстро, что становится больно.

Я застываю на месте лишь на короткое время. Его движения усиливаются, а затем замирают. Я слышу резкий вдох и протяжный выдох. Его тело заметно расслабляется.

Мое же напрягается от очень неприятного возбуждения.

Я быстро отступаю назад, пока не скрываюсь из виду. Затем возвращаюсь в лагерь; надеюсь, там меня не поджидают медведь или крадущийся волк. Все, что я знаю — это то, что я никогда не смогу рассказать Коулу о том, чему стала свидетельницей.

Ему нужно уединение, а мне нужно притвориться, что я не чувствую того, что чувствую.

Минуту или две спустя он возвращается с таким же невозмутимым выражением лица, как и всегда, и слегка раскрасневшимися щеками. Если бы я не знала его лучше, я бы понятия не имела, что он только что делал.

— Готова? — коротко спрашивает Коул, когда я встаю и смотрю на него.

— Да. Просто ждала тебя. Мне показалось, я что-то услышала в лесу.

Он смотрит хмуро. Можно даже сказать, сердито.

— Тогда ты должна была дать мне знать.

Я открываю рот и снова его закрываю.

Во всем мире не найдется слов, которые я могла бы сейчас сказать.

***

Следующие два дня протекают примерно так же, не считая наблюдения за тем, как Коул дрочит. Возможно, он делает это снова, но я об этом не знаю. И у меня нет ни уединения, ни покоя, чтобы заняться этим самой, хотя мне бы не помешала разрядка.

Банда направляется на запад. И мы понятия не имеем, идут ли они к определенному месту назначения или бродят бесцельно в поисках какой-нибудь провизии или людей, которых они могли бы подкараулить. Нам удается не отставать от них, потому что они часто останавливаются, чтобы искать припасы. Но каждый раз, когда мы мельком видим их лагерь, они слишком хорошо охраняются, чтобы мы могли к ним приблизиться.

В конце концов, нам придется придумать что-то еще. Мы не можем вечно следить за ними, и, возможно, никогда не наступит достаточно уязвимый момент, чтобы мы рискнули вторгнуться.

Я предполагаю, что Коул приходит к тем же выводам, но я не говорю об этом. Это угнетает. Расстраивает. Я до сих пор не видела Брианну, так что у меня есть лишь слабая надежда, что она все еще жива и находится с ними.

Если банда направляется к определенному месту назначения, оно может охраняться даже лучше, чем их лагеря.

Возможно, у нас с самого начала никогда не было ни единого шанса.

На четвертый вечер, после того как мы разбиваем лагерь на ночь, я чувствую себя усталой и встревоженной. Я пытаюсь поддерживать непринужденную беседу, пока Коул жарит белку, которую ему удалось убить, и мы кипятим воду, чтобы наполнить наши бутылки.

Но сидя в темноте у небольшого костра, я продолжаю представлять Брианну. Что она сейчас делает? Что с ней происходит? Что она вынуждена пережить, чтобы оставаться в живых?

Мне так больно, что приходится отвернуться, чтобы не заплакать. Я отвожу взгляд в сторону, чтобы Коул не увидел.

— Прекрати, — бормочет он.

Я моргаю и отворачиваюсь.

— Что?

— Прекрати воображать это. От этого никакого прока.

— С чего ты взял, будто знаешь, что творится у меня в голове? — я задаю этот вопрос, потому что перечить ему проще, чем расстраиваться из-за Брианны.

— Не говори глупостей. Конечно, я знаю, что творится у тебя в голове. Ты самый жизнерадостный человек, которого я когда-либо встречал. Что еще могло заставить тебя так съежиться?

От этих слов я по-настоящему ломаюсь. Мои плечи вздрагивают, а лицо драматично искажается в попытке сдержать рыдания.

Коул издает хриплый горловой звук и обхватывает меня рукой, притягивая к себе. Я плачу в его футболку всего несколько секунд, прежде чем мне удается взять себя в руки.

Я пытаюсь отстраниться, но он не позволяет мне. Его рука не отпускает. Поэтому я прижимаюсь к его груди, иногда всхлипывая, когда эмоции переполняют меня, и принимаю утешение, которое он мне предлагает.

— Мы должны вернуть ее, Коул. Что нам делать? — спрашиваю я наконец.

— Не знаю. Я все еще думаю. У меня пока нет никаких идей, но я их придумаю. Я обещаю.

Я отстраняюсь от него ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Его глаза. Они абсолютно серьезные. Напряженные. Он не шутит.

— Я продолжаю думать о том, через что ей приходится проходить…

— Я же просил тебя прекратить это.

— Я не могу контролировать то, что происходит у меня в голове.

— Ты можешь контролировать это хотя бы частично. Подумай о чем-нибудь другом. Не продолжай думать об этом по кругу, слетать с катушек, когда это лишь причиняет тебе боль.

Я с трудом сглатываю, стараясь сделать так, как он предлагает. Очистить мой разум от всех этих мрачных, бесполезных видений Брианны. Когда я пытаюсь выпрямиться, Коул притягивает меня к себе, и я каким-то образом заваливаюсь, а моя голова ложится на его колени.

Я не должна была этого допускать. Это кажется неуместным. Но он начинает нежно гладить меня по волосам, и я чувствую себя лучше, чем когда-либо за долгое время.

Поэтому я меняю позу, чтобы чувствовать себя более комфортно, и остаюсь в этом положении.

— Мы не можем продолжать в том же духе, — шепчу я. — Вечно гоняемся за ними, но так ничего и не добиваемся. Мы не можем продолжать в том же духе.

— Я знаю, — Коул накручивает мои спутанные волосы на пальцы. Сегодня вечером я расплела свои косички, чтобы причесаться.

— Это ничего не дает, только делает нас несчастными.

— Это я тоже знаю.

— Так жить нельзя.

Его рука все еще в моих волосах. Его голос становится тише. Мягче.

— И это я знаю.

Я поворачиваю голову, чтобы снова взглянуть ему в лицо.

— Вот как ты жил все это время? Бесконечно гонялся за своим братом, но так ничего и не добивался?

На мгновение мне кажется, что Коул не собирается отвечать. Затем:

— Да. Все было именно так. Только я был один.

Я качаю головой. Облизываю губы. Размышляю, прежде чем отвечать.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы… заняться чем-нибудь другим?

— Ты имеешь в виду, отказаться от моего брата?

— Д-да.

— Я все время думаю об этом, — его пальцы снова запутываются в моих волосах. Он сжимает их в кулаке. Держит, а не тянет. — Постоянно.

— Так почему же…

— Как, черт возьми, я могу просто остановиться? Прошли годы, и я пожертвовал всем ради этого поиска. Я отдал… всё. Включая все надежды, которые у меня когда-либо были на отношения с тобой. Я пожертвовал всем. Как, черт возьми, я могу просто оставить это сейчас?

Я задыхаюсь от серьезности этих слов. Глубокие эмоции, которые я слышу в них, несмотря на их спокойствие.

— Я… Я правда не знаю. Но если ты в конце концов не положишь этому конец, тебе также придется пожертвовать ради этого остатком своей жизни.

— Знаю, — Коул хрипло вздыхает. Прислоняется головой к стволу дерева. Он все еще сжимает в кулаке мои волосы. — Но я не знаю, смогу ли. Ты бы смогла отказаться? От своей сестры? Ты бы смогла когда-нибудь отказаться?

У меня нет выбора, кроме как сказать ему правду.

— Нет. Скорее всего, нет. Нет, пока я не буду уверена, что она действительно мертва. Но это другое дело. С моей сестрой все по-другому.

— Почему?

Я прикусываю нижнюю губу, внезапно занервничав, но все равно говорю.

— Потому что моя сестра не выбирала то, что с ней случилось. К любому выбору, который она делала, ее принудила грубая сила, загнавшая ее в угол. Можно ли сказать то же самое о твоем брате?

Что-то напряженное мелькает на лице Коула и затем исчезает. Он вздыхает.

— Нет. Его никто не принуждал к этому. Не в таком смысле.

— Он не выбирал свои обстоятельства — никто из нас этого не выбирает — но у него был другой выбор, который он мог бы сделать. А у Брианны не было. Так что да, я не собираюсь терять надежду спасти ее. Потому что я буду спасать ее от плохих людей, которые причиняют ей боль. Я не пытаюсь спасти ее от нее самой.

От этого напряжения у Коула сжимаются челюсти и раздуваются ноздри, пока он не стряхивает это с себя.

— Да. Я знаю. Я понимаю.

— Ты мало что можешь сделать, чтобы спасти кого-то от него самого.

Минуту мы молчим, моя голова по-прежнему лежит у него на коленях, хотя я повернулась и смотрю на него снизу вверх. В конце концов выражение его лица смягчается. Затем его большая рука снова гладит меня по волосам.

— Я думаю, именно поэтому ты отказалась от меня.

— А что мне оставалось делать? Отправиться за тобой в погоню? Сидеть и ждать, затаив дыхание, когда ты, наконец, появишься снова?

— Нет. Ты не должна была этого делать.

— Я бы так и сделала, — признаю я слегка дрожащим голосом. — Если бы ты ушел по-другому, я бы ждала.

Коул поворачивает голову и хрипло откашливается.

— Знаю.

— Вот почему ты поступил так, как поступил, — теперь я осознаю правду так ясно, хотя раньше видела ее лишь мельком. — Ты, должно быть, знал это. Ты не хотел, чтобы я ждала.