Последние дни мая дышали негой и томлением. Школьный парк утопал в буйстве зелени, сквозь которую робко пробивались солнечные зайчики, играя на дорожках, усыпанных гравием. Воздух, густой и сладкий, был напоен ароматами хвои, цветущей жимолости и едва уловимым запахом земли после недавнего дождя.

В центре этого благоухающего пиршества, в беседке, увитой плющом, сидела Элеттра. Она усердно готовилась к экзаменам, прерываясь лишь для того, чтобы вдохнуть полной грудью волшебный свежий воздух, закрыть глаза и послушать, как где-то вдали жужжат пчелы, как птицы перекликаются в ветвях, наслаждаясь своим же маленьким многоголосым концертом.

Но, к огромному сожалению Эл, счастье ее тихого, уединенного одиночества было вдребезги разрушено появлением Никки.

– Туки-туки! Есть минутка? – весело осведомилась та.

– Дилэйн… От тебя нигде не скрыться, – пробурчала Эл.

Даже птички обиженно замолкли в ответ на бесцеремонное вторжение Никки.

– Проклинай за это Диану. Она сдала тебя. Я не помешаю?

– Помешаешь.

Никки, как ни в чем не бывало, подошла близко к Эл, взяла ее тетрадь, в которой Кинг тренировалась писать сочинение.

– «Именно в страдании зреет понимание, что настоящая свобода может быть только внутри тебя…», – прочла Никки. – Хм… дивно!

– Чего ты хочешь? Говори прямо! – гаркнула Эл, вырвав из рук Никки свою тетрадь.

– Пойдем ко мне. Искра до ночи будет в библиотеке, так что нас никто не потревожит. Элеттра… мы до сих пор так и не поговорили по-человечески. А ведь нам есть о чем поговорить, не правда ли?

– После экзаменов поговорим. Обсудим все, что ты захочешь. А сейчас я занята.

– Да прервись ты хоть на полчаса. Дай отдохнуть башке. А то мозг уже так распух, что вон даже трещинка на черепушке появилась, – насмешливо сказала Никки, ткнув пальцем в темя Эл.

– Дилэйн!

– Пойдем, зубрилище!

Элеттра была вынуждена согласиться, чтобы Никки потом к ней больше не приставала.

* * *

– Ну что стоишь, как неродная, присаживайся, – усмехнулась Никки. От ее цепкого взгляда не укрылось то, как Эл излишне нервничает.

Элеттра скромно уселась на краешек кровати Героевой. Никки торопливо обшарила все свои тайнички, вытащила бутылку вина, что-то из закуски, бокальчики.

– Чуешь, какие дела намечаются? – подмигнула она Элеттре.

– Я пришла сюда, чтобы поговорить, а не пить.

– Да это так, чтоб горло смочить. Говорить мы будем долго, яро…

– Я не буду, Никки. Убери это.

– Как скажешь. Я не заставляю, – ответила Никки и затем сделала пару глотков вина.

Элеттра стала нервничать еще сильнее, даже пальчики на ногах поджались. Тяжесть в груди росла с каждой минутой. Элеттра смотрела в окно, пытаясь сосредоточиться на чем-то конкретном, но взгляд ее скользил, не находя опоры. Все вокруг казалось размытым и далеким. Элеттра боялась… очень боялась причинить боль, боялась быть непонятой, боялась потерять все, что ей было дорого. И все же она знала: все, что сейчас случится – необходимо.

– Я, кажется, понимаю, зачем ты затеяла этот разговор со мной, – наконец сказала Элеттра, напрягая последние силы. – Никки, я правда не знала, что Рэми… То есть я не так давно узнала, что она… Ох, боже!..

– Нет-нет, давай оставим это. Кто старое помянет… – легко отозвалась Никки.

Элеттра, услышав это, тут же расслабилась после такого страшного волнения. Как будто она, находясь на ужасающей высоте, совершила-таки прыжок вниз, и вот теперь, наконец, приземлилась, ощутила под ногами уверенную твердь.

– Тогда что же тебе нужно? – тихо спросила Элеттра.

– Ничего, – улыбнулась Никки. – Ты уже все сделала. И я хочу сказать тебе спасибо. Спасибо, Элеттра. Понимаешь, за что?

– …Боюсь, не до конца.

– Не буду врать, я не сразу поверила в то, что ты без каких-либо корыстных помыслов выложила все Форджу. Но, видимо, ты не такой плохой человек, как я думала. Я в неоплатном долгу перед тобой и Дианой. Вы освободили меня. – В глубине зрачков Никки отражалось нечто большее, чем простое «спасибо». Это было сложное переплетение чувств, где признательность болезненно врастала в горечь осознания. Перед ней находился человек, которого она привыкла видеть лишь в качестве врага, источника тягостных поражений и личных обид. И вот парадокс судьбы, именно этот человек протянул руку помощи в момент, когда не осталось даже крошечной надежды на спасение.

Слова Никки вызвали странное ощущение в душе Элеттры. Она понимала, что не заслуживает таких слов, что помощь ее была несовершенна.

– Точно не хочешь? – заманчиво протянула Никки, указав на вино.

– Ну… налей немного, – сдалась Эл. Ей захотелось притупить все всколыхнувшиеся неприятные чувства.

– Я не знаю, что такое «немного», – хихикнула Никки.

– Дилэйн…

– Держи. Смакуй.

Никки с восторгом наблюдала, как Эл пробует ее вино, как медленно розовеют ее щечки, как вспыхнул шальной огонек в доселе грустных глазах.

– Как же я ненавидела тебя… – вдруг промолвила Никки, отвернувшись. – Мы еще соплюхами были, а я уже тогда поняла, что мы с тобой никогда не сблизимся. Но вот Диана бредила тобой. «Элеттра такая, Элеттра сякая… А ты знаешь, что сделала Элеттра? А вот мы с Элеттрой…» Я уж не знала, как вас развести. Хотела прихлопнуть тебя как муху. И ты посмотри, как распорядилась судьба в итоге! – Никки резко повернулась лицом к Эл. – Вы все равно вместе! Вы столько всего прошли, столько раз переломали друг друга… и теперь друзья навек. – Элеттра нутром понимала, что Никки не ехидничает, не злится. Она искренне восхищалась их с Дианой союзом, одновременно удивляясь и признавая свои ошибки. – Я очень хочу начать новую жизнь. Но у меня ничего не получится, пока ты не простишь меня.

– По совести говоря, я уже давно не обижаюсь на тебя. Знаешь, странно это признавать, особенно после всего, что между нами было. Все это казалось таким важным тогда, таким судьбоносным. Будто от исхода нашей личной войны зависело все мироздание. Мы раздавали друг другу боль щедро, не скупясь, словно это была какая-то валюта, которой надо расплатиться за что-то… за детство, наверное. И я не была ангелом. В ответ на твои выпады я тоже далеко не всегда подставляла вторую щеку. За многие свои поступки мне до сих пор стыдно. Никки, мы были детьми, а дети часто бывают жестокими. Главное, что мы выросли. И я надеюсь, что ты найдешь в себе силы простить меня так же, как и я простила тебя.

– Я угощаю тебя своим самым любимым вином. Никки Дилэйн проще сдохнуть три раза, чем пролить просто так хоть каплю этого божественного напитка. А уж налить целый бокал своему врагу? У-у-у… – Они вместе мило посмеялись. На моей памяти это вообще был первый момент, когда Никки и Элеттра что-то хорошее и приятное сделали вместе… В руках Никки снова оказалась бутылка вина: – Еще будешь?

– Давай, губи мою трезвость, – вздохнула Эл.

– С большим удовольствием! Мне для сестры ничего не жалко. Ты оливку будешь или я съем?

– …Повтори, что сказала?

– Оливку?.. – с озорной ухмылочкой повторила Никки.

– Никки, хоть мы и распили мировую, но все-таки до сестер нам далеко, – смутилась Кинг.

– Далеко, не далеко, а гены и кровь уже все решили за нас.

– Ты всегда, когда выпьешь, говоришь загадками?..

– Хорошо. Сейчас все растолкую. Дело в том, что у наших родителей бога-а-тое прошлое. Моя мама была без ума от твоего отца.

– Ну… может быть, – пожала плечами Элеттра. – Кто знает, что у них было до нас?

– Я знаю. Мама исповедалась мне.

– Выходит, Кармэл и Бронсон встречались? – растерянно спросила Элеттра, до конца не соображая, к чему ведет Никки.

– Встречались… и «довстречались». Так вышло, что я бастард достопочтенного Бронсона Кинга.

Никки раскрыла все подробности тайной подлой жизни юной Кармэл и мистера Кинга. Элеттра на это просто рассмеялась. Громко, истерически.

– Я рада, что ты восприняла все это с улыбкой.

– Нет, Никки, я никак это не воспринимаю. Я это не принимаю! Я отказываюсь верить в это!

– Предлагаю сделать ДНК-тест. Хотя, по мне, все очевидно без всяких тестов. Две такие ядовитые гниды не могли появиться из ниоткуда – у нас точно общий источник. Ха-ха.

Никки довольно долго размышляла о том, как она сообщит Элеттре правду про их родство. В конце концов решила просто сказать в лоб. Стоило ли это того? О да! Никки, конечно же, перестала ненавидеть Элеттру, она действительно была рада тому, что им удалось по-взрослому, мудро выяснить отношения. Но… все же чуть-чуть, самую малость Никки хотелось проучить Кинг. Нет, «проучить» чересчур грубое слово. Ей просто хотелось совершить последний пиночек. Оставить послевкусие. Хулиганистое коварство щекотало нервишки. Никки предвкушала каждую секунду этой сцены: как побледнеет Элеттра, как глаза ее наполнятся слезами, как голос дрогнет, пытаясь возразить. Никки знала, что этой новостью она кольнет ее в самую душу, и от этой мысли у нее сладко замирало сердце. «Хочешь не хочешь, дорогуша, а мы на веки вечные будем связаны с тобой». Таким образом, Никки властно и бурно вторглась в жизнь Элеттры, изменив ее необратимо.

– Налей еще, – потребовала Эл.

– Пожалуйста, – ощерилась Никки.

После того как Элеттра выпила, она стала понемногу приходить в себя. Она убедилась в том, что Никки не шутит, что вот так жизнь в очередной раз негуманно посмеялась над ней. И… успокоилась. Вспышка протеста прошла, и Эл теперь жила с этой правдой так, будто знала ее с рождения. Где-то глубоко внутри промелькнула тень замешательства, но и она была быстро подавлена, загнана в самый дальний угол души. Слишком много боли было пережито, слишком много потерь оплакано. И эта правда, которой Никки воспользовалась как оружием, воспринималась как неизбежность, как очередная ступень на бесконечной лестнице смирения. «У меня есть сестра… У меня! Сестра! Мы с Никки Дилэйн – сестры!..» – подумала Эл, и что-то вроде бессознательной, кроткой улыбки пробежалось по ее губам.

– Жаль, что я узнала об этом, когда его уже нет, – снова заговорила Никки, сильно разочаровавшись в реакции Кинг. – Мне бы хотелось поговорить с ним. Моя давняя мечта – увидеть своего отца и… просто поговорить. Узнать, какой он.

Элеттра поперхнулась вином. Еле-еле откашлялась, отвернулась к окну. Начинало вечереть. Закатное небо стало таким красным, точно кровью набрякло. Сумрак наполнял комнату. Все живое и неживое, вне и внутри, притихло, будто затаило дыхание, тревожно ожидая кульминации этого тяжелого разговора.

– …Только что до меня дошло, когда именно я простила тебя, – глухо проговорила Элеттра. – Когда стало известно, что с тобой сделал Элай. Все вокруг осуждали тебя, смеялись над тобой, а я подыхала от боли. Потому что я понимала, какого это – столкнуться с этим ужасом и жалеть, что еще дышишь. Это не забыть. Боль не утихает. Она растет годами.

– Кто же это сделал с тобой? – спросила Никки упавшим голосом.

Элеттра повернулась к ней. Лицо у нее было такое… Ох, на него посмотришь – и внутри все переворачивается. Это было отражение сверхстрадания, выжигающего дотла, импульса наимощнейшей муки, поднятой из тошнотворной хляби, где годами истлевает большое человеческое злосчастье.

– Наш отец, – был ответ Элеттры.

Никки выронила свой бокал. Вино растеклось по полу кровавой лужицей.

– Элеттра… – прошептала огорошенная Никки.

– Я помню, как это началось… Были просто «безобидные» поглаживания, «невинные» объятия. Я была маленькой, ничего не понимала. Я доверяла ему. Он же мой папа. А потом… все изменилось. Его прикосновения стали другими. Липкими. Грязными. Но я еще и не подозревала, что настоящий ужас ждет меня впереди. – Никки было мерзко слушать это, при этом она хотела бы кинуться к Элеттре, обнять ее, по-сестрински обнять. Но тело ее было словно сковано невидимыми цепями. Никки даже вздохнуть было тяжело, будто ей чем-то придавило грудь. То, что раньше было ее неотчуждаемой трагедией, ее клеймом, стало частью общей, вселенской боли, связывающей ее с той, кого она столько лет убивала своим гневом. – Я презирала себя за то, что не могла остановить его. Думала, что если бы я была сильнее, смелее, то смогла бы ему противостоять. Я жила в этом аду много лет. Я научилась притворяться. Научилась улыбаться, когда мне хотелось кричать… Я ведь от него забеременела. Могла бы родить себе сына, а тебе брата от нашего отца. Чудесно же? Но, слава богу, этот «цветок жизни» завял, не успев распуститься. – Завершила Эл дикой, противоестественной улыбочкой и со слезами на глазах.

Никки так и сидела, парализованная не столько телом, сколько сознанием, окаменевшим от услышанного. До этого момента ее собственная травма – насилие, совершенное над ней – казалась абсолютной вершиной страдания, точкой невозврата, после которой уже не может быть ничего хуже. И вдруг… реальность нанесла ей удар, сокрушивший ее убеждения. Узнать, что человек, с которым она так долго враждовала, был сломан еще более жестоко, чем она сама, оказалось откровением чудовищного масштаба. Это навсегда перевернуло ее представление о добре и зле, о жертве и палаче. Зло, казалось, не имело границ, оно проникало повсюду, оскверняя даже самые святые понятия.

– Ну что, Никки, теперь ты знаешь, каким был твой отец, – сурово сказала Элеттра. Она подошла к Никки, нагнулась так, чтобы быть с ней лицом к лицу, вонзила в нее испытующий, глубоко выразительный, горячечный взгляд. Никки помимо воли поежилась под этим взглядом. – …Так кто же из нас победил?

* * *

Корпуса «Греджерс», обычно наполненные смехом и шумом девичьих голосов, окутала атмосфера напряженного ожидания. Наступила пора экзаменов. Выпускницам предстояло сначала сдать финальное школьное тестирование, а после заняться поступлением в университет. Большинство змеек покинуло «греджеровские» стены сразу после получения документа об окончании школы и разъехалось по домам, веря, что в домашней обстановке им будет легче настроиться на следующий этап. Они, конечно, не навсегда попрощались с «Греджерс». По традиции, выпускной вечер в мэфской школе проводится в предпоследнюю субботу лета, уже после того как все воспитанницы обзаведутся местом в одном из лучших высших учебных заведений страны. Так что все, кто отбыл, еще вернутся и с размахом отметят официальное вступление в студенческую жизнь.

Ну а наши принцессы единогласно решили остаться в «Греджерс» на все лето (Элеттра, кстати, переехала в комнату Брандт и Лаффэрти после смерти Рэми). Трудно им было расстаться с местом, в котором прошло все их детство, да и друг с другом. Им хотелось вместе пережить эти важные перемены в их жизни, потому что потом это выстраданное, крепкое «вместе» вскоре может не повториться, затеряться в новых заботах, знакомствах, печалях, радостях и расстоянии.

* * *

Солнце втекало теплым светом в просторные аудитории, где под лучами пылинок склонились юные головы над раскрытыми книгами. Тишина нарушалась лишь тихим шелестом страниц и нервным постукиванием ручек. В библиотеке царил особый дух. Здесь, окруженные высокими стеллажами с книгами, ученицы самозабвенно погружались в мир знаний, стремясь укрепить свои позиции перед решающей битвой.

Летний парк, с его пышными, огненными розами и мелодичным журчанием фонтана, предлагал краткие минуты передышки. Тут девушки, ненадолго отвлекшись от учебы, делились своими страхами и надеждами, стараясь найти утешение в объятиях природы. Вечером, когда солнце начинало клониться к закату, в комнатах резиденции зажигались лампы. Продолжалась напряженная подготовка. Но даже в эти бессонные часы усталости подруги находили в себе силы улыбнуться друг другу, напомнить о своей дружбе и вере в успех.

С одной стороны, было приятно находиться в опустевшей школе. Словно ты единственный зритель в огромном, затихшем театре, где представление уже окончено, но декорации еще не разобраны. С другой же стороны, глядя на всю эту пустоту, звенящую в коридорах, создавалось такое гнетущее впечатление, как будто что-то уходит из твоей жизни. Вот прямо сейчас ты теряешь то, что уже не сможешь вернуть. То же самое чувствуешь, когда стоишь на перроне, провожая поезд, увозящий близкого человека в далекие края, и понимаешь, что больше никогда, никогда его не увидишь.

Школа стояла, точно старый корабль, покинутый командой, величественный, но одинокий, с парусами, навсегда опущенными в знак печали. Пустота школьных стен резонировала с пустотой в душе, напоминая о безвозвратно ушедших днях.

Ничто не вечно, все когда-то заканчивается.

* * *

– Никки, пришел ответ, – пробормотала Искра, дрожа. В руках ее был конверт с эмблемой Сент-Эндрюсского университета.

– Так, подруга, расслабься. Это же не приговор, да? Это просто писулечка. Ты сейчас спокойно откроешь конверт и…

– Нет! – взвизгнула Искра. – Может, ты?..

– Ну, я так я. – Никки взяла конверт, лихо извлекла из него письмо. – Черт… мне теперь тоже страшно.

Минуту Дилэйн читала ответ из университета. Искра каждую миллисекунду этой минуты становилась все бледнее и бледнее.

– Ну что?..

– Искра… – озадаченно прошептала Никки, глядя на подругу.

– Что там, Никки?!

– …Ты не поступила.

– Не… не поступила? – проговорила Искра, задыхаясь. Она была бела как сахар. Дрожащие ноги еле-еле доковыляли до кровати. Искра села и как безумная стала монотонно говорить: – Ладно… Ничего… Хорошо. Ладно…

– Ты не поступила, – спохватившись, повторила Никки. – Ты ВОРВАЛАСЬ в Сент-Эндрюсский университет. Ты первая в списке поступивших на факультет международных отношений, Искра!!!

Искра, казалось, ни словечка не поняла из того, что сказала Никки.

– Я… я? Мне нужно в туалет! Это неотложно!

Никки громко расхохоталась. Да, сомнительная это идея – вот так разыгрывать друзей, когда у них ежедневно, ежесекундно кипят нервы от тревоги за свое будущее. Но это же Никки… Простим ей эту шалость.

Школа гудела. Все поздравляли Искру с заслуженной наградой за все ее труды. Вскоре и о Никки заговорили.

– Слышали? Дилэйн с блеском прошла собеседование в Эдинбургском университете! – пропищала Ари Максвелл.

– Разве это законно? – тут же отреагировала Эсси Джефферсон. – С ее-то прошлым…

Никто и не предполагал, что Никки удастся успешно сдать школьные экзамены (за это надо благодарить Искру, что находила время позаниматься с Никки, подтянуть ее по важным дисциплинам) да еще и не вылететь из наисерьезнейшего конкурса Эдинбургского университета. Все-таки у нее был большой пропуск в учебе, еще и убийственные новости о ней гремели по всей стране.

– Мамулька была лучшей выпускницей факультета лингвистики, и по сей день она изобильно спонсирует свой университет. Поэтому меня приняли без проблем. Никки Дилэйн – великий языковед будущего! Я и только я спасу этот мир от «здрасьте» с пятью ошибками! Ха-ха! – хвасталась Никки перед подругами.

– Поздравляю! Ты этого достойна, – сказала Диана, обняв Никки.

– Представляю, с каким облегчением вздохнула Голди, поняв, что ты все-таки покинешь «Греджерс», – подтрунила Эл.

– Точно. Я оставила здесь свой «след», – посмеялась Никки.

– Да уж, «наследила» ты знатно, – присовокупила Диана.

– А вы что, курочки, будете вместе?

– Да. Оксфорд, встречай! – радостно ответила Эл.

– Господи, еще столько лет терпеть тебя. За что мне это?

– Взаимно, Брандт!

– Ах, везучие вы, сволочундры. Я тоже хочу учиться с вами, – хмыкнула Никки.

– Не переживай. Позже мы все-таки разбежимся. Я углублюсь в нейрохирургию, а Эл в психиатрию.

– Ну, туда ей и дорога, – не упустила возможность поострить Никки.

– Молчала бы! – улыбнулась Элеттра.

Бедной Калли было тяжелее всех. В тот день, когда она сдавала экзамены в университет Глостершира (ее выбор был факультет искусств), ее мать проходила решающее обследование. Результаты должны были показать, отступила ли болезнь, или же Мэйджу ждет еще более тяжелая борьба. Катастрофически сложно было Калли сосредоточиться во время вступительного испытания. В один момент ей хотелось все бросить и отправиться в больницу. «Что я тут делаю, когда мама нуждается во мне сейчас?» Но потом она увещевала себя же: «Ради нее я не сдамся, доведу это дело до конца. Ведь ей так хорошо будет, когда она узнает, что у меня все благополучно сложилось. У меня будет отличное будущее. Хотя… если в этом будущем не будет мамы, то мне оно не нужно. Нет! Пусть меня похоронят сразу же, вместе с ней… Калантия, дурочка, зачем ты думаешь об этом? Остановись!» Вот такими, как заезженная пластинка, были ее бесконечные мысли, мысли, мысли…

– Мама? Почему ты такая… тихая? – со страхом спросила Калли, вернувшись домой.

Мэйджа сидела в своей спальне, смотрела немигающим, стеклянным взглядом на большую семейную фотографию Лаффэрти.

– Все, Калли…

– Что? Что все? Мама, не томи! Не мучай меня!

– …Анализы хорошие. Врачи говорят, ремиссия. Я буду жить.

Мать произнесла это с какой-то измученной радостью. Она просто устала, до смерти устала от всего, что с ней произошло в течение этого долгого, мучительного времени.

– Это точно? Мама… Просто не верится! Неужели все закончилось?!

Калли и правда в первые минуты не верила в то, что мама больше не больна. Она как бы радовалась за кого-то другого. Словно наблюдала издалека за чудом, которое произошло не с ее семьей, а с соседской. Внутри жила глухая уверенность, что это временно, что кошмар обязательно вернется, набросит свою липкую тень на их дом, и снова придется считать дни до следующего приступа, до следующей бессонной ночи, проведенной у маминой постели.

Калли упала на колени рядом с матерью. Она протянула руки к ней, будто боясь, что та исчезнет как мираж. Затем, движимая неистовым порывом счастья и любви, Калли прижалась губами к ее ногам.

– Мамочка, мамочка моя! Я так боялась… просила всех святых, чтобы ты выздоровела. И вот… чудо свершилось!

«Рак отступил», – вспоминала Мэйджа слова доктора, что звучали как приговор смерти для самой смерти. Впереди – долгий путь к новой жизни. Но теперь это не тернистая тропа, усыпанная острыми камнями, а широкая дорога, залитая солнечным светом. Дорога, где каждый вдох – подарок, каждый день – волшебство, и каждый прожитый миг – бесценен.

– Мы отпразднуем эту победу, отпразднуем жизнь, – сквозь слезы говорила миссис Лаффэрти, поглаживая дочь по голове. – Мы будем путешествовать, смеяться, любить. Все то, что откладывали на потом, сейчас станет нашим настоящим.

Бенни и Спенсер прыгали, смеялись и плакали одновременно, узнав благую весть. Объятия, слезы, слова любви – все слилось в один неразрывный комок счастья.

Затем еще одно радостное событие обрушилось на это горемычное семейство – Калантия Лаффэрти зачислена в ряды студентов университета Глостершира!

* * *

– Вы меня убийцей сделать хотите? – проворчала Никки. – В который раз спрашиваю: какой фильм мы будем смотреть? «Последняя любовь на земле» или «Молода и прекрасна»?

– Второй вариант, – ответила Диана.

– Первый! – заявила Элеттра.

– Искра, твое мнение решающее.

– А как же вы с Калли?..

– Я голосую за оба фильма, – пожала плечами Лаффэрти.

– А я предложила «Грязную любовь», но кто меня слушает? – надула губки Никки.

– …Не люблю выбирать, – растерялась Героева. – Нужно провести сравнительный анализ и…

– Ох, мама, роди меня обратно! – взбесилась Никки.

Вдруг подруги вздрогнули: что-то с глухим стуком врезалось в оконную раму.

– Что за..? – встрепенулась Диана.

– Это мое терпение рухнуло, – хихикнула Никки.

Стук повторился, и опять, и опять.

– Жуть какая! – испугалась Калли.

Внезапный шум вызвал переполох. Девчонки подскочили с кроватей, стали вглядываться в темноту за распахнутым окном. Увидели две фигуры, застывшие внизу. Испуг сменился удивлением, когда Искра узнала силуэт…

– Дани?!

– Ты смотри-ка! С первого раза угадал. Экстрасекс гребаный! – это был голос Клинта Осборна, лучшего друга Даниэля.

Кажется, вечер переставал быть томным.

– Вы как сюда попали, балбесы? – спросила Никки, смеясь.

– Искра рассказала нам про ваш тайный ход, – шепотом ответил Дани.

В следующую секунду Искра оказалась под прицелом неблагосклонных взглядов подруг.

– Проваливайте! – рявкнула Диана. – Нас из-за вас вышвырнут из школы раньше выпускного!

– Без леди «Греджерс» мы не сдвинемся с этого места, – упрямо заявил Клинт.

– Уф-ф! Ну и привалило же нам счастья из-за тебя, Искра, – высказалась Элеттра.

– Идем или нет? – робко спросила Калли, очень надеясь, что подруги согласятся на это неожиданное ночное приключение.

– Мне представляется это любопытным, – ответила Искра.

Как бы Диана и Эл ни старались держаться подчеркнуто строго, мнение Никки, Искры и Калли было значительным.

– Вы с головой дружите? Ехать неизвестно куда, ночью, с этим дурачьем? А вдруг они угашенные? – сварливо проговорила Диана.

– Так ты с нами? – спросила Никки.

– Да…

Итак, дерзкий побег состоялся! Клинт и Дани вели девушек к тайному ходу. Никки шла совсем рядом с парнями, остальные семенили за ней. Драйв был невероятным. Почему-то, как назло, в таких ситуациях, когда надо быть тише мыши, всем хотелось смеяться, разыгрывать друг друга, пугать. А еще очень хотелось остановиться посреди парка, поднять голову к сверкающему звездами небу и счастливо улыбнуться этой ночи, что тоже тогда принадлежала их веселой компании, кралась вместе с ними, шептала шутки игривым слабеньким ветерком.

За воротами ребят дожидались еще трое парней из команды всадников «ВэстКонтерлэй». У обочины дороги стояли две машины, куда и поместилась затем вся компания.

– Дани, какой конечный пункт нашей поездки? – полюбопытствовала Искра.

– Мы покажем вам, что дядя Клинта подарил ему за удачную сдачу экзаменов.

– Матео, поддай газку! – скомандовал Клинт.

И-и помчались! Ночь обещала быть долгой и полной сюрпризов. Девчонки мгновенно развеселились, они чувствовали себя королевами мира в этой умопомрачительной стихии свободы и бунтарства. Ветер трепал волосы, врываясь в открытые окна. Смех перебивался громкой музыкой и обрывками фраз, летящими из одного автомобиля в другой.

Но вот они подъехали к конечному пункту, к зданию, возвышающемуся над холмистой равниной. Его строгие, геометрически выверенные формы, выполненные из серого, прочного известняка, казались вневременными, будто оно стояло здесь веками, наблюдая за течением времени и движением небесных светил.

– «Обсерватория»? – прочла Никки вывеску у двери. – Странное название для клуба.

– А это не клуб, – улыбнулся Дани.

– Вы привезли нас в обсерваторию? Настоящую? – подпрыгнула от восторга Калли.

– Мой дядя – приколист. Что поделать? – сказал Клинт. – Айда к звездам, девчули!

В полумраке обсерватории развернулось нечто совершенно необычное… Телескопы, на мгновение забытые, служили фоном для мерцающих гирлянд и мягкого света свечей, расставленных вдоль стен. Аромат всевозможных напитков смешивался с запахом полевых цветов, которые ребята собственноручно собрали днем, стараясь не помять нежные лепестки, и поместили в прозрачные вазы тут и там. Столы ломились от угощений: канапе с лососем, мини-пирожные, фруктовые салаты – все приготовлено с любовью и заботой.

Музыка, сначала тихая и расслабляющая, постепенно набирала обороты, приглашая всех на танцпол, организованный прямо под звездным куполом. Но кое-что было намного красивее и величественнее всего, что я описала. И это можно было понять, лишь взглянув на Дани и Искру. Те ни на миг не отходили друг от друга. Танцевали, что-то шептали, краснели, кусали губы от смущения. Их чистая, нежная и робкая любовь по праву была настоящим украшением этого вечера.

Калли было невыносимо горько смотреть на эту счастливую парочку, потому она выбрала объектом своего наблюдения одного из всадников, забавно пляшущего и улыбающегося каждому, с кем его угораздило столкнуться.

– Это он так танцует или у него эпилептический припадок начался? – спросила Калли у Матео.

– А ты выпей столько же, сколько он, и не так затанцуешь.

– Да я уже напилась.

– А по тебе и не скажешь!

– Годы тренировок не прошли даром.

Смешной Танцор заголосил:

– Прощай, школа! Я студент, мама! Я взрослый мужичище теперь! Ой… что-то писять хочется.

Диана, Элеттра и Никки решили немного отдохнуть от танцев и полакомиться закусками.

– Сумасшедшая ночь! Изумительно… – прошептала Элеттра.

– Да, «ВэстКонтерлэй», оказывается, умеют отрываться, – сказала Никки. – А помните, как мы вот так же тусили с «блэкстоновскими»?

– Смутно, – ответила Диана, хохотнув.

– Меня не было с вами, – сказала Эл со вздохом.

– Ну конечно… А мне почему-то кажется, что ты всегда была с нами, – улыбнулась Дилэйн.

Диане было отрадно глядеть на этих двух новоиспеченных сестер. Хотя, разумеется, ни ей, ни Калли с Искрой было непросто поверить в их вдруг выяснившиеся семейные узы. Долго же подруги смеялись над этим потрясающим чудачеством судьбы.

– Была грандиозная драка на той вечеринке. И мы с Калли в ней участвовали, – поведала Диана Элеттре.

– Каким ветром вас туда занесло? – удивилась Кинг.

– Это я их притащила. Хотела увидеться с Арджи… – Никки и Эл грустно и сочувствующе переглянулись. – М-да… Я хоть и понимаю, что мне не нужен кто-то, чтобы быть счастливой. Я счастлива сама по себе. Но я бы сейчас не отказалась от веселенькой интрижки с первым встречным недурной наружности.

– Разрешите представиться. Первый встречный! – присоединился к ним Клинт, случайно (или нет) услышавший их беседу. – Вас за язык никто не тянул.

– Ха-ха, я – Никки.

– Приятно познакомиться.

– Не торопитесь с выводами.

– Ну что, – промурлыкал Осборн, склоняясь ближе к Никки, – не хочешь ли ты попробовать новый экстремальный вид спорта? Говорят, он сжигает калории лучше, чем зумба, и оставляет незабываемые впечатления. От него перехватывает дыхание!

Никки приподняла бровь, придав лицу игривое выражение:

– И какой же это вид спорта, стесняюсь спросить?

– Он называется «синхронное смыкание губ», – прошептал Клинт, почти касаясь ее щеки. – Требует хорошей координации, полного погружения и, конечно, взаимного желания.

Никки рассмеялась, откинув голову назад.

– Нет, Клинт. Ничего у нас не выйдет. Ты слишком шебутной. К тому же очень похож на моего бывшего.

– А ты так поразительно похожа на мою будущую!

Наконец к Искре и Даниэлю присоединились Клинт и Никки. Элеттра и Калли тоже обзавелись кавалерами – Калли танцевала с Матео, а Эл с Танцором. Только Диана стояла одна, в тени, прислонившись спиной к прохладной стене. Танцпол сверкал огнями, музыка пульсировала в унисон с общим возбуждением, но Диана оставалась неподвижной точкой в этом вихре. На ее лице не было ни тени зависти, ни сожаления. Лишь ровное, почти отрешенное спокойствие. А в душе – выла полярная вьюга.

Любовь умерла в ней вместе с желанием полюбить, понравиться. Теперь там, где раньше роились чувства, была пустая, черная, холодная пропасть. Но эта пропасть нисколько не тяготила ее. Диана заполнит ее учебой, новыми знаниями, амбициями. В книгах, в научных трудах, в стремлении к совершенству она найдет то, что ее никогда не предаст, не обманет, не причинит боль. Одиночество станет ее осознанным выбором, спасительным коконом, что будет защищать ее от новых ран. Найдется ли кто-нибудь, кто сможет пробиться через эту стену холода и неприступности?

– Диана, я буду просто счастлив, если ты позволишь потанцевать мне с тобой, – со значительным видом подошел к ней один из всадников. Его прозвище в компании было Поэт.

– У тебя очень оригинальное представление о счастье. Мое, как правило, включает более сложные и увлекательные вещи, чем танцы с людьми, которых я едва знаю.

– Ну… все танцуют, кроме нас, – сконфузился Поэт.

– Даю тебе шанс почувствовать себя особенным. Не таким как все.

Парень еще постоял-постоял, подумал и патетично проговорил:

Теперь Диана поняла, почему у него именно такое прозвище. Внутри нее будто оборвалась тонкая нить, зазвенела, отзываясь легкой вибрацией в груди. «Не вспоминай о нем. Не смей!» – упрашивала она сама себя. Но что-то внутри сопротивлялось разуму. Лицо его, улыбка его, голос, читающий стихи… его стихи, когда-то казавшиеся ей клятвой вечной любви. И внезапно холод вокруг нее еще больше усилился. Не потому, что ей стало грустно или больно. А потому, что она поняла, как сильно обманывала себя.

Ее лицо оставалось непроницаемым. Глаза были словно покрыты тонкой коркой льда, в них читалась не холодная злоба, а скорее… усталость. Усталость от больших, вытрясывающих всю гордость и самолюбие, чувств. Усталость из-за чрезмерных стараний научиться доверять и желания бороться.

– Удивительный ты человек, – безэмоционально ответила Диана. – Никогда таких не встречала.

А потом она ушла, просто ушла, оставив несчастного Поэта в недоумении:

– И как понять? Она сказала что-то хорошее, или я должен обидеться?

Остаток ночи ребята провели на крыше, укрывшись теплыми пледами и глядя ввысь. Луна медленно плыла по небосклону, освещая их лица бледным, таинственным светом. Разговор стих. Не было нужды в словах, когда вокруг царила такая магия. Иногда кто-то тихонько указывал на созвездие, узнанное из книги, или шептал название планеты, горящей алым огоньком вдалеке. В такие моменты все казалось возможным. Проблемы и передряги отступали на второй план, а будущее представлялось полным необычайных приключений. Каждый чувствовал себя частью бесконечной Вселенной, где-то глубоко внутри ощущал свою связь с этими далекими мирами. И эта связь дарила им ощущение побеждающего все зло этого мира волшебства, которое они будут бережно хранить в своих сердцах.