– Ты сегодня порадовал меня. Отлично постарался! – хвалила Леда Джераба. – Мышцы у нас в работе. Прогресс налицо.

– Да, прогресс… есть, – хмуро ответил ей Эверетт.

«Леда опекает его, но я уверена, что это временно. Ей надоест», – заявила Алесса Диане на Королевскому балу. Но ее злое предсказание так и не сбылось. Леда продолжала ухаживать за Джерабом, возила его на разнообразные оздоровительные процедуры, гимнастику, поддерживала его добрым словом, когда замечала, что Джераб впал в уныние. А впадал он часто, всякий раз, когда холодный металл инвалидного кресла врезался в кожу, напоминая ему о его новой реальности. В первые дни после травмы в Джерабе еще теплилась надежда, что это временное затруднение, что он скоро вернется к прежней жизни. Но дни шли, а успеха в лечении почти не было. Уныние быстро перетекало в злость на себя, на судьбу, на врачей, которые не могли помочь, и особенно на нее, Леду, на ту, что осталась рядом. Ее забота душила. Каждое ее проявление сочувствия казалось насмешкой. Джераб знал, что она хочет как лучше, но ее присутствие лишь подчеркивало его беспомощность. Он мечтал, чтобы она просто ушла, оставила его наедине со своим несчастьем. Но Леда не уходила.

– А теперь надо разобраться с твоими зарослями, – радостно сказала Леда, вооружившись бритвой и пеной для бритья. Джераб зачем-то отпустил бороду. Борода его, должна сказать, не добавляла радости ни владельцу, ни окружающему миру. Она росла какими-то жалкими клочками, словно не решаясь до конца оккупировать подбородок и щеки. И без того не блещущий оптимизмом взгляд Эверетта, в обрамлении этой печальной растительности, казался еще более потухшим и безнадежным.

Джераб недружелюбно посмотрел на Леду, прямо-таки ошпарил ее взглядом и сказал:

– Я в состоянии сам позаботиться о себе.

– Я знаю… Но мне несложно. Хочется поухаживать за тобой.

– Лучше бы ты за собой поухаживала. Из-за меня ты напрочь забросила себя.

– Я стала хуже выглядеть?..

– «Нет», хотел бы сказать я. Но это было бы подлым враньем. Леда, я высасываю из тебя все соки.

Леда заметно расстроилась, опустила руки, отошла от Джераба. Терпение у нее, конечно, было поразительное. Чего только ей не довелось выслушать от своего друга! Тот уже не знал, каким еще способом можно оттолкнуть ее от себя.

Леда взглянула на прикроватный столик Джераба. На нем лежало письмо Дианы, уже изрядно потрепанное, так как Джераб его почти не выпускал из рук.

– Вот почему ты такой злой, – сказала Леда. – А что будет, если ты хоть раз не станешь перечитывать ее письмо? Ты наверняка уже наизусть знаешь каждую его строчку. – Джераб в ответ только досадливо поморщился. – Ей тяжело далось это решение. Но я точно уверена, что, если ты захочешь – она вернется. Все зависит от тебя, Джераб. Сделай первый шаг, и вы снова будете вместе.

– Все дело в том, что я никогда не смогу сделать этот первый шаг. В прямом смысле! – зло ответил Джераб, стукнув по колесам. – Понятно, почему Диана так быстро сбежала. Разве можно сделать из волчицы поводыря?

– Пожалуйста, не говори того, о чем потом пожалеешь! Сбежала Алесса, а не Диана! Думаешь, ей не хотелось бы оказаться здесь вместо меня? Да если бы у нее была такая возможность, то она бы ни на секунду не покидала бы тебя. Диана любила тебя до самозабвения, до последней капли веры в то, что и в тебе найдется ответное чувство, столь же сильное и всепоглощающее. – Леда больше говорила о себе, о личных чувствах, нежели о чувствах Дианы. Вместе с тем она искренне переживала за отношения Джераба и его ученицы. – Так жестоко с твоей стороны злиться на нее сейчас.

Джераб все же понимал, что расстаться с Дианой – это единственное правильное решение, что он не имеет права приковывать ее к своей инвалидной коляске, лишая радости, свободы, нормальной жизни. Любовь – это не цепи, а крылья. И если он действительно любит Диану, то обязан отпустить ее. Джераб отпустил Диану, зная, что отпустил часть себя. И теперь ему оставалось только жить с этой дырой в груди, с болью в сердце и каменными ногами, приковавшими его к месту, лишившими его шанса побежать, догнать, удержать…

– Я не на нее злюсь, а на себя. За свое бессилие, – хриплым, дрогнувшим голосом отозвался Джераб.

– Истинный потенциал человека раскрывается не в физической мощи, а в его способности сохранять волю к жизни, – сказала Леда. Она вновь подошла к Джерабу, нежно дотронулась до его плеча. – Джераб, ты не один. Я здесь с тобой. Ты не представляешь, насколько ты силен. Эта травма – не конец, а просто новый поворот в жизни. Проблемы, с которыми ты столкнулся, могут показаться непреодолимыми, но они – лишь часть твоего пути, что научит тебя ценить каждый момент, каждую мелочь.

Леда с еще большим рвением стала помогать Джерабу. Каждое утро приходила к нему, как восход солнца, неся в себе тепло и заботу.

– Ну что, сегодня мой вид не возмущает тебя? – спросила она Джераба, покрутившись перед ним в своем белом, воздушном платьице. Тот ничего не ответил, только смотрел на нее долго и восторженно. С того дня Леда постоянно наряжалась для него.

Дни проходили в реабилитационном центре, где Джераб, при содействии врачей и Леды, делал первые, неуверенные шаги. Упражнения были пыткой. Каждое движение давалось с неимоверным трудом. Мышцы горели, суставы ныли. «Зачем я это делаю?» – неотвязно пульсировала мысль в голове Джераба. В такие моменты вера в себя таяла, как утренний туман. Хотелось все бросить, сдаться, признать поражение.

А прогресс-то был, как и говорила Леда. Медленный, мучительный, но был. Миллиметр за миллиметром Джераб отвоевывал свою подвижность. Физиотерапевты удивлялись его упорству, Леда радовалась душою, до слез его достижениям.

С каждым днем Джерабу становилось лучше. И он понимал, что дело не только в процедурах. Огромную роль в его восстановлении играют любовь Леды, ее поддержка. До этого он воспринимал Леду как верного компаньона, родственную душу, но никак не объект романтических устремлений. Теперь же в его сердце начало постепенно прорастать что-то ласковое, трепетно-теплое к ней. Он даже стал замечать в ней детали: как Леда мило хмурит брови, когда сосредоточена; как забавно подергиваются ее очаровательные, маленькие ноздри, когда она волнуется; как заразительно смеется она, запрокинув голову, и в лучах заходящего солнца ее волосы кажутся сотканными из золота. И вот настал момент, когда Джераб наконец решился выбросить письмо Дианы. Про нее саму он вспоминал редко, скорее, по привычке. Осознание того, что он влюбляется в Леду, становилось все более явным и неоспоримым.

В то же время его беспокоило чувство стыда перед Ледой. Джераб сравнивал свою влюбленность к Диане с только что появившимися чувствами к Леде. Ради Дианы он был готов на безумства, на подвиги. Она – огонь, страсть, затмевающая разум. А с Ледой… с ней все иначе. С ней тихо, умиротворенно, надежно. Она словно гавань, где можно укрыться от любых штормов. И этот покой, это счастье Джераб считал величайшим преступлением. Ему казалось, что чистая, светлая, такая хорошая Леда заслуживает большего, а не вот этой «комфортной» влюбленности, которую он может ей предложить. Из-за этого Джерабу было стыдно, он боялся обидеть Леду своими простыми, незамысловатыми чувствами. Стыд и смятение боролись в нем, заставляя отворачиваться и прятать глаза, чтобы Леда ни о чем не догадалась.

А Леда что? Она уже давно свыклась с мыслью, что Джераб никогда не ответит ей взаимностью. Забота о нем приобрела оттенок сестринской нежности. Она продолжала тихонько любить его, но любовь ее была очищена от эгоистичных желаний, от отчаянной потребности быть частью его жизни. Леда думала только о его выздоровлении, и не бросала Джераба не для того, чтобы он из чувства долга полюбил ее, а только затем, чтобы он поскорее встал на ноги и зажил счастливой жизнью с кем захочет. Она будет рада любому его выбору.

– А вы говорили, шансов у меня нет! – воскликнул Джераб после того, как впервые самостоятельно сделал шаг, не опираясь на руку Леды. Он с вызывающей радостью смотрел на сконфузившихся врачей. – А это тогда что? Вы видели? Я иду! Сам!

– Совсем скоро ты перестанешь нуждаться во мне, – с особой, трогательной гордостью прошептала Леда.

И тут Джераб сильно испугался. Точно Леда прямо сейчас оставит его навсегда. Страх потерять ее оказался сильнее радости за себя и того стыда. Джераб робко протянул Леде руку. Та подумала, что он устал и без опоры вот-вот упадет, потому без лишних раздумий протянула свою в ответ.

– Нет, Леда, – сказал Джераб, глядя на нее странно, непривычно. Это был взгляд человека, нашедшего свой идеал. Собравшись с силами, Джераб договорил: – Никогда не отпускай мою руку.

* * *

– «От небес до центра Земли», – вслух прочла Никки вдохновенные слова, украшавшие арку «Греджерс».

В место, которое когда-то было ее вторым домом, она вошла как чужая. В груди билась глухая тревога. Никки чувствовала себя обнаженной под этим пристальным вниманием, проходя мимо групп учениц, что тогда грелись на солнцепеке в школьном дворе. Она ожидала увидеть презрение, ненависть, осуждение – все то, с чем жила последние месяцы. Но увидела другое. Девчонки, вчерашние обвинители, теперь улыбались и махали руками. Подходили, обнимали, говорили, что всегда верили в ее невиновность. Слова поддержки лились рекой, захлестывая Никки волной недоверия и одновременно облегчения. «Где же вы были раньше? Действительно ли вы поняли, что ошибались? Или это мода такая – поддерживать оправданную преступницу?» – размышляла Никки.

А потом она стремительно забыла о своих сомнениях и тревоге. Их затмила собой безудержная радость, которой не было конца и края. Никки оказалась в объятиях своей любимой троицы – Дианы, Калли и Искры. Вот уж где была настоящая искренность и головокружительное, сумасшедшее счастье. Толпа остальных учениц быстро рассеялась. Все поняли, что сейчас Никки ни до кого нет дела, кроме как до себя и своих подруг. Вновь посыпались ревнивые, завистливые, зачарованные взгляды на воссоединившуюся четверку.

Только два человека глядели на них иначе. Элеттра стояла за толстым каштаном. Глаза ее, переполненные слезами и жгучей грустью, были неотрывно устремлены на Диану и ее свиту. Как бы ей хотелось быть рядом с ними. Она так же от чистого сердца порадовалась бы за Никки, обняла ее, если бы та позволила. Эл хотела быть причастной к их общей радости. И еще она болезненно скучала по Диане. Но, увы, возвратный путь к Брандт ей отрезан. Что бы она ни сделала, Диана никогда не простит ее и не подпустит к себе.

Вторым человеком была Рэмисента. Она находилась в центральном корпусе, стояла у окна, выходившего во двор, и пожирала красными, немигающими глазами все это слезоточивое зрелище. А ее саму в этот момент пожирало жутчайшее ощущение, будто ее заживо погребли в темной, тесной могиле. Если бы могли черная злость и нравственное окостенение вочеловечиться, то облик их был бы неотличим от Рэми Арлиц. От этой страшной, холодной, мертвенно-белой, иссохшей, нервно скрежещущей зубами, бешено и молча сверкающей неживыми глазами девушки, что когда-то, будучи ярчайшим украшением этого мира, радовала всех и каждого своей доброжелательной улыбкой.

* * *

– Теодор, как ты тут вел себя без меня? Не шалил? – обратилась Никки к своему скакуну. Тот не сразу узнал нерадивую хозяйку, но потом принюхался к ее руке, прислушался повнимательнее к ее голосу и мгновенно развеселился, даже хвост его стал по-песьи радостно помахивать, показывая общее возбуждение. Теодор деликатно потерся мордой о плечо Никки, требуя ласки и внимания. – Ах ты вонючка моя!

– Я уже обыскалась тебя, – сказала Калли, войдя в конюшню.

– Да я захотела покататься немного. Тряхнуть стариной.

– Хорошая идея. Только учти, что ты должна вернуться не позже шести.

– А что будет «позже шести»? – улыбнулась Никки.

– Индия предложила организовать праздник в честь твоего возвращения. Все поддержали ее. Так что готовься.

Никки перестала улыбаться, пожала плечами.

– Если они хотят праздновать, то пусть празднуют. Но без меня.

– Праздновать без тебя – все равно что отмечать Рождество без елки. Что с тобой? – удивилась Калли. – Прежняя Никки ни за что бы не отказалась от хорошей тусовки.

– Конечно. Вот только у меня с прежней Никки больше нет ничего общего. Я бы хотела пойти с тобой, Искрой и Дианой в наше место. Надеюсь, не откажете мне?

– Как мы можем?..

– Вот и чудненько.

Подруги помолчали чуть-чуть, при этом обе понимали, что вот сейчас-то молчать совсем и не нужно. Им есть что обсудить, но кто отважится начать?

– Как Мэйджа? – немного неловко задала вопрос Никки.

– Борется, – вздохнула Калли.

– А ты как… после того что натворила Рокси?

– …Сначала я была готова убить ее за то, что она влезла не в свое дело. Но теперь я благодарна ей. Надоело молчать и притворяться. Хочу жить честно.

И раз уж они так удачно разговорились, Никки наконец решилась спросить о том, что давно тревожило ее.

– Калли, ты знаешь, что Гаса и остальных до сих пор не нашли?

– Знаю, – с суровой улыбкой ответила Калли. – История, достойная стать триллером.

Калли действительно следовала своему намерению «жить честно». И сейчас она ни в коей мере не лицедействовала. Всем видом своим она гордо говорила: «Да! Это сделала я и нисколько не жалею об этом».

– Значит, я правильно подумала… – похолодела Никки. – Не зря ты так настырно выбивала из меня правду. Один вопрос: как… как тебе это удалось?

– Изменилась не только ты, Никки. Мы все стали другими. Не жди, что я отвечу на твой вопрос. Тебе ни к чему знать подробности. Просто помни: они мучились. Я постаралась сделать так, чтобы им было больнее, чем тебе.

Это было восхитительно и страшно одновременно. Никки не знала (и не хотела знать, по правде говоря), каким образом Калли отомстила за нее, но точно понимала, что она отомстила так, как ей самой никогда бы не хватило ни сил, ни смелости. И теперь, глядя на Калли через завесу слез, Никки чувствовала, что их связь стала гораздо крепче. Она скреплена взаимной благодарностью и молчаливым обещанием – быть вместе, невзирая ни на что.

* * *

Запах старого дерева, смешанный с едва уловимым ароматом сена, витал в полусумраке заброшенной конюшни. Сквозь щели в прогнивших досках пробивались слабые лучи солнца, рисуя на пыльном полу причудливые узоры. Когда-то здесь обитали породистые жеребцы, а сейчас лишь ветер гулял по пустым стойлам. Но для Дианы, Калли и Никки эта конюшня была не просто всеми забытой, вышедшей из употребления постройкой. Это был их волшебный мирок, свидетель их дружбы, детской наивности и безграничной веры в чудеса.

И вот уже повзрослевшие, измученные первым жизненным опытом подруги вернулись в свою обитель, чтобы спокойно поговорить и заодно отметить возвращение Никки.

– Мне кажется, этой развалюхе и апокалипсис не страшен, – усмехнулась Дилэйн.

– Да, она еще сотню лет выстоит, – сказала Диана, выкладывая из сумки припасенную еду и напитки.

– Почему вам так нравится это место? – спросила Искра.

– Оно очень много для нас значит, – ответила Калли. – В этом дряхлом местечке, вдали от любопытных глаз взрослых, прошло наше детство.

– А помните, как мы, начитавшись приключенческих романов, решили устроить испытание на смелость? – хихикнула Никки.

– Такое не забыть! – отозвалась Диана и принялась рассказывать Искре их забавную историю из детства: – Суть заключалась в том, чтобы пробраться в конюшню ночью и найти там клад. Клад мы, конечно, сами же и закопали днем – старую плюшевую обезьянку. Вооружившись фонариками и бесстрашием (в основном, притворным), мы прокрались к конюшне. Время было от силы восемь вечера, но ощущение полного погружения в ночную тьму было обеспечено. В самом разгаре поиска мы услышали странный шорох. Замерли. Шорох повторился, стал громче. И тут из темного угла вылетела… курица! Обычная, самая что ни на есть рядовая курица, видимо, решившая переждать ночь в нашей конюшне. Как она попала на территорию «Греджерс» – мы так и не поняли. Видела бы ты нас! Вопли, прыжки, взмахи фонариком – это было похоже на хаотичный танец испуганных сусликов. В итоге курица, напуганная не меньше нашего, взлетела на остатки крыши и оттуда, гордо кудахтая, стала смотреть на нас, жалких и дрожащих.

Девчонки долго смеялись и приходили в себя от этого доброго воспоминания.

– Я вас с той поры и начала называть курочками. Уж слишком мне понравилась эта крутая, жопастая птичка, – заключила Никки.

– Так, два стакана лишние, – заметила Калли, помогая Диане сервировать их импровизированный стол. – Или мы ждем кого-то?

– Я думала, вы притащите с собой Арлиц и Кинг, – сказала Никки.

– Диана и Элеттра поссорились на выездных, так что… – понурив голову, ответила Искра.

– Так что эти стаканы нам не понадобятся, – договорила Диана.

– А в чем причина ссоры-то? – полюбопытствовала Никки. – Очередная подстава от Кинг на арене?

– Да, – резко ответила Диана, изрядно разволновавшись. Ей нужно было любым способом сменить тему разговора. Думать об Эл ей было неприятно. Но неприятно не из-за злости на нее, а из-за тоски по ней. Диана понимала, что брешь в ее душе, образовавшуюся после разлада с Элеттрой, ничем не заполнить. – Меньше слов, больше глотков! – Диана подняла полный стакан шипучего коктейля и разом осушила его.

Все сообразили, что для Дианы тема с Кинг – болезненна, потому никто больше не рискнул коснуться ее.

* * *

Им казалось, что и вечности будет мало, чтобы рассказать друг другу обо всех своих чувствах, событиях – обо всем, что они пережили порознь. Они не заметили воцарившейся ночи и медленно приближающегося тихого, серого утра. Диана, Искра и Калли забрасывали Никки вопросами о ее тюремной жизни, обо всех ее переменах, случившихся с нею в заключении. Никки, в свою очередь, тоже расспрашивала подруг о том, что произошло в «Греджерс» за время ее отсутствия. Больше всего ее интересовало то, как так получилось, что в школе сейчас мир и лад. Куда делись интриги, заговоры, коалиции, борьба и месть? Девчонки детально описали ей случай в Санта-Эсперансе, в пещере, что и послужил началом конца вражды. «Черные монстры» вернулись в школу с кубком. Змейки снова стали возвеличивать, любить их. Подвиги на ипподроме всегда влияли на то, какой будет атмосфера в «Греджерс». Это нагая истина. Вдобавок Индия стала лояльнее относиться к Диане, после того как та, думая, что Колетти находится под завалом, первая ринулась ей на помощь, рискуя своей жизнью. К мнению Главной леди все обязаны прислушиваться, поэтому Диану и ее подруг тут же исключили из позорной касты изгоев.

Так и завершилась затяжная, разрушительная война в «Греджерс», оставив после себя горы травмированных жертв и пепелище в девичьих сердцах, в том месте, где жили когда-то добро и вера в людей.

Никки поделилась с девчонками некоторыми подробностями нынешней обстановки в своей семье. Они с матерью обоюдно решили ходить к психологу. Кармэл понимала, что дочери не восстановиться без квалифицированной помощи после всех навалившихся на нее проблем. Ключевой же ее проблемой было то, что произошло в Тайсе. Никки хоть и старалась убедить Кармэл в том, что она уже давно обо всем забыла, и это ее ничуть не ранило, но мать знала, что все на самом деле обстоит не так. Никки нужна помощь. Да и самой Кармэл тоже. Ей хотелось разобраться в себе, в своих чувствах к Бронсону и к Никки, а также понять, связаны ли ее образ жизни и все совершенные ею ошибки с ее детством, в котором не было ни любви, ни капельки тепла (она рано потеряла родителей – их частный джет потерпел крушение, жила с дедом, который и оставил ей громадное наследство. Внучкой тот особо не интересовался, тонул в своих делах и заботах. За весь год он мог сказать ей слов десять, не более).

Еще Никки не могла промолчать о своих впечатлениях от первых мгновений на свободе. Подруги ее слушали взахлеб и про себя отмечали, как сильно она изменилась в лучшую сторону и как неизменно сильно они любят ее.

– …И теперь день освобождения я называю своим вторым днем рождения, – говорила Никки. – Я словно заново учусь жить, чувствовать, дышать. Я хочу наслаждаться каждой секундой. Хочу ощущать жизнь во всей ее полноте. Как я счастлива снова быть здесь, с вами. Я так благодарна за вашу дружбу, за то, что вы были рядом, даже когда я не могла быть с вами физически. Спасибо за то, что вы были со мной в самые темные дни. Я люблю вас больше, чем могу выразить словами.

– Никки, ты – эта развалюха! – вдруг заявила Искра.

– Чего-чего, любименькая?

– Я забыла добавить «как». Ты КАК эта развалюха.

– А, ну это меняет дело…

– Кажется, я поняла, что Искра имеет в виду, – сказала Диана. – Этой развалюхе не страшны ни ветры, ни грозы, ни время. Она выдержала все ненастья, каждый натиск непогоды. И вот ты, Никки, такая же. Несмотря на трещины, множество ран, ты стоишь. И в этой стойкости – твоя сила, твоя непобедимость.

– Да, именно это я и хотела сказать. Спасибо, Диана! – возликовала Героева.

– Складно… А с каких это пор вы начали так хорошо понимать друг друга? – изумилась Калли. – Ну ладно. Я, если что, разделяю ваше мнение. Выпьем за «развалюху» Дилэйн!

– Ха, вы тоже стойкие «развалюхи», курочки мои, – хмыкнула с довольной улыбкой Никки. – А вообще наша непобедимость кроется в другом… «Пока мы вместе, с нами ничего не случится». Чьи это слова?

– Джел… – ответила Диана.

– Ориан, лодка, морской червь, – вспомнила Калли и уже приготовилась смахивать навернувшиеся слезы.

– Да-да… – печально кивнула Никки. – Искра, мы отдыхали вчетвером. Плыли на лодке. И наша Джел решила напугать нас. Она достала со дна какую-то жутко противную живую штуку. От страха мы так раскачали лодку, что она перевернулась. А тут еще и заштормило… Каждая из нас могла погибнуть. Мы выжили только благодаря тому, что были едины. «Пока мы вместе, с нами ничего не случится»… – повторила задумчиво Никки. – Мы снова вместе. В этом и есть наша сила. Пока мы держимся за руки, мы способны преодолеть любые препятствия.

И они взялись за руки. Безмолвное понимание вспыхнуло между ними. Они теперь – единая крепость, что выстоит и даже будет процветать перед лицом самых тяжелых испытаний.