Большое событие произошло в жизни Власты Пэкер. Сторону обвинения разнесли в пух и прах, после того как подтвердилось стопроцентное алиби Никки. После долгих месяцев осуждения, несправедливости и горя Никки уже и не верила в то, что приговор отменят. И даже когда судья произнес заветные слова: «Признать невиновной. Освободить из-под стражи немедленно», она восприняла это сначала так, будто к ней это не имело никакого отношения. Кого-то другого оправдали, кому-то другому поверили, но только не ей.

Несчастная Власта понимала, что теперь ее имя навсегда запятнано позором. Коллеги будут перешептываться за ее спиной, начальство отстранится. Все, ради чего она работала, рухнуло в одночасье вместе с самооценкой и перспективными целями на будущее.

На этом мы оставим нашу горе-инспекторшу. Пусть теперь расхлебывает последствия своих корыстных решений и бесчестных, жизнеразрушающих поступков, а мы двинемся дальше.

* * *

Кармэл курила у здания суда, ждала дочь и с неприязнью наблюдала, как ее охрана отгоняет стадо журналистов. В этот момент к ней подошел ее давний знакомый, глядя на нее зачарованным, поразившим ее взглядом.

– Фордж! Где бы мы еще встретились? – кокетливо улыбнулась Кармэл.

– Просто совпадение. Я сюда приехал по своим делам, – засмущался мужчина.

– Сделаю вид, что поверила тебе.

– Наконец-то весь этот кошмар закончился… Мне было по-человечески жаль вас.

– Да. Особенно ты был жалостлив в тот момент, когда пытался убедить меня в том, что моя дочь – убийца.

– Кармэл, ты должна понимать, что никто не застрахован от ошибок. – Фордж даже покраснел и раскашлялся, в горле першило от волнения. Кармэл это растрогало. – И я, все осознав, немало посодействовал тому, чтобы Никки скорее отпустили.

– Вот за это дай обниму тебя от полноты сердца! – Кармэл обхватила его могучие плечи и прижалась к нему. Фордж растаял от радости.

– Может, мы как-нибудь встретимся, выпьем кофе, поболтаем вне тюремных стен и колючей проволоки? – предложил вдруг осмелевший после объятия Фордж.

– Почему бы и нет?

– Правда, что ли?..

– Ты чего так растерялся? – расхохоталась Кармэл. – Не ожидал, что я соглашусь?

– Вообще-то да. Я очень боялся получить отказ… снова.

– Времена меняются. И чувства тоже, – изящно намекнула Кармэл.

– Что ты будешь делать в эту субботу?

– Скорее всего, буду сидеть в тюрьме, потому что сейчас я убью вон того говноеда с камерой, который беспрерывно фоткает меня. Ну ты, если что, звони. Узнаешь, что да как. Может быть, и пересечемся.

– Я позвоню… – Теперь Фордж смотрел на нее совсем мальчишески влюбленно.

– А я уже с этой секунды буду с нетерпением ждать твоего звонка.

Разговор их прекратился, когда Никки наконец вышла из здания. Неугомонные представители СМИ еще сильнее оживились, стали перекрикивать друг друга, забрасывая бывшую арестантку тонной вопросов.

– Вольно, пацаны! – крикнула им Никки и помахала приветливо.

Кармэл бросилась обнимать дочь, но это объятие, в отличие от предыдущего с Форджем, было нежным, трепетным и сопровождаемым тихим всхлипыванием.

– Подожди. – Никки отстранилась от матери.

– Что?

– Ты чувствуешь?

– Что такое? – с легким испугом спросила Кармэл.

Никки посмотрела на небо, улыбнулась мечтательно и сказала:

– Счастье, мама. Это… счастье. Вот оно какое.

Солнце слепило до боли в глазах, но Никки не отворачивалась. Она жадно впитывала этот свет, как иссохшая земля впитывает дождь. Через некоторое время Кармэл и Никки сели в машину и поехали домой. Весь путь Никки с любопытством разглядывала местность, мимо которой они проезжали. Все казалось ей чудом после тюремной камеры. И Никки удивляло, как это люди могут куда-то спешить, погрузившись в свои заботы, и не замечать чуда вокруг. Как ветер играет в листве, как птички поют, как улыбается младенец матери, как отражаются облака в луже. Как можно остаться слепым к этому великолепию?

В Никки боролись радость и горечь. Радость от победы, от возможности снова дышать полной грудью, и горечь от потерянного времени, от несправедливого обвинения. Но сейчас она здесь, на свободе, и мир ждет ее. Никки сделает все, чтобы наверстать упущенное, чтобы каждый день был наполнен смыслом и благодарностью за это невероятное счастье – жить.

– Ну что, встречайте сеструху-уголовницу! – воскликнула Никки, войдя в дом. Леда и Клара рассмеялись и тут же расплакались. Только они хотели подбежать к сестре, как внимание той переключилось на ее перманентно недовольную кошку, что лениво вышла из гостиной на шум. – Кисиндра! Вот это ты жирнюшкой стала! Что вы сделали с моей кошкой? Это же пушистый сумоист какой-то…

Никки еще много шутила. С первой секунды своего появления в доме она никому не давала загрустить. Глядя на нее и чувствуя ее чудесное настроение, можно было бы подумать, что она вернулась из долгого, приятного путешествия, а не из места заключения.

Но когда Никки оказалась в своей комнате, в одиночестве, когда дверь за ней закрылась, и тихий щелчок замка отрезал ее от радостного шума семьи, улыбка, так легко сидевшая на ее губах все это время, дрогнула и исчезла. Первое, что Никки увидела – это была висевшая на стене у окна картина Элая, которую он подарил ей на день рождения. В уголках глаз показались слезы. Слезы по Элаю и по себе прежней. Они текли беззвучно, смывая остатки напускного веселья и обнажая истинную глубину душевной раны. Никки внезапно почувствовала пронизывающий холод, и даже тепло родных стен не спасло ее. Это был холод тюремных коридоров, въевшийся под кожу, холод чужих взглядов, пресыщенных презрением и подозрением. Он обволакивал, сковывал, заставлял дрожать всем телом. Никки опустилась на кровать, коснулась знакомого, но теперь чужого покрывала. Комната помнила Никки, но только та была уже совсем другая.

Леда побеспокоила сестру в этот момент высокой уязвимости.

– Я как будто и не уезжала отсюда, – сказала Никки, быстро смахнув слезы. – Все на своих местах.

– Мама никому не позволяла заходить в твою комнату. Она заботилась о ней, как о человеке.

– …Хоть раз посмотри мне в глаза. Я понимаю, что тебе стыдно, но это не повод прятаться от правды. – Леда, с усилием превозмогая себя, взглянула на сестру. – Я не требую извинений или объяснений. Ты сожалеешь. Чувствую это кожей.

Никки не ошиблась. Леда действительно терзалась угрызениями совести за то, что поддалась этому подлому, червивому сомнению в невиновности сестры и ни разу не навестила ее за все это время. В глазах Никки Леда увидела сейчас не упрек, нет, этого она боялась меньше всего. В них было самое страшное – тень прощения, которого Леда не заслужила.

– Никки, та боль, которую я причинила, оставила след не только на тебе, но и на мне самой… Бывало, меня пронзала мысль о том, что если бы мы поменялись местами, то ты бы боролась за меня до конца, ты бы ни в жизнь не оставила меня. И мне от этой мысли так плохо было. Господи, как мне было плохо! Во мне так много злости на себя!

– За что?

– Как за что? За то, что произошло между нами.

– А что произошло-то? Я ничего не помню.

– Ты смеешься? – совершенно растерялась Леда.

– Леда, забудь о том, что было, и цени то, что есть у нас сейчас. Видишь, оказывается, все в нашей жизни так хрупко и нежно. То, что нам дорого мы можем потерять или по неосторожности уничтожить в одно мгновение. Нет… я чуть соврала. Я кое-что помню. Несмотря на то, что сейчас у меня с мамой все прекрасно и я ее бесконечно уважаю, я никогда не забуду того человека, что вырастил меня. Того, кто защищал меня маленькую, кто лучше всех меня понимал. Во мне много гадкого, что пришло извне, но и кое-какими хорошими качествами я могу похвастаться. И эти качества привила мне ты. Всему хорошему и светлому научила меня ты, Леда. Я столько раз подвела тебя, а ты продолжала верить в то, что я когда-нибудь исправлюсь. Но ты ведь живой человек, у тебя есть предел тому, сколько ты можешь выдержать. И мне очень жаль, что я довела тебя до этого предела. Я беру на себя ответственность: то, как ты поступила со мной, в конечном итоге – это только моя вина.

– Никки, нет…

– Моя вина – и точка. Прости… Прости за все.

Леда взяла руку Никки и прижала к своему сердцу.

– Мы по-прежнему сестры. Я по-прежнему люблю тебя и уверена, что это взаимно. Время нашей сестринской любви – вечно. Ничто, абсолютно ничто не способно изменить это.

Никки прильнула к сестре с детской нежностью и положила голову на ее плечо. Леда поцеловала Никки в макушку.

– Клара, ты долго будешь стоять за дверью? – спросила Леда, заметив в проеме под дверью тень от ножек младшей сестры. – Меня не проведешь.

Клара нерешительно открыла дверь.

– …Я тоже люблю вас, – сказала она, глядя на сестер заплаканными глазенками.

– Иди к нам, козявка, – улыбнулась ей Никки.

Клара так сильно обняла Никки, что та чуть не задохнулась. Любви и раскаяния в этой девочке было больше, чем у Никки и Леды вместе взятых. При этом она выглядела какой-то припугнутой, и это насторожило Никки.

– В чем дело? Вижу, что ты хочешь мне что-то сказать.

– …Никки, мама знает про то, что сделала Калли.

– Ты проболталась?! Клара, ну кто тебя просил! Ты находка для шпиона!

– Это не я. Тоуни рассказала Рокси, а Рокси маме…

– Боже, что теперь будет с Калли?! – взревела Никки, совсем забыв про все, что чувствовала ранее, про все беды свои. Вся целиком она теперь была озабочена незавидной участью своей подруги.

– Мама передала все миссис Лаффэрти и пообещала, что не будет обращаться в полицию. Она поняла, что Калли сделала это только затем, чтобы спасти свою маму.

– Мама тоже хороша! Зачем она сказала Мэйдже? Ну зачем?! Так сложно было обойтись без этого?

– Никки, – вмешалась Леда, – ты дружишь с Калли, а мама дружит с Мэйджей. Она не имела права скрывать от нее такое, как и ты, по твоему разумению, не имела права выдавать Калли.

– Что ж… Стало быть, мы в самом деле все начинаем с чистого листа? Никаких тайн не осталось, – сказала Никки, успокоившись и приободрившись.

– Да, как же. Мы до сих пор не знаем, кто убил Элая, – мрачно проговорила Леда.

После слов Леды Никки снова перевела взгляд на картину Элая. Теперь вместо себя на холсте она видела его. Для всех он был мертв, а для нее он жил в этих мазках, в тонких линиях, в этом вечном отражении его прекрасного лица. Может, такова и была задумка автора? Вдохновившись внешним сходством с Никки, он написал такую картину, глядя на которую Никки могла видеть и себя, и, в определенные моменты, Элая. Таким образом он навеки соединил и увековечил их в этом маленьком бесподобном творении невидимыми нитями искусства и чувства.

* * *

– Было трудно поначалу, повеситься хотелось, – делилась Никки на семейном ужине. – Но потом я… обтерпелась. Втекла, так сказать, в зарешеченную жизнь. Это было мое чистилище. Только находясь в таком месте, можно понять главную мораль жизни. А мораль эта заключается в следующем. Даже к куче навоза можно отнестись по-разному. Кто-то с отвращением отвернется от нее, чувствуя лишь ее тошнотворную вонь, а кто-то же увидит в ней потенциал для удобрения земли, источник жизни и роста. Так и с испытаниями, встающими на нашем пути. Можно позволить им сломить нас, увязнуть в негативе и разочаровании, а можно разглядеть в них возможности для развития, уроки, которые помогут нам стать сильнее и мудрее.

Кармэл с тихим обожанием смотрела на Никки, видя в ней новую, притягательную личность, расцветшую вопреки всем трудностям. «Неужели это моя дочь?» – пронеслось в ее голове. И в ответ мгновенно пришло: да, это она, повзрослевшая, мудрая, сильная духом Никки. Кармэл почувствовала, как гордость переполняет ее сердце, распирая его до краев. Особенно она была горда за то, как Никки защитила Калли. Своим поступком Никки доказала, что уже давно выросла в такого замечательного человека, просто никто этого, увы, не хотел замечать, никто не верил в нее.

Прошлая неприязнь к дочери казалась далеким сном, не имеющим ничего общего с реальностью. Все ссоры и обиды меркли перед сиянием любви, что внезапно вспыхнула с новой силой. В глубине души Кармэл выкристаллизовывалась клятва: пока бьется ее сердце, она больше никогда не допустит прежних ошибок, будет рядом с Никки, будет всегда поддерживать ее и любить безгранично.

Будьте уверены, все последующие годы Кармэл Дилэйн была верна своей клятве.

* * *

– Никак не могу в толк взять, отчего вы решили, что я виделась с братом? Кто вам сказал такую ересь?! – гневным тоном спросила Рэми.

Теперь и для нее настала пора допросов, домыслов и предубеждения. Фордж лично взял под свой контроль дело Элая Арлиц. Он же допрашивал всех, кто казался ему подозрительным.

– Я предположил, что Элай не просто так звонил тебе. Ранее он стал участником неприятной стычки с Никки, ему наверняка хотелось повидаться с кем-то, чтобы поделиться своими переживаниями. А кому еще он мог довериться, кроме тебя? Ведь вы с ним были очень близки, насколько мне известно.

– …Как вы узнали про звонок?

– Элеттра сообщила нам.

– Эл?! – Имя лучшей подруги, вылетевшее из уст Форджа, отозвалось в Рэми ударом в солнечное сплетение. Ее лицо напоминало в ту минуту серый холст, тронутый тенью страха и шока.

– Если бы твоя подруга не дала показания, то Никки до сих пор бы находилась в статусе несправедливо осужденной.

Рэми почувствовала, как дрожь пробегает по телу, хотя в помещении была духота. Паника сжала ее горло стальной хваткой, желудок свело от тошноты, а в сознании гулко отдавалось лишь одно слово: «Как?..»

– Рэмисента, вид у тебя неважный, – равнодушно отметил Фордж. – Все хорошо?

– Я хочу уйти. Отпустите меня! – потребовала Рэми, задыхаясь.

– Отпущу. Но ненадолго.

Фордж понимал, что Рэми может быть замешана в убийстве брата, но против нее не было никаких улик и свидетелей. Потому и оснований для того, чтобы задержать ее, он пока не имел. Ощущения Форджа базировались лишь на профессиональной интуиции. И интуиция подсказывала ему, что правда кроется не в прямых доказательствах, а в подтексте, в едва уловимых нюансах, в паутине человеческих взаимоотношений, которая окутывает это запутанное дело.

– Разве это возможно, Риннон? Наша дочь теперь подозреваемая?.. – спросил убитый горем Грэд Арлиц.

Риннон и хотела бы поделиться с мужем своими соображениями о произошедшем событии, но решила пощадить его чувства. Она всё вспоминала недавний разговор с Рэми.

… – Но даже если я и виделась с Элаем, то зачем же мне нужно было убивать его? За что?! Как я могла это сделать?! И как ты можешь в это верить? – говорила ей дочь.

– Значит, вы виделись?! Но почему ты молчала об этом? Чего ты боялась? Почему мы все до сих пор думали, что Никки – последний человек, который видел твоего брата живым?!

– Мама, я не убийца!!! – кричала Рэми, заламывая руки. – Что же мне теперь делать? Кто мне поверит, если даже ты сомневаешься? Так матери не поступают… Неужели все, чему ты меня научила, ничего не значит? Ты не видишь во мне ту, кого воспитала? Почему ты не чувствуешь, что я говорю от чистого сердца?

…Тогда Рэми удалось убедить мать в обратном. Она вела себя очень напористо, играя на материнских чувствах и используя ее слабости против нее. И все же Риннон нужно было высказать кому-то свои мысли и опасения. Для этого она приехала в клинику Сандры Крэнстон.

– Сандра, я должна это спросить. Я не могу больше держать это в себе. Ты давно наблюдаешь Рэми. Скажи, теоретически… могла ли она… Могла ли моя девочка убить своего брата?

Сандра тяжело улыбнулась.

– Я давно хотела поделиться с тобой своей ужасной догадкой. Понимаю твое потрясение. Это естественно, учитывая обстоятельства… Изначально твоя дочь казалась чрезмерно хрупкой, беззлобной и какой-то потерянной, что ли. Ее рассказы о безграничной любви к старшему брату вызывали лишь умиление. Однако со временем в этих рассказах начало проскальзывать кое-что нездоровое. Рэми идеализировала Элая, ставила его интересы выше собственных, ревновала его к друзьям и девушкам.

Сандра на минутку остановила себя, чтобы дать Риннон возможность обмозговать услышанное. Она была готова в любой момент прекратить этот разговор вообще, если бы миссис Арлиц того потребовала. Но Риннон геройски держалась и постоянно кивала головой в знак согласия, поскольку Сандра излагала все то, что уже давно было ей известно. Просто мать Рэми боялась признаться в этом самой себе, нерушимая любовь к дочери мешала ей быть объективной.

Сандра продолжила:

– Для всех она была тихой, незаметной, живущей в тени своего харизматичного брата. Но что, если эта тишина была лишь маской, скрывающей бурю эмоций? Что, если за нежной заботой Рэми скрывалась патологическая зависимость, неспособность разделить брата ни с кем? Рэми тяжело переживала утрату, но в ее горе было что-то странное, отстраненное. Что-то в ее взгляде, в мимолетных обмолвках не давало мне покоя. И, хотя я не могу дать тебе гарантий, основываясь на моем опыте работы с ней, я считаю маловероятным, что Рэми не причастна к смерти твоего сына.

Вот так вот бесцветно, лапидарно, тщательно подбирая слова, доктор Крэнстон озвучила свое справедливое заключение.

– Значит… Рэми не просто любила брата, а одержимо владела им? И смерть Элая была не случайностью, а актом отчаяния, попыткой сохранить его только для себя?..

Еще недавно, не признавая всей правды, Риннон мечтала растерзать в клочья изверга, отнявшего жизнь у ее сына, вырвать его сердце и скормить стервятникам, чтобы убийца почувствовал хоть малую толику той боли, что разрывала ее душу. Но теперь… Что делать теперь ей, осознавшей, что ее дочь, ее любимая девочка и есть тот изверг? Как смотреть в глаза этому ребенку, в котором когда-то Риннон видела только невинность и доброту? Как совместить любовь матери с немыслимым ужасом, подозрением, грызущим ее сердце, и безотчетным желанием мести, казавшейся единственным лекарством от этого адского страдания?