Паром мерно покачивался, словно гигантская колыбель, убаюкивая пассажиров, уставших от долгого пути. Солнце, пробиваясь сквозь легкую дымку, окрашивало горизонт в нежные оттенки персикового и лавандового. Всадницы, облаченные в победные куртки с гербом «Греджерс», шумно праздновали в каюте Главной леди. На заставленном закусками столе возвышалась пирамида бокалов с яркими коктейлями – трофеи, добытые с недетской изобретательностью. Смех звенел, перекрывая шум волн за бортом. Танцы под громкую музыку из портативной колонки сменялись громкими возгласами и взаимными поздравлениями. Девчонки сбросили с себя маски серьезных спортсменок и превратились в обычных подростков, отмечающих свою победу. Подсвеченные огнями заката лица сияли гордостью и усталостью после напряженных соревнований. Вечер обещал быть долгим, а наутро девчонок ждали великолепный рассвет над гладью цвета небесной тверди и воспоминания, которые они пронесут через всю жизнь.

Бастиан тоже разрешил себе немного расслабиться и угоститься бокальчиком прохладного шампанского. Он как раз возвращался из ресторана в свою каюту, когда на пути ему встретились пьяненькие Дойч и Джордж. Те ненадолго покинули вечеринку, чтобы слегка протрезветь на свежем воздухе и вернуться с новыми силами в самый эпицентр веселья. Увидев тренера, всадницы испугались, быстренько развернулись и потопали обратно.

– Астрея, Эрика, подойдите ко мне, – сказал Бастиан, почуяв неладное. Те остановились подле тренера, потупив хмельной взгляд. – Девчонки, вы молодцы, конечно, но что-то вы чересчур веселые. Нет у вас там… э-э… дополнительных источников радости?

– Мистер Теджейро, ну что вы такое говорите? – промямлила Астрея. – Мы просто очень рады победе.

Бастиан скептически хмыкнул.

– Рады, говорите? Ну-ну.

– Мы надрали задницы всем, кто над нами насмехался! Кто теперь неудачник? А?! Кто? Мы еще вам покажем! – не выдержала Эрика. Она кричала, глядя на небо, а оттуда на нее смотрели ничего не понимающие, сонные чайки.

– Эрика, добрее надо быть, – сказал Бастиан.

– Надо… но не хочется.

– Ладно, не буду давить. Но помните, что профессионализм – это не только ваши подвиги на арене. Это и дисциплина, и ответственность за свое здоровье.

На этом тренер и ученицы расстались. Последние громко рассмеялись, когда им показалось, что Бастиан уже далеко отошел от них и потому ничего не услышит. Но тот все-таки услышал. Бастиан вздохнул. «Молодость берет свое», – подумал он.

* * *

Диана с большой неохотой присоединилась к своим сокомандницам. Она открыла дверь каюты, и перед тем как войти, внимательно изучила обстановку. Разумеется, она выискивала Кинг, и только убедившись, что та отсутствует, решилась наконец войти.

– Диана, негоже отделяться от коллектива, – шутливо отчитала ее Индия. – Мы уже все пьяные в дупель.

– Я догоню вас. И даже обгоню. Как и всегда, – подмигнула Брандт. Индия поняла намек, посмеялась почти естественно и пошла за новой порцией коктейля.

Все тусовались в одной дружной компании, и лишь Искра сидела отстраненно, как будто бы все, кто находился с ней в этой каюте, были ей незнакомы.

– Что пьешь? – спросила Диана.

– «Белую леди», – понуро ответила Искра.

– А я, пожалуй, начну с «Тома Коллинза». Ну что… выпьем за победу? Заслужили ведь.

– Я в своем поединке проиграла. Мне нечего праздновать.

– У каждого из нас бывают неудачные дни. Я, например, никогда не думала, что хоть раз стану побежденной. И все-таки стала… Увы, не раз. Миссис Барклай говорила, что истинная победа – это не пункт назначения, а сам процесс движения вперед, непрерывный поиск новых вершин и постоянное стремление к лучшему. Я бы добавила, что это еще и победа над собственной слабостью, над искушением сдаться, когда кажется, что все потеряно.

– …Значит, я все же победила. – Взгляд Искры несколько просветлел, налился жизнью.

– И я, – улыбнулась Диана.

– Мы даже не чокнемся? – удивилась Искра, увидев, что Диана поднесла бокал к губам.

– Мы уже давно все чокнулись…

Они одновременно выпили. Затем Диана задумчиво сказала:

– Знаешь, я всегда терпеть не могла двуличных людей. Мне претит любое вранье… Тем не менее я сама не лишена этого порока. Вру, когда мне это выгодно.

– А мне не нравится, что у меня длинные волосы в носу, – ответила Искра, посчитав, что Брандт решила просто поговорить с ней о разных недостатках.

Диана с трудом сдержала смех.

– Искра, я лишь хотела аккуратно подобраться к разговору о моей маме и Даниэле.

– О… А как их роман связан с тем, что ты – двуличная врунья?

Диана долгое время предвзято относилась к Героевой. Тяжело ей давалось изображать дружбу или хотя бы союзничество с ней. Но после истории с Дани и ее матерью она стала относиться к Искре с мучительным сожалением.

– Не могу передать, как мне было бы стыдно и больно признаться, потому что в это вовлечена моя мама. Ее действия были настолько разрушительными, что наша семья едва уцелела. Мы были в шаге от полного краха. А еще я скрывала это от тебя… потому что боялась твоей реакции. Это ошибка, Искра. Большая, ужасная ошибка.

Было заметно, что Искра нервничает, так как снова затронута неприятная ей правда. Тонкие пальцы ее поглаживали край бокала, взгляд метался по сторонам.

– Они точно прекратили это?

– Да, – уверенно ответила Диана.

– Мне сложно верить двуличной врунье.

– …Мама не хотела порывать с Даниэлем. Это был его выбор. Он влюбился в тебя и честно признался в этом моей маме. Хоть это и разбило ей сердце, но ее гордость не позволила ей бороться за то, что уже изжило себя.

– Странно. Мужчины любят опытных женщин. Твоя мама опытнее меня. Почему Дани предпочел меня?

– Опыт – это хорошо, но он не всегда гарантирует счастье. Ты уникальна, – ласково произнесла Диана. – И Дани, вероятно, увидел в тебе именно эту уникальность, то, что сделало тебя особенной для него. – Диана выдохнула с успокоением. Она чувствовала, что Искра больше не злится на нее и даже мало-помалу начинает доверять ей. Да уж, если бы год назад кто-то сказал Диане, что наступит момент, когда она будет страстно желать получить расположение Искры, то Брандт разразилась бы таким смехом, какого этот свет еще не слыхивал за все свое существование. – Ты же не бросишь Дани?

– Наверное, нет, – растерянно ответила Искра, а потом немного подумала и затрясла головой: – Нет… Точно нет! Надо уметь прощать людей, ведь носить в себе обиду – это как держать в руках горящий уголь, надеясь бросить его в другого. В итоге обжигаешься сам. Прощение – это акт милосердия по отношению к себе.

– Полностью согласна с тобой.

– Раз согласна, значит, ты должна последовать моему примеру.

– Кого же я должна простить?..

– Элеттру. Вы уже долго игнорируете друг друга. Я это заметила. Элеттра даже не пришла к нам праздновать, не желая раздражать тебя. Я не буду спрашивать, что именно у вас случилось. Это не мое дело. Но мне и без того понятно, что случилось что-то серьезное.

Диана разом выпила до дна свой коктейль и потянулась за другим.

– Может, это я виновата перед ней?

– Нет. Ты злишься, а она раскаивается. Это я тоже заметила. Значит, вина принадлежит Элеттре, и ты должна простить ей эту вину. Подруги должны прощать друг друга.

– Прощу… но позже, – злобно ответила Диана, лишь бы Искра отвязалась от нее с этой темой. Тот самый ее порок снова проявил себя.

* * *

Пока наши «Черные монстры» были на выездных соревнованиях, в Глэнстоуне произошло немало любопытных и важных событий. Расскажу обо всем по порядку.

В один из дней отсутствия всадниц, в парке Бэллфойер состоялась долгожданная встреча Калли и Рокси.

– Привет! – радостно сказала Калли, подойдя к лавочке, на которой сидела Уэллер.

– Думала, не узнаешь меня, пройдешь мимо. Так давно не виделись! Ты совсем забыла про своих «блэкстоновских» товарищей, – мягко упрекнула Рокси.

– Рокси, пожалуйста, не обижайся на меня. Всякий раз, когда я хотела встретиться с тобой, меня что-то отвлекало.

– Ох уж эти «греджеровские» страсти. Даже мы, простые смертные, оказались втянуты в них.

– О чем это ты?

– Да Арджи никак не мог успокоиться из-за Элеттры и… Нет, прости, это не мой секрет. Ненавижу хранить секреты! Но все мне упорно доверяют их!

– Нелегкая доля, – усмехнулась Калли. Но вскоре она стала серьезна, заметив нечто странное в Уэллер. Внутреннее волнение изводило ту. Взгляд ее был каким-то другим, нехарактерным для нее, тусклым, словно затянутый пеленой беспросветного тумана. – Рокси?..

– Кстати, о секретах, – робко сказала Рокси, обняв себя. – Недавно Тоуни рассказала мне кое-что… Ух, Калли, может, ты сама скажешь то, что я должна сказать?

– Ты себя слышишь? Откуда мне знать то, что ты хочешь сказать?

– А ты подумай. Вспомни… Может, Тоуни видела тебя где-то?

– Твоя сестра часто могла видеть меня где-то. Мы живем в одном городе, – насильно улыбаясь, ответила Калли.

В одну секунду Рокси из волнующейся, робкой стала грозной, решительно-враждебной по отношению к Калли.

– Вот ты когда-то хаяла Никки, говорила, что она ненадежная, вся завралась. А чем же ты отличаешься от нее? – все более и более раздражаясь, обратилась Рокси к Калли. – Тоуни рассказала мне, что ты обокрала дом Дилэйн! Никки все узнала и прикрыла тебя, как настоящая подруга. За это мать выгнала ее из дома. Давай, скажи, что это неправда!

Только сейчас память Калли услужливо подбросила ей обрывок воспоминания: Калли вместе с Савьером и Инеко покидает дом Никки с награбленным и замечает уставленных на них Клару и Тоуни. И вот, спустя столько времени, ее маска сорвана. Первым на нее накатило оцепенение. Холодный пот пробился сквозь кожу. Затем пришла волна стыда, за которой последовала злость, направленная на саму себя, перемешивающаяся с отчаянием от осознания невозможности исправить прошлое.

– Правда это или нет – неважно. Тебя это никаким боком не касается… – наконец ответила Калли. В глазах ее читался страх – страх перед осуждением, перед потерей уважения, перед одиночеством… Все оправдания, что роились в ее голове в тот момент, казались жалкими и бессмысленными.

– Тоуни так долго берегла этот секрет! – вспыхнула Рокси. – Она мучилась. Я видела, что ее тревожит что-то. В конце концов, она не выдержала и во всем призналась мне. А ты… Неужели ты не чувствуешь хоть малейшего укора совести?

– Нет, не чувствую. Я была честна с Никки. Она сама решила взять мою вину на себя. Я ее не заставляла! Если ты позвала меня только затем, чтобы высказать все это, то тогда я пойду. Я не обязана оправдываться перед тобой!

– Передо мной – нет. А вот перед Кармэл Дилэйн еще как обязана, – со злой улыбкой ответила Рокси.

Сердце Калли сжалось в ледяной комок. Кровь отлила от ее лица, оставив лишь болезненную бледность. Рокси тем временем продолжала:

– Я захотела навестить Никки, чтобы поддержать ее, отпустить старые обиды. Я отношусь к тому меньшинству, что верит в ее невиновность. Никки ничего не воровала и никого не убивала. Это мне теперь совершенно ясно. Она либо в очередной раз прикрыла кого-то, либо же ее кто-то так страшно подставил. Как сильно я ненавидела ее раньше, так же сильно я вновь полюбила Никки за ее самоотверженность и силу при каждом бездолье. Короче… в тюрьме, в день свиданий, я столкнулась с Кармэл. И теперь она все знает благодаря мне. Я не могу вытащить Никки из тюрьмы, но в моих силах хоть частично обелить ее.

Калли стояла, не шевелясь, глядя пустыми глазами в одну точку. Она хотела бы умереть в этот момент, потому что боялась жить дальше, зная, что ждет ее впереди. А впереди – пустота. Ни поддержки, ни понимания, только позор, отвержение, осознание содеянного и безграничное раскаяние, которое уже ничего не исправит.

– Калли, ты мне очень нравилась, – неожиданно тихо и миролюбиво произнесла Рокси. – Я надеялась, что наша дружба продлится долго, но твой мерзкий поступок стал камнем преткновения, который разбил ее вдребезги. Я до сих пор не могу понять, что двигало тобой в тот момент.

– И не поймешь! Потому что для этого надо оказаться в моей шкуре, прожить мой день, прочувствовать каждый удар моей судьбы! Ты видишь лишь верхушку айсберга, последствия моих решений, но не знаешь, какие бури бушевали внутри меня, прежде чем я пришла к этому. Тебе справедливости захотелось?! Так вот знай, твоя справедливость стала пулей, что убила меня. Я и так была на грани, а теперь…

Калли не смогла договорить, непролитые слезы душили ее. Она ушла. Рокси озадаченно смотрела ей вслед, мучаясь теперь из-за нового, внезапно родившегося чувства. Уэллер поняла, что она, очарованная своим благочестивым мотивом разоблачить лгунью, сама же сделала что-то плохое и непоправимое.

* * *

Мысль о том, что мать узнает правду, была невыносима. Калли молилась, чтобы это осталось ее тайной, ее грязным секретом, который она унесет с собой в могилу, лишь бы только не увидеть в глазах Мэйджи укор.

Калли пошла к Рокси сразу после того, как приехала из Мэфа. После этой встречи ей предстояло вернуться домой. И вот шла она теперь к себе, предварительно заглянув в магазин, и думала, говорила ли Кармэл с ее матерью, или нет? Если говорила, то как быть дальше? Как защититься? А если мать до сих пор ничего не знает, то, может, стоит самой ей все рассказать, чтобы будущий разговор с Кармэл не стал для нее неожиданностью? Ну а как такое сказать? Как… Жизнь Калли сузилась до размеров давящей клетки, в которой не было места ни надежде, ни спасению.

Мэйжда встретила ее спокойно, без каких-либо вопросов и обвиняющего взгляда. «Значит, Кармэл решила повременить», – поняла Калли. На долю секунды она расслабилась, но потом напомнила себе о втором варианте развития событий. Если мать пока ничего не знает, нужно самой во всем признаться. Снова к Калли вернулся страх и все его побочные явления.

Калли поставила сумки с продуктами на стол.

– Вот, тут все, что ты любишь. Клубничное молоко, пончики… – Собственный голос звучал чужим и предательским, выдавая дрожью скрытую панику.

– Где ты все это взяла? – спросила Мэйджа, равнодушно глядя на покупки.

– В магазине. Где же еще?..

– Ну, не знаю. Ты могла проникнуть в чей-то дом, обчистить чужой холодильник. Ведь воровать – это для тебя привычное дело.

Все… Калли испытала ощущение, подобное тому, которое возникло бы у раненого человека, если бы ему кто-то неожиданно, зверски содрал пластырь с его свежей раны. Лицо Калли исказилось, словно отражение в кривом зеркале. Румянец, еще недавно горевший на ее щеках, мгновенно угас, оставив пепельный оттенок. Но постепенно в Калли начало пробиваться другое чувство. Какое-то неизъяснимое, особенное удовлетворение. Правда вышла наружу без участия Калли, лишив ее мучительной необходимости самой произносить эти слова.

– Мама, тебе нельзя волноваться.

– Да, нельзя, но из-за тебя я буду. Из-за тебя я, скорее всего, не доживу до конца этого дня, потому что переварить такую новость тяжело. Просто невозможно! – надрывно прокричала Мэйджа. – Вот, значит, как ты заработала все эти деньги?! Труженица проклятая!

– Я пыталась заработать деньги честным путем. Но если бы я продолжила это делать, то тебя бы уже не было.

– Да я лучше умру, чем буду знать, что моя дочь пошла на такое! Мне же так плохо было, что я даже не думала о том, как ты раздобыла такую сумму. И ты, бессовестная, воспользовалась этим! Радуйся, что Кармэл, по старой дружбе, ограничилась лишь тем, что выдала тебя только мне. Она понимает, что будет со мной, если эта новость дойдет до полиции. Ей жаль меня. Все меня жалеют, но только не ты! Эти деньги… они для меня теперь как проклятие. Каждая таблетка, каждая капельница – напоминание о твоем унижении. Как ты смотрела людям в глаза? Что ты чувствовала, когда брала чужое? Неужели моя жизнь стоит такой цены?!

– Я боялась потерять тебя. Все мои действия, все то, за что ты меня осуждаешь, было продиктовано лишь одним: желанием видеть тебя живой и здоровой, – говорила Калли со стальной непоколебимостью. Она как-то резко преобразилась, от былого страха в ней и намека не осталось. Ей теперь хотелось живо отстаивать свою позицию, при этом она прекрасно понимала, что каждое ее резкое слово будет иметь далеко идущие последствия. – И пусть весь мир осудит меня, пусть клеймит воровкой – я готова принять любое наказание, лишь бы ты была рядом, мамочка. Ведь что значат все эти моральные принципы, все эти законы, когда речь идет о жизни самого дорогого человека?

– Калли… я благодарна тебе за все, за то тепло, которым ты щедро делишься. Но, к сожалению, есть вещи, которые причиняют мне боль. И хотя я понимаю, что ты поступила из лучших побуждений, прошу тебя, больше не делай этого. Это не приносит облегчения, а лишь добавляет страдания. Мы сможем все преодолеть и двигаться дальше, но только если ты прислушаешься к моей просьбе, – слова матери вырывались сбивчиво, слезы застилали ей глаза.

– Я знаю, что поступила неправильно. Но, мама, пойми, я была в отчаянии. Я не видела другого выхода. И если бы мне пришлось повторить это снова, я бы сделала это, не задумываясь. Потому что ты – моя жизнь, мой свет, моя единственная опора… Может быть, когда-нибудь я смогу искупить свою вину. Может быть, я смогу сделать что-то по-настоящему хорошее, чтобы хоть немного уравновесить чашу весов. Но пока я просто буду рядом, буду любить тебя и заботиться о тебе до последнего вздоха.

Вдруг с Калли произошло то, что ее обычно настигало в самые тревожные, тяжелые периоды жизни. Воздух, казавшийся таким доступным мгновение назад, превратился в драгоценный эликсир, за который ей пришлось отчаянно бороться. В ушах звенело, зрение моментально ухудшилось, превратив мир вокруг в размытый, дрожащий туннель. Еще немного – и тьма поглотит ее сознание.

– Калли! – испугалась Мэйджа. – Дитё мое… Ну что ты? Успокойся, сядь…

Мать усадила Калли на стул, кинулась к графину с водой, стала судорожно наливать воду в стакан, большую часть пролила на пол. Едва не поскользнулась, наступив на лужу. Дрожащими руками поднесла стакан дочери.

– Я в порядке, – с натугой произнесла Калли.

Мэйджа с грустным удивлением воззрилась на дочь.

– Что я с тобой сделала?.. – прошептала она. – За что тебе такая мать?

Первоначально Мэйджа очень злилась на Калли. И злилась она прежде всего за то, что дочь поставила ее в ужасное, постыдное положение. Может быть, не до такой степени она была бы зла, если бы Калли решила обворовать кого-то другого, незнакомого ее семье (Мэйджа не знала тогда и никогда не узнает, что жертвами Калли и ее приятелей-грабителей стали не только Дилэйн. Ведь якобы виновных в остальном уже давно осудили – это были люди Тумана). Но Калли выбрала именно дом Дилэйн, дом одной из лучших подруг ее матери. Это хорошо, что Кармэл так легко отнеслась к разоблачению Калли, но а что было бы, если бы она рассказала об этом полиции и всей бэллфойерской элите? Даже рак не так страшен был Мэйдже, как позор, который разрушил бы ее жизнь.

Но теперь, глядя на то, что творится с Калли, и вспомнив, как та уже не раз попадала в такое состояние, Мэйджа мигом забыла про свою злость, страх позора. Сердце матери обливалось кровью от осознания печальной истины: именно она является виновницей всего, во что вляпалась ее дочь, и того жуткого состояния, в котором та сейчас пребывает. А состояние это вызвано чрезмерными душевными переживаниями, телесным истощением. Мэйджа собственными руками, точнее, своей болезнью толкнула Калли на этот скользкий путь, который запятнал ее чистую душу. Из-за нее ее девочка так рано повзрослела. Зрелость ее оплачена красками юности, что болезнь матери безжалостно вымыла. Мэйджа бережно обняла Калли. Боль, вина и невероятная любовь переплелись в этом объятии.

* * *

Но и на этом потрясения в семействе Лаффэрти не закончились.

Спенсер, с таинственным видом, вывел сына, дочь и жену из дома и попросил каждого надеть черную повязку для глаз. Дети защебетали от восторга, предвкушая что-то необыкновенное. Мэйджа с доверием выполнила приказ мужа, гадая, какой же сюрприз он для них приготовил. Вся семья, с завязанными глазами, шла вереницей за отцом, ведомая его голосом и крепкой рукой.

– Не подглядывайте. Не подглядывайте! – все твердил Спенсер.

– Папа, мы еще долго будем пугать прохожих, находясь в образе несчастных кротов? – подшутил Бенни.

– Все, уже пришли. Вы готовы? – В ответ раздался радостный хор голосов. – Тогда снимайте повязки.

Калли в очередной раз чуть не лишилась чувств, увидев то место, возле которого она оказалась с семьей. Лаффэрти стояли напротив «Машеньки»!

– Зачем ты привел нас сюда? – недоуменно спросила Калли.

– Очевидно, чтобы пообедать тут, – ответил Бенни, смеясь. – Сегодня на обед у нас свеженькая сальмонелла!

– Дорогой, ну правда, что мы забыли у этой забегаловки? – удивилась Мэйджа.

Спенсер нисколько не смутился растерянностью жены и детей.

– Дело в том, дорогие мои, что сегодня я стал владельцем этой самой забегаловки. Мэйджа, помнишь, я говорил тебе про Чендлера? Мы с ним вместе работали в «Кэнди Грэдди». Отличный парень. Очень скоро мы стали с ним не просто коллегами, а друзьями. Друзьями, которых объединяет общая мечта – вкусно кормить людей и при этом работать на себя. Чендлер случайно нашел это кафе. Его продавали за бесценок, с ним связана какая-то дикая история о его бывшем владельце (поговаривают, криминалом увлекался, за что и жизнью поплатился). Но кого это теперь волнует? На место получше этого средств нам с Чендлером все равно не хватило бы. Так вот, мы сложили те гроши, которые накопили за время работы, и приобрели то, что исполнит нашу мечту… – воодушевленно сказал Спенсер, указывая на «Машеньку». – Мы тут все переделаем, сотворим максимально красивое и комфортное место, которое в будущем станет большим конкурентом для «Кэнди Грэдди» и ему подобным. Спенсер Лаффэрти вернулся, черт возьми!

Излишне говорить, как сильно обрадовалась вся семья, узнав эту новость. Невозможно было сомневаться в том, что амбициозный замысел Спенсера реализуется. Глаза его сияли неистовым светом, легкая улыбка играла на губах, выказывая волнение и предвкушение успеха.

– Папа, это так круто! Поздравляю! – воскликнул Бенни и кинулся обнимать счастливого отца. Тот стал гораздо счастливее, убедившись, что родные поддерживают его.

– Это я вас поздравляю. С сегодняшнего дня ваша жизнь будет становиться все лучше и лучше!

– Спенсер… у меня нет слов! Я всегда верила в тебя! Я знала, что ты справишься со своей хандрой и снова станешь великим! – восхищенно пролепетала Мэйджа.

– Вы – мое вдохновение, и ради вас я готов на великие дела. Я всецело посвящу себя обеспечению вашего счастья и благополучия! Калли, а для тебя у меня особая задача. – Спенсер вытащил из кармана своих брюк ножницы. – Бенни, передай сестре. – Бенни передал ножницы ошеломленной Калли, а глава семейства, тем временем, достал из того же кармана огрызок красной ленты, растянул его руками и скомандовал дочери: – Режь.

– …Почему я?

– Потому что все это свершилось только благодаря тебе.

– Это неверно, – смутилась Калли, отводя взгляд.

– Калли, все это несчастливое время ты обеспечивала нашу семью. И как хорошо, что однажды ты не выдержала и заставила меня пойти работать поваром в «Кэнди Грэдди»! Только там я понял, как сильно я люблю готовить и как здорово у меня получается это делать. Если бы не ты, я так и не нашел бы свое призвание. – Спенсер вот-вот мог расплакаться от умиления и благодарности у всех на виду, но пока что ему хватило сил, чтобы перебороть эмоции.

– Папа прав, – подключился Бенни, обычно сдержанный в проявлениях чувств. – Нам очень повезло, что у нас есть ты.

– Ты – наша гордость, – с любовью сказала Мэйджа.

А вот Калли, в отличие от отца, не смогла остаться стойкой. Она улыбалась, и в то же время слезы оставляли соленые дорожки на ее щеках. Это были не слезы отчаяния или злости, знакомые ей до боли. Нет, это были теперь другие слезы. Они стали теплыми, очищающими. Все презрение к себе начало медленно отступать, уступая место нежному, слегка ощутимому чувству – чувству собственного достоинства.

Калли перерезала ленту с такой осторожностью и светлой радостью, как будто ей доверили перерезать пуповину новорожденному. Мама, папа и брат стали обнимать ее. Кажется, тут плакали уже все…

Затем Спенсер пригласил детей и жену оценить убранство «Машеньки». Внутри было грязно, дурно пахло перегаром и невыветренным сигаретным дымом. Но на это ни Мэйджа, ни Бенни, ни уже тем более Калли, для которой вся эта обстановка была родной, не обратили внимания. Всех захватило счастливое вдохновение, каждому было интересно стать творцом, что благоустроит это обезлюдевшее, обветшалое местечко.

– Положись на мой вкус… – то и дело говорила Мэйджа мужу, предлагая свои идеи для улучшения интерьера.

И Бенни без устали делился своими мыслями:

– А еще будет классно, если мы сделаем здесь…

«Жизнь, ты точно умеешь удивлять», – подумала Калли, прогуливаясь по знакомой территории.

Здесь, за этим вечно шатающимся столиком она когда-то сидела и обсуждала детали будущей аферы с Савьером, Туманом и Гезой, окруженная их грубой, опасной аурой. В нескольких шагах – дверь в подвальчик, стены которого до скончания века будут помнить крики и предсмертные вопли всех, кого держали и наказывали там по велению главаря. Калли дошла до беспризорного бильярдного стола… Он стоял во мраке, в пыли, паутине и в тоске, так Калли показалось, как будто он тосковал по своему погибшему кровожадному владельцу, что ежедневно елозил кием по его сукну. Калли похлопала стол, как обычно с жалостью хлопают по плечу старого, чахнущего товарища.

Это просто какая-то злая, издевательская ирония – вернуться сюда снова. Словно кто-то сверху решил напомнить Калли о том, что она так старательно пыталась забыть. Знал бы Спенсер, такой довольный и возгордившийся, что в этом месте, на которое он теперь возлагает большие надежды, его дочурка, променявшая свое честное имя на гнилое прозвище Коса, пропадала каждые выходные, творя со своей бандой гадкие вещи. Банды, конечно, давно уже нет. Кто-то покоится в сырой земле, кто-то отбывает срок, медленно угасая в тюремных стенах, кто-то сбежал далеко и надолго после смерти Тумана. Вот так рассыпалось трухой все то, что казалось непобедимым и бессмертным. Судьба безжалостна ко всем, и больше всего к тем, кто когда-то бросил ей вызов.

Калли внезапно для себя озарилась мыслью: раньше это место было таким чудовищным, потому что его владелец был чудовищным, а теперь им владеет добрый, благородный человек, значит, и оно имеет все шансы стать таким же. Человек красит место. Калли представила, как солнечные лучи теплыми, золотистыми лапками проникают в самые темные углы «Машеньки»; как цветы распускаются в изумительных горшочках на чистеньких подоконниках; как будет аппетитно пахнуть здесь пряными вкусностями; как вместо непристойной брани и пьяного хохота эти стены наконец услышат милые шутки гостей, возвышенные беседы. Добро победит зло. Даже самое мрачное место на земле может преобразиться, если в нем поселится свет. Это была лишь фантазия, но в ней таилась сладкая отрада.

Все изменится. Все худшее позади.