Тюремные будни Никки текли своим чередом. Ей даже посчастливилось свести знакомство с местной звездой, пятнадцатилетней Дельтой Джоли, начавшей свое путешествие по тюрьмам аж в десять лет. Дельта была очень властной и опасной. Слово поперек скажешь – шею свернет. Все уважали и боялись ее, ходили перед ней на цыпочках. Только Никки каким-то образом стала ее фавориткой. Ей дозволялось то, что для простых смертных было под запретом – сидеть с Дельтой за одним столиком в столовой, развлекать ее шуточками и слушать истории из ее насыщенной криминальной биографии. Иногда и Никки рассказывала кое-что о себе. Она любила вспоминать «Греджерс», своих подруг и разные передряги, в которых они побывали. Дельта с удовольствием слушала ее. Как-то раз Никки взбрело поведать о Рэми и Элае, о том, как эта парочка разрушила ее жизнь до основания. То ли ей хотелось впечатлить новую знакомую, то ли это лишь издержки ее души нараспашку. Ее душераздирающий рассказ зацепил Дельту. Нет, не просто зацепил, а довел до бешенства:

– Ты – терпила голимая! Больше за один стол со мной не сядешь, усекла?!

– Дельта, по-твоему, игра стоит свеч? Только-только все утряслось. Я понемногу стала забывать, да и обо мне перестали болтать. К чему все это опять ворошить?

– Ты сказала, что попала сюда не просто так. Это типа твое чистилище?

– Ну?

– Вот и курва эта должна пройти свое чистилище! Если бы она попалась мне, то вороны давно б уже клевали ее мертвую плоть! Никки, неволя да недоля свела нас. Ты мне почти как сестра. И мне невыносимо знать, что обидчик моей сестры живет себе преспокойно без стыда и сожаления! Ты обязана постоять за себя! Иначе я тебя грохну.

Последний довод сломил упорство Никки. Она вспомнила о диктофонной записи, что сделала Искра. На ней было отчетливо слышно признание брата и сестры Арлиц в том, что они сотворили с Никки и Циннией Каран. Эта запись давно являлась предметом для неустанных размышлений Никки. Воспользоваться ею или стереть навсегда из памяти? Можно, например, подключить к этому делу журналистов, а уж эти пираньи, охочие до такой грязи, сделают из нее настоящую сенсацию. Но как быть с очередной волной излишнего внимания, что непременно ударит в Никки после такой новости? Никки вполне свыклась с нынешними условиями своего существования, она так устала от нездоровой шумихи вокруг ее имени. Что было, то прошло, черт возьми! В конце концов, месть может принести лишь временное облегчение. Вместо этого Никки стоит сосредоточиться на восстановлении своей жизни и самооценки. Желание отомстить должно уступить место решимости не позволить прошлым обидам определять ее будущее.

И в то же время на нее мучительно давила обида на себя за то, что она так просто опустила руки. Потому Никки быстро пересмотрела свою позицию, что совершенно естественно для ее переменчивого характера. Ну и Дельта, конечно же, подлила маслица. Матерую преступницу снедала ярость. Больше всего ее злило именно поведение бесхребетной, всепрощающей Никки. Нахожу нужным заметить, что угроза Дельты не была пустым звуком. Неодолимое отвращение ко всему несправедливому, жалкому и лживому могло спровоцировать ее на страшное деяние. К тому же эта девчонка не любила, когда ей не подчиняются, и уже только за это она позволила бы себе расправиться с Никки.

Итак, решено: дело получит огласку. Никки направилась к надсмотрщице.

– Гвиневр, роднуся, позови старшего. Мне нужно договориться с ним о свидании.

– Свидания запрещены на месяц. У нас карантин.

– Что еще за карантин? – удивилась Никки.

– Какой-то опасный вирус гуляет. В целях профилактики начальник тюрьмы запретил посещение заключенных. Берегут вас, шмар этаких.

– А позвонить? Позвонить-то можно?

– Тебе нельзя.

– Это, конечно, шутка?..

– Ты исчерпала весь лимит. Позвонишь в следующем месяце.

– Э! Отрыжка в штанишках, слушай сюда! – крикнула Никки охраннику, что стоял по другую сторону двери-решетки.

– А я тут что, для красоты стою?! – вышла из себя Гвиневр.

– Вы? – Никки оглядела надсмотрщицу насмешливым взглядом. – Ну точно не для красоты! – Затем она вновь обратилась к охраннику. – Позови старшего. У меня срочное дело!

– Дилэйн! Если ты сейчас же не вернешься на место, то загремишь в карцер! – грозно предупредила Гвиневр.

Стоило, наконец, признать, что попытка не увенчалась успехом. Никки, разочарованная, вернулась к Дельте.

– Гвиневр-свиневр обломала все мои планы!

Несколько минут Дельта что-то «перетирала» в своем умишке, и вдруг ее озарила идея:

– Тебе надо к Кэди, медбрату. У нас с ним были шуры-муры одно время. Короче, скажешь ему, что от меня, и он тебе без вопросов поможет.

– А как же я попаду в лазарет? Туда отбор строгий, и, как назло, у меня ничего не болит…

– Это поправимо, – усмехнулась Дельта.

Никки моргнуть не успела, как к ней подлетела Джоли и пнула ее ногой в живот. Никки сложилась пополам от боли. Дельте, однако, показалось, что одного пинка недостаточно для того, чтобы подругу госпитализировали, посему она добавила еще несколько смачных ударов по лицу.

– Ну, спасибо, сестренка, – сказала еле живая Никки.

– С тебя причитается! – ответила довольная собой Дельта.

Оказавшись в лазарете, Никки поняла, что ей несказанно повезло. Она попала в смену Кэди.

– Ух, высокий какой! А почему у тебя на голове нет красного огонька, чтоб самолеты не врезались?

Парень мгновенно поддался обаянию Никки, улыбнулся ее шутке.

– Солнце, мне твоя помощь нужна. Немедицинского характера. Дельта передает тебе привет.

– Дельта? – Кэди запунцовел от смущения. – Что хочешь?

– Звонок. Один звонок. Кэди, я в долгу не останусь.

Медбрату явно не по душе была ее просьба. Он уже не раз попадался на том, что позволял своим пациентам пользоваться личным телефоном. Еще один промах – и его погонят с рабочего места. Но перед Никки было слишком трудно устоять. Эта девчонка и Сатану уговорит стать своим помощником.

– Минута! – Кэди протянул Никки телефон.

* * *

Последний учебный год для леди «Греджерс» богат на разнообразные события. Самым громким и запоминающимся из них был Королевский бал. О, это великое празднество! Каждый год, в первую субботу марта, ученицы престижных школ прибывают в столицу, чтобы стать избранными гостьями исторического, первоклассного мероприятия (покровителями которого являлись потомки одной известнейшей герцогини) в роскошном Белом дворце на центральной улице. Компанию им составят выпускники королевской военной академии.

В самом начале, перед высоченной дубовой дверью главной залы, где будут танцы до утренней зари, выстроились две колонны. В одной девушки, в другой юноши. Без томного вздоха восхищения нельзя было глядеть на эту красоту. Девушки все в беленьких бальных платьицах, туфельках. Одна краше другой. Парни в парадных мундирах, гордые, плечистые, осанистые. Глаз не оторвать! Все чинно стояли, ждали, переглядывались, обменивались застенчивыми улыбками.

Вдруг в благоговейной, ошеломляющей тишине, изредка прерываемой робкими перешептываниями, величественно проскрипела дверь. Она была словно одушевленной, почти что хозяйкой этого сказочного места, и распахнулась только по своему желанию, звучно пригласив своих посетителей. («Первый крик твоего ребенка и скрип той двери – вот что точно удержится в твоей памяти на всю жизнь», – сказала Аннемари дочери, после того как та вернулась с бала и поделилась своими впечатлениями.) За этой дверью была будто другая, какая-то особенная жизнь, в которой были ответы на все вопросы прошлой, незрелой жизни. Все присутствующие почувствовали одно и то же приятное сердечное движение в груди, предчувствие, как будто сейчас случится что-то невероятное.

Оркестр заиграл вальс! Все одновременно вздохнули. Пахнуло прохладой, маслом каким-то душистым и еще чем-то таким тонким, неясным, характерным только для нежилых помещений.

Двинулся в путь пестрый ручеек.

Вспыхнувшими от счастья глазами ребята рассматривали пышное убранство залы, где время словно остановилось, сохранив в себе величие и очарование ушедших эпох. Всех более всего поразила стариннейшая люстра, спускающаяся с расписного потолка огромным хрустальным коконом и разбрызгивающая радужный блеск на мраморные, отливающие желтоватостью слоновой кости стены, и позолоченные колонны, подпирающие высокий свод залы. Все это великолепие отражалось, как в неподвижной водной глади, в глянцевито натертом паркете. По периметру залы стояли элегантные диваны и стулья, обитые роскошными тканями, которые приглашали гостей отдохнуть и пообщаться после танцев. Вдоль стен висели большие зеркала в резных рамах, отражающие свет и создающие иллюзию безграничного пространства.

Все отрепетировано встали в круг, разделились на пары и пустились вальсировать.

Приятно было наблюдать за «греджеровскими» принцессами, за этими обворожительными голубками, без устали обменивающимися любезностями друг с другом между танцами. «Точно ли речь идет о змейках „Греджерс“?» – удивитесь вы. И я отвечу: «Да!», хотя, не буду криводушничать, сама удивлена не меньше вашего. Для каждой этот вечер был чрезвычайно важен, каждая мечтала положительно отличиться перед августейшими особами и запомниться своему симпатичному кавалеру, а еще каждая преследовала благую цель – вновь вознести, прославить свою школу, восстановить ее лидерство. Для этого нужно было всех пленить своей дисциплинированностью, аккуратностью, вежливостью, воздушностью. Девушки решили оставить за порогом залы все внутренние интриги, огорчения, недопонимания. Скандал в «ВэстКонтерлэй» для всех стал жутким примером (его, кстати, до сих пор обсуждали в светских школьных кругах). Больше они не уронят себя в глазах публики.

Так что добро пожаловать на парад лицемерия! Примите к сведению правила его: чем шире улыбка, тем больше ненависть к тому, кому эта улыбка адресована; чем больше лестных слов, тем глубже ложь; чем чаще и крепче объятия, тем сильнее желание придушить.

* * *

– Какая ты милая, – обратилась Диана к Калли. До этого она с восторженным умилением наблюдала, как подруга танцует кадриль. Калли была неотразима в своем уточненном, перламутрово-белом платье, по стилю напоминавшем остромодный шедевр эдвардианской эпохи. А как Калли двигалась!.. В каждом ее движении проступало что-то мягкое, неземное. В те мгновения ею нельзя было не залюбоваться.

– Спасибо, – улыбнулась Калли.

– Твои дружки не узнали бы тебя, – не преминула подразнить Диана.

Диана заметила, как из счастливого, кроткого лицо Калли стало ужасно серьезным.

– Забудь о них…

– Никак разругались? – с пренаивным видом спросила Диана, как будто ничего не зная. Долго они избегали эту тему, и почему-то именно сейчас Диана решила расставить все точки над i.

– Они просто исчезли. Видимо, запороли какое-то дело, из-за чего решили скрыться. Меня никогда не посвящали в подробности, если тебя это интересует.

– …Савьер тоже исчез?

Вот уж где разыгралась сцена потрясающего притворства. Диана и Калли могли бы стать идеальным примером для подражания тем, кто жаждет научиться бессердечно забрасывать ложью близкого человека, глядя ему прямо в глаза.

– Да. Куда же он без них? – ответила Калли, умышленно желая показать, что она не боится разговора о нем.

Диана плотно сжала губы и часто заморгала, стараясь подавить просившиеся слезы.

– И что ты чувствуешь? Не могло же это событие нисколько не затронуть тебя?

– Я чувствую облегчение. С ними я буквально сидела на пороховой бочке. И сейчас я услышу твою любимейшую и мою ненавистную фразу: «А я же говорила!»

– Я не настолько предсказуемая, – ухмыльнулась Диана. – Калли, я очень рада, что ты наконец-то вернулась к нам.

– Ты была права во всем, – вместо извинений сказала Калли. И если честно, эти слова были лучше самых громких извинений. Диана была готова слушать их вечно. – Я хотела перекрыть тревогу о маме, забыться… Я стремилась к легкости, а в итоге приобрела тяжелейший опыт.

– Не ты одна, – прошептала Диана, отвернувшись. До недавних пор она и вообразить себе не могла, что они с Калли так сильно похожи.

Поняв, что у Дианы это нечаянно вырвалось, о чем теперь та наверняка жалеет, Калли решила сделать вид, что не расслышала ее.

Мэйджа как-то раз призналась дочери, что она и ее школьные подруги смогли только через много лет открыть друг другу все свои грязные тайны, из-за которых они бы страшно рассорились. За давностью лет ранящая острота этих тайн заметно притупилась, процедура их принятия была уже безболезненна. Быть может, Калли и Диана когда-нибудь поймут, что им нужно повиниться друг перед другом, когда больше не будет так страшно, стыдно и больно? Я буду надеяться на это. Ну а пока им нужно сделать все, чтобы сохранить дружбу. Значит, ложь и молчание станут их верными спутниками на долгие-долгие годы.

* * *

Нередко с Дианой случались приступы паники. В глазах ее темнело, голова кружилась, и еще ей казалось, что в груди так мало места для воздуха, словно легкие ее сжались до величины спичечного коробка.

Такой же приступ застал ее врасплох на балу. Как только появились его предвестники – шум в ушах, волны жара и холода – Диана опрометью побежала в дамскую комнату. Внутри никого не оказалось, но даже если кто-то и был бы, то она в таком состоянии и не заметила бы никого. Диана открыла кран и несколько минут подержала ладони под ледяной водой. Понемногу она стала приходить в себя и затем вспомнила о лекарстве, что порекомендовал ей принимать врач в подобных случаях. Лекарство это лежало в ее сумочке. Только Диана достала и открыла баночку, как в комнату кто-то вошел. Баночка выскользнула из мокрых, дрожащих рук Дианы, и все таблетки высыпались на пол.

– Диана, я напугала тебя?! – сказала Алесса. Да, к несчастью для Дианы, вошла именно она. – Ох, до чего неловко!

Алесса подошла к Диане, подняла одну таблетку и стала рассматривать ее с таким печальным видом, точно в ее руках была вовсе не таблетка, а какое-то маленькое существо, что трагически скончалось на ее глазах.

– Успокойтесь, мисс Торн, – выговорила Диана, делая над собой усилие. – Всему виной не вы, а моя неуклюжесть.

– Успокоительное? – вдруг спросила Алесса, изучив досконально пилюлю. – Хорошая вещь. Я тоже когда-то увлекалась этим.

– В моем случае это не увлечение, а лечение.

– Так сильно переживаешь за Джераба? – загадочно улыбнулась Торн.

– Нет, – еще сильнее заволновалась Диана и стала нелепо оправдываться: – То есть… При чем здесь мистер Эверетт? Как будто мне больше не из-за чего переживать! У меня впереди важные соревнования, экзамены…

Алесса, все так же улыбаясь, сделала шаг назад. А потом она, пристально, с некоторым удивлением посмотрела на Диану, словно только сейчас смогла понять, кто перед ней стоит.

– Когда я была в твоем возрасте, то и помыслить не могла, что способна ревновать. Что это гнусное чувство будет полностью руководить мной. Хотелось, конечно же, наоборот: чтобы ревновали меня. Я ни дня в себе не сомневалась. Я любила себя.

– А сейчас, стало быть, не любите?

– Сейчас?.. Нет. Не люблю. Потому что есть ты. Трудно любить себя, зная, что есть кто-то лучше. Возможно, когда-нибудь ты столкнешься с тем, что я испытываю сейчас. Не в службу, а в дружбу скажу тебе: не держи то, что не твое. Еще никому не удавалось выгрести счастье из болота ревности, злости… невзаимности. Велика вероятность, что ты увязнешь в этом самом болоте и будешь обречена на медленную погибель.

Диане казалось, что Алесса в бреду, она была как-то странно возбуждена, грудь ее высоко и нервно вздымалась, в глазах бегало что-то беспокойное и больное.

– Мисс Торн, я решительно не понимаю вас, – осторожно сказала Диана.

– Диана, на некоторое время выбрось из головы мысль о том, что я твоя учительница. Прежде всего мы с тобой подруги по несчастью. Мы обе проиграли. Мы равны… Дуры мы! За что боролись? Из-за кого страдали? Ты знаешь, я ведь одно время думала, что смирилась с тобой. Я была готова любить его, зная, что он любит тебя. Главное, чтобы он был подле меня, и меня бы тогда все устраивало. Я бы терпела… Я очень терпелива, когда хочу. Я полюбила быть униженной. Порой мне доставляло удовольствие знать, что он виноват передо мною, мне нравилась вот эта любовь с мучением. Была в ней какая-то прелесть. Но… что-то вдруг расхолодило меня. Если раньше я была счастлива, даже страдая по нему, то теперь мне счастье приносят только ЕГО страдания. Вот теперь я очень счастлива. Лежит он сейчас беспомощный и одинокий! Как хорошо! Леда опекает его, но я уверена, что это временно. Ей надоест. Я думала, у меня крыша поедет, когда узнала, что он еще и с Ледой развлекается. У меня не остыл след от одной пощечины, так он тут же нанес мне другую!

Алесса совсем потеряла власть над собой, глаза ее тонули в слезах. Удивительно, но чем хуже становилось ей, тем легче себя чувствовала Брандт. Диана приблизилась к Алессе и с нежностью, которой она в себе не ожидала, погладила ее по спине. «Вовремя я остановилась, – думала Диана. – В дальнейшем я бы ничем не отличалась от нее».

– Это только начало! – снова заговорила Алесса, обрадовавшись тому, что Диана разделяет ее чувства. И бодрым тоном, словно теперь она принялась успокаивать бывшую соперницу, прибавила: – Вот увидишь, Джераб за все заплатит!

* * *

Все остальные танцы Калли пропустила. В один миг ей приелось все это помпезное веселье, ей захотелось сбежать. Вот только куда? Есть ли такое место, где она смогла бы обрести спокойствие, где ей не нужно было бы притворяться? И тут Калли вернулась мысленно в то время, когда она еще не была знакома с Савьером… Когда в ее жизни красовался тот, кого с чистым сердцем она называла единственным. Золотое было время, пусть и со своими сложностями. Но все те сложности были преодолимы, потому что рядом был Руди Фокс. С его поддержкой, с его любовью Калли могла ничего не бояться. «Хочу спокойствия. Хочу быть любимой! Хочу быть с ним…» Руди и до этого пользовался ее уважением и почетом, а теперь она, окончательно заблудшая, погрязшая в грехах, еще сильнее зауважала его. Уважение это больше походило на преклонение, еще немного – и Калли возвела бы Руди в ранг святых.

Как ненавидела и презирала она себя за все страдания, что причинила ему. За мимолетным увлечением, иллюзией новизны Калли не увидела истинной ценности. Любит ли она его? Больше, чем когда-либо. И это осознание делало ее боль еще острее.

Желание увидеть Руди сию же минуту было велико. Оно ощущалось как зверский голод, оно подчинило себе Калли. «Я должна все исправить!» – с этой мыслью Калли, ни с кем не попрощавшись, покинула дворец.

Такси, вокзал, очереди, электричка… Все пролетело незаметно. Насилу отбиваясь от роя сомнений, с особой страстью всматриваясь в испуганные лица прохожих (издали, в темноте, в нарядном платье своем она всем казалась сверкающим призраком), Калли бежала по ночному Глэнстоуну. Каждый уголок города хранил воспоминания о них – о том смехе, что раздавался в их вечерние прогулки, о том волнующем взгляде, полном любви и искренней, ненавязчивой заботы, каким смотрел на нее Руди, пока они болтали о чем-то, сидя в «КэндиГрэдди». «Он же простит меня? Поверит мне? А что, если нет?! Я предала его доверие, и, пожалуй, это самое тяжелое, что я когда-либо сделала. Простой миг слабости, который обернулся настоящей катастрофой… Разумно ли я сейчас поступаю? Да будь что будет, а я его увижу!»

Дома она Руди не застала. От его родителей, жутко обрадовавшихся ей и расцеловавших ее, как родную, Калли узнала, что он в мастерской. Калли помчалась туда.

Только находясь уже у дверей мастерской, она почувствовала, как сильно вымотала ее дорога. Черпая бодрость лишь в предвкушении удовольствия, что придет к ней, когда она услышит его голос, прикоснется к нему, Калли вошла.

– Мы сегодня больше никого не принимаем, – сказал Руди, стоя к ней спиной. Он вместе с Харпером Дилом, бывшим соседом Калли, возился с мотором старой рыбацкой лодки. Заметив, что напарник его вот уже с минуту неотрывно смотрит на непрошеного посетителя, Руди стало любопытно, кто же к ним пришел. Он повернулся лицом к Калли.

– Здравствуй, Принцесса, – сказал он так спокойно, как будто и не было той огромной, жестокой разлуки.

Калли хотела ответить ему, но слова застряли у нее в горле.

– …Привет, – как это ни мучительно было, но ей все же пришлось подать голос.

– Обнимать не буду. Грязный весь, пятно оставлю.

Нет, Руди не просто спокоен, а равнодушен. Именно равнодушен. Калли отшатнулась, как от удара. «Он потрясен и не вполне понимает, что я вернулась», – мигом утешила себя она.

– Я и без того запятнана до неузнаваемости! – с лихорадочным восторгом воскликнула Калли, после чего подбежала к Руди, обвила его шею руками, всем телом прижалась к нему. Платье прилипло к его потной коже, запах моторного масла тут же проник в нежную ткань.

Руди не обнял ее в ответ, но Калли была так счастлива быть близко к нему и снова ощутить его тепло, что даже не заметила этого.

– Харпер, ничего не будет, если я пропаду минут на пять? – спросил Фокс.

– Чеши давай, Роме́о, – усмехнулся Дил.

* * *

Они вышли на улицу. Какое-то время молчали, всё ждали, что кто-то из них отыщет в себе хоть каплю храбрости, чтобы первым начать разговор. Калли все же пришлось взять инициативу на себя. Она спросила, как он поживает, как идут дела с Фрай. Он ответил, что ничего существенного в его жизни не происходит, на Сафиру больше не работает. Руди поинтересовался, почему она в платье. Калли рассказала про бал. Снова замолкли. Они словно стеснялись, вели себя так, будто остались наедине с незнакомцем.

– …Мама сказала, что я совершила большую ошибку, выбрав не тебя. Жаль, что я тогда не отнеслась серьезно к ее словам. Сейчас все было бы иначе. Так паршиво на душе, хоть вой. Как жжет меня вина… Но знаешь, что меня спасает? Воспоминания о тебе. О нас. Они наполняют теплом всё внутри меня. – Все холоднее и равнодушнее глядели его глаза, пока она говорила. Из-за этого нервы Калли были напряжены до последней крайности. – Руди, ну почему же ты не остановил меня тогда?

– Я бы не смог, – ответил Руди, пожимая плечами.

– Значит, ты не любил меня? Или был слишком горд?

– Вот чем меня природа обделила, так это гордостью. – Он мрачно улыбнулся. – Я желал и до сих пор желаю только одного – чтобы ты была счастлива. Я сделал все, что в моих силах, чтобы воплотить это, но у меня не получилось. А у Савьера получилось. Ради твоего счастья я не стал препятствовать вам. Любовь это или нет – не знаю. Не мне судить, наверное. У меня всегда сердце кровью обливается, когда вижу собаку на привязи. Как мучается эта бедняга, скулит, рвется на волю, тугой ошейник даже вздохнуть ей полноценно не позволяет… Ты хотела так же?

– Накричи на меня или ударь… – неожиданно попросила Калли.

– Зачем мне это делать?

– Это поможет хоть немного ослабить твою обиду.

– Много ты понимаешь, Принцесса. Я на тебя не обижаюсь.

– Совсем?

– Совсем. Ты только ответь мне: оно того стоило?

– Да… – прошептала Калли, сгорая от нахлынувшего на нее стыда. – Я глупая. Я слишком наивная. Мне нужно было убедиться, что лучше тебя нет никого. И я убедилась… Поэтому я здесь. – Только договорив, Калли поняла, какую глупость ляпнула. Если бы Руди сказал ей то же самое, то ярости ее не было бы предела. Калли подошла близко-близко к нему и посмотрела ему в глаза таким просветленным, тихим взглядом, что не было больше сомнений в том, как хорошо сознает она свою вину и чувствует его боль. – Ты старше меня, мудрее. Я была ребенком… Просто любопытным, безалаберным ребенком. Не вини меня за это.

– Я тебя не виню и не осуждаю, – отчеканил Руди.

Калли растерялась. Что еще она могла сделать, чтобы разбудить его чувства к ней?

– Хороший мой, любимый мой, – стала ласкаться к нему она, гладя его лицо. – Единственный…

– Калли…

– Я больше ни на кого тебя не променяю.

– Калли, подожди. – Руди стал уворачиваться от ее ласк, но Калли это не остановило. Еще чуть-чуть, и она бы обезумела от этого внезапного, неудержимого порыва откровенности, страсти и задыхающейся радости.

– Мы теперь будем неразъединимы.

– Да услышь ты меня! – прокричал Руди. – Я против!

– Что, прости? – замерла Калли.

– Я против того, чтобы мы начали все сначала, – уже более спокойно пояснил Фокс.

– Ты все-таки злишься на меня?..

– Не злюсь. Не в этом дело.

– А… У тебя кто-то есть, да? Я даже не спросила об этом! Надо же было узнать всё, а я, идиотка, сразу набросилась на тебя!

– Калли, нет у меня никого.

– Тогда я ничего не понимаю. Почему ты отталкиваешь меня?

– Не стоит мне это говорить.

– Нет уж, говори. Я выдержу, – грустно и строго промолвила Калли.

– Я понимаю, что люди совершают ошибки, но в нашем случае я не вижу возможности вернуться к тому, что было. Я не могу притворяться, что ничего не случилось… Я без тебя осиротел. Врагу не пожелаю то, что я пережил, когда ты ушла с Бейтсем. Каждый миг без тебя превратился в мрачный кошмар. Считай меня трусом и слабаком, Калли, но я не рискну вновь пройти это. Я едва-едва привык дышать без тебя. Если ты снова уйдешь, я уже этого не вынесу.

– Ты что же, ясновидящий? Откуда ты знаешь, уйду я или нет?!

– Я просто знаю это. Я знаю тебя. Теперь точно знаю. – Руди держал себя с ней совсем сурово. И вот эта фраза «Я знаю тебя» прозвучала как самое жестокое оскорбление, против которого ничего возразить нельзя. Но Калли все-таки попыталась:

– Напрасно ты так думаешь. Представь, что я болела, а теперь выздоровела. Я теперь совсем другая! Судьба высекла меня до полусмерти за то, что я свернула не туда. – Калли почувствовала, как сердцу ее стало тесно в груди. Она с отчаянием хваталась за что-то призрачное, за то, что было уже так далеко от нее. Противоречивые желания стали осаждать ее: то ей хотелось наброситься на Руди с тупой, зверской злобой и вытрясти из него память о ее поступке, все пренебрежение к ней; то ее схватывал приступ гиперболизированной нежности к нему. – Я буду верной, Руди! Я буду самой счастливой с тобой. Слышишь? Только с тобой! Как ты можешь не верить мне? Это же я! Твоя Калли!.. Ты честный, великодушный человек. Ты знаешь, как я нуждаюсь в тебе. Что нам мешает быть вместе? Я заслужу твое доверие. Я всегда буду твоей. Провалиться мне на этом месте, если я тебе лгу! Скажи, ну ты ведь хотел, чтобы я вернулась? Хотел, чтобы я обожглась и приползла к тебе, вымаливая прощение? Так вот я здесь! Я сражена и унижена. Порадуйся, ты имеешь на это право.

Уж чего-чего, а радости Руди точно не испытывал. Ему было тошно смотреть на то, как она пресмыкается перед ним. Самобичевание смяло весь ее характер. Руди хотел бы пожалеть ее, да не мог позволить себе эту слабость. Калли неверно истолковала бы его действия, и ему пришлось бы снова и снова внушать ей мысль о том, что их пути разошлись навсегда.

– Ты изменишь свое решение, как только я расскажу тебе, что меня побудило сделать неправильный выбор, – продолжала Калли срывающимся голосом.

– Калли, я не охотник добираться до сути, – резко прервал ее Руди. – Как вышло, так вышло. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой до конца своей жизни. Я лишь прошу тебя помнить, что наши поступки имеют последствия. Ты действительно еще любишь меня?

– Люблю! – громко и радостно ответила Калли. Она поняла: настал момент, что решит исход этой тяжелой встречи. И в душу ее вторглось предощущение чуда, счастья, прощения его. Калли даже заранее распростерла руки, чтобы после того, как Руди скажет ей примирительное слово, нимало не медля, заключить его в свои объятия. – Я люблю тебя до сумасшествия. Ты же видишь, что со мной…

– Ну раз любишь, то сделай так, чтобы я тебя больше не видел. Так больно смотреть в твои глаза, полные раскаяния, и знать, что я больше не увижу в них ту искренность, в которую когда-то верил. Между нами выросла стена предательства, такая высокая, что ее ни перелезть, ни разрушить даже самыми сильными чувствами. – Руди говорил это с такой нежностью, с такой проникновенностью, с какими обычно произносят клятвы перед свадебным алтарем. Сердце его, меж тем, выло, как раненый зверь. – Наша любовь была прекрасной, но она разбилась на осколки, и я отказываюсь склеивать их, чтобы снова пораниться. Прощай, Принцесса. Пусть в твоей жизни будет больше тепла и света, чем ты оставила в моей.

Руди ушел. А Калли все стояла с распростертыми руками, что уже никогда – никогда! – не обнимут того, кого они так жаждали обнять. С его уходом жизнь ее переломилась надвое. Калли стала вертеть головой в разные стороны, глядя на все вокруг с пугливым недоумением. Она словно не понимала, как очутилась в этом месте, что она здесь делает. Калли болезненно, каждым нервным волоконцем ощущала свои покинутость, одиночество, беззащитность. То же самое почувствовал бы маленький, бестолковый щенок, которого внезапно вырвали из теплых, заботливых рук хозяина и выбросили в неизвестность.

Вот она… воля. Мрачная, холодная, чуждая воля. Беги вперед. Ты потеряла все, что могло тебя удержать.

* * *

Полночь. Веселье в Белом дворце набирало силу: разговоры лились рекой, смех разносился эхом по зале.

– Искра, твой телефон разрывается, – сказала Диана. Она присматривала за сумочкой Героевой, пока та танцевала.

– Благодарю за информацию.

– А ты не видела Калли?

– Видела. Мы же одноклассницы, я вижу ее почти каждый день.

– Ясно… Ты в своем репертуаре, – усмехнулась Диана, а потом снова вернулась к мыслям о Лаффэрти: – Как сквозь землю провалилась!

Искра поспешила выйти из залы и наконец ответила на звонок:

– Никки!

* * *

– У Дани появился соперник? – спросила Элеттра Искру, перехватив ее у дверей. – Ты вся светишься.

– Нет, это я из-за Никки. Она позвонила мне только что. Я была рада услышать ее голос, – ответила Искра.

Как только прозвучало имя Дилэйн, Элеттра вздрогнула так, словно сквозь нее пробежал сильный ток.

– Тебя уже караулят, – сказала Эл и многозначительно кивнула в сторону.

Мужская половина гостей признала Искру одной из лучших партнерш, танцевала она блистательно. Парни все как один искали ее общества, буквально выстраивались в очередь, чтобы провести с ней в танце хотя бы пару минут. Вот один из них и поджидал нашу цыганочку, упорно посылая ей кокетливые улыбочки.

– Сейчас. Я только запишу то, о чем меня попросила Никки. А то забуду. Дело повышенной важности, – сказала Искра, судорожно открывая заметки в телефоне.

– Так скажи мне, я потом напомню.

– Ты подала мне верную мысль, – согласилась Искра. Большим достоинством для Эл и обиднейшим недостатком для Никки было то, что Искра теперь всецело доверяла Кинг. – У меня есть диктофонная запись разговора Элая и Рэми. Я должна ее обнародовать.

– А поконкретнее? – насторожилась Эл. – Что за запись? Откуда она у тебя?

– Я случайно сделала ее на дне рождении Никки и…

– Мисс Героева, – не вытерпел заждавшийся кавалер, – мы пропустим фокстрот.

– Посторожишь сумочку? – сдалась Искра.

– Конечно, – вымучив из себя улыбку, ответила Элеттра.

Вскоре просьба Никки стала известна и Рэмисенте. Арлиц сразу поняла, о какой записи идет речь. Элай сказал ей, что Никки все знает об их договоре. По его мнению, когда они находились в «Бриарей», где праздновала свой день рождения Никки, их разговор кто-то подслушал и затем передал имениннице. Теперь Рэми все стало понятно: этот загадочный «кто-то» – Искра. И она не только влезла не в свое дело наглым образом, а еще и сделала компрометирующую запись… Это бесспорная улика! Но зачем Никки решила вспомнить о ней именно сейчас? Почему она молчала? Ради чего она так долго выжидала?! Никки ведь давно могла выдать Рэми и Элая (при этом Рэми не боялась обвинений Никки, так как была убеждена (еще не зная о записи), что словам той, неподкрепленным никакими доказательствами, никто не поверит).

Рэми впала в панику. Холодный, липкий страх обвил ее горло, перекрывая дыхание. Сердце билось с такой силой, что отдавалось в висках оглушительным набатом. Рэми думалось, что все видят груз ее вины, тянущий ее на дно. Каждая тень казалась следящим взглядом, каждый шорох – предвестником краха.

– Ее телефон в сумке? – спросила Рэми.

– Да, но я не знаю пароль. Рэми, о чем ты говорила с братом? Что такого в этой записи? – Взгляд Элеттры прожигал насквозь, словно рентген, выявляя уродливую правду.

– Неважно… Важно то, что эта запись существует, и Дилэйн хочет использовать ее против меня. Ты можешь потом попросить у Героевой ее телефон, выдумаешь какую-нибудь причину? Она его разблокирует, и ты удалишь запись.

– Ты в своем уме? А как мне потом оправдаться перед Искрой? Она доверяет мне. Я не хочу рушить нашу дружбу из-за этой чертовой записи.

Любопытство тут же перестало терзать Элеттру. Она поняла, что для ее же спокойствия ей лучше не знать, чего так опасается Рэми. Хватило ей одной тайны. Похоже, то, что сейчас утаивает Рэми, еще ужаснее, чем то, что уже известно Эл. Кинг боялась обнаружить новый повод, из-за которого она окончательно возненавидит Рэми.

– Укради ее телефон, – предложила Эл. – Нет телефона – нет записи. Нет записи – нет проблем.

– Эл, ты совсем разучилась думать! Я сразу стану подозреваемой, если все вскроется! Хотя… – Ярость клокотала в Рэми, смешиваясь с животным страхом быть пойманной.

Элеттре тоже было страшно. Рэми, как всегда, пугала ее. Ей хотелось бежать, кричать, всех предупредить. Но что-то сильнее страха удерживало ее. Преданность? Или, быть может, осознание, что бегство не спасет ее от приближающейся трагедии?

– Видела бы ты себя со стороны…

– Мы с тобой заодно, – ледяным тоном сказала Рэмисента. – Без тебя мне не справиться.

На несколько минут Рэми затихла, витая мыслями где-то далеко. Замысел ее зрел, подобно гнойнику, готовому прорваться и заразить все вокруг.

– Я знаю, что надо делать.