С прискорбием должна сознаться, что Калантия теперь почти не находила радости в своих визитах к матери. Раздражающе светлые больничные, сияющие никелем, коридоры с запахом страдающего человеческого тела, шарканье анемичных пациентов, пустопорожняя болтовня медсестер… Каждая деталь этого заунывного, стерильного мира причиняла Калли боль. Это гигантский лабиринт, из которого нет выхода. И даже помойный мирок «Машеньки» со всеми его вечно пьяными паразитами, доныне презираемый Калли, казался ей теперь райским уголком, где всегда можно забыться. Больше всего боли ей доставляла Мэйджа с ее непреходящими перепадами настроения и хронически грустными глазами, что, казалось, уже устали смотреть на этот мир.

Беседа, что я опишу далее, произошла во время каникул. Калли и Мэйджа вышли на прогулку в больничный скверик.

– Мама, я все видела, – сделала замечание Калли, после того как Мэйджа сдвинула медицинскую маску с носа.

– Как же хочется просто подышать воздухом… Ничего не будет, если я сниму эту чертову маску хотя бы на минуту.

– Давай не будем опять спорить. Все равно я не уступлю.

С яростным визгом Мэйджа надела маску как полагается.

– …Как дико изменилась наша жизнь. Раньше мы спорили с тобой, где бы провести каникулы: в Церматте или в Санкт-Морице. А теперь, ох…

– Не переживай. Мы поедем с тобой еще и в Церматт, и в Санкт-Мориц. Это такие мелочи, по сравнению с тем, что ты уже имеешь сейчас.

– Что же я имею? – недобро рассмеялась Мэйджа.

– Вторую жизнь. Мама, ты заново родилась, неужели до сих пор ты не поняла этого? Ты победила страшную болезнь!

– Еще не победила, – ответила мать таким тоном, каким обычно прогоняют бесцеремонно прицепившуюся вокзальную попрошайку. – Заново родилась… Руди сказал мне то же самое.

– Руди? – с испугом спросила Калли, точно мать упомянула того, кого уже давно нет в живых. – Он приходил к тебе?

– Да, он довольно часто навещает меня. – Мэйджа тут остановилась и с укоризной поглядела на дочь. – Я вот все думаю, есть ли в тебе хоть капля мужества, чтобы признаться мне?

– Полагаю, он меня опередил. – Лицо Калли гневно передернулось. – Нажаловался уже?

– Руди не из тех, кто жалуется. Я все поняла по его глазам. Они были так печальны!.. Я задала ему прямой вопрос: «Вы с Калли вместе?», а он прямо ответил: «Нет».

– Что же ты так огорчилась, мама? Вы с отцом были против того, чтобы я с ним встречалась, разве не так?

– Тогда я не знала, какой он на самом деле. Я считала, что он не достоин тебя, а теперь убеждена, что это ты его не достойна.

– Вот как?! Спасибо, мамуля!

– Руди – добрый, благородный человек. Он безумно… безумно любит тебя! Если бы не Руди, мы бы всей семьей оказались на улице, после того как Спенсер продал наш дом; если бы не Руди, меня бы сейчас не было, так как изначально я лечилась на его деньги. Только благодаря Руди ты вернулась в «Греджерс». Господи, да можно бесконечно перечислять все достоинства Руди Фокса!

– Да, он сделал все, чтобы привязать меня к себе, – странная, жестокая улыбка сквозь слезы озарила лицо Калантии. Такое поведение свойственно человеку, что прекрасно осознает разумом свою вину. Человек этот слишком сильно запутался во всех наворотах своей зловредной судьбы, но он не признается в этом, доколе не восчувствует сердцем, что раскаяние – есть единственный путь к восстановлению себя.

– Мне не нравится твой тон…

– А мне не нравится то, что ты заступаешься за постороннего человека и считаешь врагом меня. Свою дочь!

– Савьер научил тебя так разговаривать? – что-то истерическое зазвенело в голосе матери.

– Ха, а говоришь, не жаловался. Даже про Савьера рассказал!

– Это заслуга Спенсера.

Калли невольно растерялась:

– Папа же не хотел говорить тебе…

– Ну, видимо, передумал, когда понял, что его дочь связалась с последним негодяем. Калли, так кто же такой этот Савьер?

– Последний негодяй! – огрызнулась младшая Лаффэрти. – У вас с папой всегда одна и та же реакция на все. Сначала вы терпеть не можете того, кого я выбираю, а потом души в нем не чаете! Так было с Руди, так будет и с Савьером.

– Я, конечно, не знаю лично твоего Савьера, мое мнение абсолютно необъективное, но я вижу, какое влияние он оказывает на тебя. Вспоминаю, какой ты была, когда встречалась с Руди, и сравниваю тебя с тобой нынешней, что выбрала Савьера. Это два разных человека! Одно это обстоятельство наводит меня на мысль, что этот парень не лучший кандидат на сердце моей дочери… Ты дерзишь мне, срываешься на отце и брате (я осведомлена обо всем, что происходит дома). Ты реже появляешься у меня здесь и все чаще пропадаешь на голхэмских улицах, шляешься со своим Савьером. Ты приезжаешь на выходные не к семье, а к этому негодяю… Куда делась моя милая девочка Калли? Неужели я ее больше никогда не увижу? – Мэйджа горько заплакала. С каждой фразой ее голос становился все слабее и слабее. – Как же я злюсь на себя и на рак этот проклятый. Из-за него я упустила столько времени, которое должна была потратить на ваше с Бенни воспитание.

Мэйджа едва не упала от слабости. Все то скудное количество сил, что дало ей лечение, она потратила на этот разговор.

– Мама!.. – Калли оперативно подхватила мать и усадила ее на ближайшую лавочку. Обе страшно побледнели.

– Послушай, что я скажу тебе сейчас, – натужно покашливая, промолвила миссис Лаффэрти. – Больше эту тему мы поднимать не будем. Ты молода… Тебе хочется ярких ощущений. Не сомневаюсь, Савьер вознаграждает тебя сполна этими ощущениями. Тебе кажется, что ты уже хорошо знаешь эту жизнь, но на самом деле это огромное заблуждение всех молодых. Ты только начинаешь ее познавать. А как мы ее познаем? Через ошибки. Вот сейчас ты допустила ошибку, выбрав Савьера. Потом будешь локти кусать, думая о Руди, да будет поздно уже. Ничего не исправишь. Твоя прабабушка любила говорить: «Много захочешь – последнее потеряешь». Отвергая тепло любящих душ, ты обрекаешь себя на вечную мерзлоту.

Мудрые наставления матери остались за пределом внимания Калли. Пока Мэйджа говорила, ее дочурка думала о Бейтсе, предвкушала скорую встречу с ним в логове Тумана. Дочерний долг она выполнила, так что теперь можно с чистой совестью вернуться к своему бесценному удовольствию, что притаилось в голхэмских трущобах.

* * *

– Слышала, что случилось с Гасом и всей его ублюдской компанией? – спросила Кармэл, придя к Никки, чтобы хоть как-то скрасить ее зимние каникулы. – Они пропали без вести! Какая-никакая справедливость есть!

– Да они просто свалили из города, а потом вернутся, когда обо мне и Элае перестанут вещать из каждого утюга, – апатично ответила Никки. – И все-таки хочется надеяться, что эти нелюди провели каникулы у Дьявола на коленках… Хотя я недалеко от них ушла. Встретить Новый год в тюрьме – высшая награда. Даже не знаю, что может быть хуже.

– Например, встретить Новый год в реанимации, – печально рассмеялась Кармэл.

– Кого это так угораздило?

– Меня. Это было еще до твоего рождения. Ужасная была ночь… Никогда ее не забуду.

Никки сразу загорелась желанием подробно расспросить мать о той ночи, но время для их свидания было ограничено, а обсудить хотелось еще много чего, поэтому ей пришлось перейти на другую тему:

– Демартини давеча забегал ко мне. Все пытался выведать, кто мой отец.

– Что ему даст эта информация?

– Не знаю. Разве поймешь этих адвокатов?.. Он еще сказал, что обратился ранее к тебе с тем же вопросом, но ты его грубо послала.

– Потому что я считаю, что ему не нужно об этом знать! Это не относится к делу. Пусть занимается своей работой, а не роется в твоей родословной! Пусть наконец вытащит тебя отсюда!

– Ты прям завелась, – не могла не заметить Никки.

– Мне немного не по себе, когда заходит речь о твоем отце. Неприятные воспоминания одолевают.

Медленно, но верно Никки подступала к главному интересующему ее вопросу. Вопросу, что она берегла в своей душе еще с детства. Оказавшись в тюрьме, Никки чаще обычного думала о нем – в таком месте только и остается, что мечтать о воле, размышлять о своей жизни да искать ответы на самые болезненные вопросы.

– …Кармэл, хочешь узнать, о каком новогоднем подарке я мечтаю?

– Говори, я все устрою.

– Расскажи мне о моем отце. Я же не Демартини, мне можно знать. – По выражению лица Кармэл стало понятно, что для нее настала самая мучительная минута в ее жизни. Рана, едва затянувшаяся с годами, снова сочилась кровью. Никки испугалась, что мать сейчас же сбежит со свидания. – Мама, пожалуйста… – Кармэл сделалась еще печальнее, услышав «мама» из уст Никки. Когда Леда и Клара обращались так к ней, Кармэл воспринимала это как должное, но стоило Никки назвать ее мамой, то тут ее сердце не выдерживало, отвечало таким чувством, будто иглой его протыкали. – Он был мудаком, да?

– Мягко говоря, – сказала Кармэл. Голос ее осип из-за волнения.

– Ты можешь не называть его имя. Просто расскажи, как вы познакомились, почему расстались, – не отставала Никки.

– Никки, ты же никогда не спрашивала о нем. Что изменилось сейчас?

– Я никогда не спрашивала о нем, это правда. Но я всегда ДУМАЛА о нем. Хотела понять, в кого я такая уродилась, ха-ха. Ты, конечно, не подарок, но ведь и отцовские гены внесли свою лепту. Мама, мне важно знать, каким был этот человек, похожа ли я на него. Может быть, поэтому ты и ненавидишь меня?

– Предупреждаю… ты не сможешь жить как раньше, узнав всю правду, – тихо и с огромным страданием произнесла Кармэл, глядя в глаза дочери.

– Боже ж ты мой! Я что, дочь Джека-потрошителя? – придурковато улыбнулась Никки.

– Хуже. – Кармэл помолчала с минуту, тяжело вздыхая, и наконец начала: – Я встретила его, когда была еще школьницей. Почему-то мне не хотелось говорить о нем своим подружкам. Мне нравилось держать все это в тайне. И вот случилось так, что одна из моих ближайших подруг познакомилась с ним в мое отсутствие, на вечеринке. И влюбилась. Он тоже потерял голову и быстренько отшил меня.

– Он и правда мудак, – неодобрительно вставила Никки. – И подружайка твоя стремно поступила.

– Она же ничего не знала, а я продолжала молчать. Аврора была так счастлива с ним, даже счастливее меня.

– Аврора? – переспросила Никки. – Ты говоришь об Авроре Кинг, матери Элеттры?!

– Да…

– Да у них это наследственное! Элеттра у меня увела парня, а Аврора у тебя! Одуреть!..

– Вот как бывает, – всхлипнула Кармэл.

– Но раз я появилась на свет, значит, тебе удалось вернуть его?

– Мы возобновили с ним отношения через пару месяцев после рождения Леды (я ведь закрутила роман с ее отцом, чтобы забыть его. Не вышло… Бросила того, как только он вновь ответил мне взаимностью). Мы встречались несколько лет, сначала по-дружески, потом… ну ты понимаешь. – С каждым своим ответом Кармэл все более и более смущалась и бледнела.

– И все это время он продолжал встречаться с Авророй?

– Да. А потом женился на ней.

Никки разучилась говорить на некоторое время. Никакими словами не выразить то, что чувствовала она в тот момент. Выглядела она соответственно своим переживаниям. К ней даже подбежала женщина-надсмотрщица, сердце которой, казалось, давно достигло каменной твердости, и взволнованно заговорила:

– Дилэйн, все в порядке? Помощь нужна?

– Да. Убейте меня, я больше не вывожу…

Кармэл показала надсмотрщице жестом, что той не о чем волноваться, все под контролем. Женщина отошла от них, бросая недоверчивые взгляды.

– Никки, я же предупреждала тебя.

– Подожди… это бред! Ты все это выдумала сейчас! Ты не хотела говорить мне правду, поэтому и стала нести эту херню! Бронсон Кинг не может быть моим отцом!

Кармэл твердым, неуклонным взглядом дала понять дочери, что каждое ее слово истинно. Никки в ответ закрыла лицо руками и стала прислушиваться к сбившемуся от тревоги дыханию. Тут на помощь к ней явилась ее сверхбыстрая адаптация ко всему, что происходит в ее жизни. «Что ж, эта новость не смертельная. Скорее даже забавная. Папашка у меня, оказывается, Достопочтенный засранец. Могу гордиться им. Кровь у меня не просто голубая, а голубейшая! Ха-ха-ха! И третья сестра у меня теперь есть. Кому из нас стоит об этом переживать больше: мне или Элеттре? Быть со мной в родстве – значит, погрязнуть в вечном позоре. Ха, так-то!»

Кармэл, тем временем, и не думала заканчивать свое откровение:

– Я очень… очень любила его. Он был моей первой, самой настоящей любовью. Он клялся мне, что бросит Аврору, убеждал, что совершил ошибку, променяв меня на нее. Я верила и ждала. Ни один мужчина с ним не сравнится. Он был из тех людей, про которых хочется кричать до хрипоты: «Жизнь моя!» Никто и никогда не ухаживал за мной и не понимал меня так, как Бронсон. Да… он был совершенством. Так мне казалось до того дня, когда я узнала его настоящего.

…Бронсон уехал в командировку, когда Кармэл узнала о своей беременности. Вернулся он, когда живот его тайной возлюбленной достаточно округлился. Много раз Бронсон отклонял предложения Кармэл о встрече, та в итоге решила дотерпеть до Нового года, когда Кинг точно будет свободен.

Увиделись они в саду у дома Дилэйн, когда до главного события года оставалась буквально пара часов.

– С Новым годом! – весело крикнула Кармэл и распахнула свою шубку, показав Бронсону животик.

Кинг равнодушно посмотрел на Кармэл так, как будто бы разглядывал что-то сквозь нее.

– Что это такое?

– Твой подарок. Распаковать его пока нельзя, но я и так скажу, что внутри. Девочка! Твоя дочь…

Короткий кивок головой, взгляд в сторону, как от чего-то нелицеприятного. Вот и вся реакция Бронсона на эту новость. А! Минуту спустя он сказал ей бесстрастным голосом:

– У меня есть знакомый доктор. Он все сделает как надо.

– Ну, до родов еще далеко. Хотя… ты прав. О докторе лучше подумать уже сейчас, – ответила Кармэл, искрясь счастьем и поглаживая свое пузо.

– Какие роды? Думаешь, я позволю тебе родить этого ребенка? Ты избавишься от него завтра же. Он не нужен ни тебе, ни мне.

– Что?.. – Кармэл едва не потеряла сознание от столь сильного потрясения. – Ты, часом, не свихнулся? Я уже чувствую ее, она шевелится. Как я могу убить ее? Это невозможно! Бронсон… милый, послушай. Это ведь весомая причина, чтобы наконец-то развестись с Авророй. Теперь я имею на тебя больше прав, нежели твоя супруга.

– Аврора тоже ждет ребенка. Она хочет сообщить об этом всем своим подругам на днях.

Кармэл, сама от себя не ожидая, громко рассмеялась, услышав это. Она уже была близка к тому, чтобы закатить форменную истерику.

– Ну ты и юморист! Жена беременна, любовница беременна. Бронсон, да ты просто бык-осеменитель!

– Кармэл, с этого дня между нами все кончено. Я уже давно принял это решение, потому и избегал тебя, надеялся, что ты сама все поймешь. Если ты посмеешь рассказать Авроре о том, что у нас с тобой было, я похороню тебя заживо. – Бронсон испытывал особое наслаждение, понимая, насколько Крамэл уязвима сейчас. Ему хотелось своими словами, всем своим непримиримым видом довести ее если не до гибели, то хотя бы до выкидыша. Ох, как он жаждал посмотреть на то, как ее тело исторгает из себя плод их блудного греха. Но к его огромному разочарованию, Кармэл оказалась крепким орешком. Да, ей было больно слышать такое от любимого человека, но все же она смогла найти силы, чтобы выдержать этот удар. Бронсону пришлось вернуться к первому варианту умерщвления нежеланной дочери. Он мигом написал что-то в своей записной книжке, яростно вырвал только что использованную страничку и отдал ее Кармэл. – Вот, номер телефона доктора. Хороший профессионал. Не беспокойся.

Страница эта долго в руках Кармэл не прожила – та тотчас разорвала ее на мелкие клочки.

– С тобой я расстанусь легко. А вот с дочерью… нет. Ни за что!

– Ты сделаешь так, как я тебе сказал! – прокричал Бронсон.

– Женой своей командуй, а на меня рот не раскрывай! Нас с тобой больше ничего не связывает. С этого дня!

И только Кармэл сделала шаг, чтобы уйти, как Бронсон подбежал к ней, схватил ее за волосы и швырнул на асфальт.

– Не хочешь по-хорошему? – брызжа слюной, проорал Кинг.

– Бронсон, прошу, не надо! – молила Кармэл, еле дыша от боли.

– Тогда я сам вышибу из тебя этого треклятого ребенка!

Броснон нисколько не преувеличил свои намерения…

– Помогите!!! А-А-А!!!! – кричала Кармэл.

Не знаю, сколько еще Бронсон избивал ее, если бы его не остановил крик маленькой Леды, что вышла на поиски матери. Когда девочка нашла полумертвую Кармэл, Бронсон уже скрылся.

…Эта история довела Никки до слез.

– Так ты после этого попала в реанимацию?

– Да. Я очнулась как раз во время новогоднего салюта. Помню, как я, еле живая, еще ничего не понимая, первым делом после пробуждения загадала желание: «Пусть с моей малышкой все будет хорошо!» Потом зашел врач и сказал, что тебе ничего не угрожает. Я не знаю, как ты выжила… Это просто чудо какое-то.

– Наверняка ты не раз потом жалела о своем желании… – сказала Никки, с любовью и жалостью глядя на мать. – А что было дальше? Бронсон смирился со мной?

– Ага, как же. Ты слишком хорошего мнения об этом чудовище. Чтобы спасти тебя, мне пришлось сказать Кингу, что я обманула его. Залетела от другого и просто решила воспользоваться подвернувшейся возможностью разлучить его с Авророй. Больше он обо мне и тебе не вспоминал. Никки, я виновата перед тобой… Всю свою ненависть к Бронсону я вымещала на тебе. Или не ненависть… Я не могу объяснить, что это было со мной. Я ведь долгие годы продолжала тосковать по нему, искала похожего на него. Я не сдала его полиции, пожалела этого изувера и даже… Господи, страшно в этом признаться, но порой я ругала себя за то, что не сделала аборт. Если бы не эта нежданно-негаданная беременность, Бронсон не порвал бы со мной, так я рассуждала. Больная! Нельзя так любить, как я любила этого мужчину. Это не любовь, а катастрофа, и из-за нее прежде всего пострадала ты. Ты не заслужила такую мать! Намучилась ты из-за меня!.. Только недавно я разобралась в себе, осознала все, что натворила. Как слепа я была! Как жестока я была с тобой! Я не жду, что ты так сразу простишь меня (и вообще сможешь ли ты это сделать?). Но ты хотя бы пообещай мне, что попытаешься. Дай мне надежду.

– …Тебе сказочно повезло, мама. Я ненавижу долго обижаться. Особенно на тех, кого люблю.

– Ох, Никки!.. – сердечно воскликнула Кармэл, а после прошептала со страхом и несколько смущенно: – Я тоже… тоже люблю. Я люблю тебя! – Никки улыбнулась в ответ. Слезы продолжали увлажнять ее счастливое лицо. – Я буду сражаться за тебя как в ту ужасную ночь, когда Броснон чуть не забил меня до смерти. Я не сдамся! Мы с тобой живучие!

Это был воистину необычайный день для Никки. Мама раскрыла ей свою тайну; сказала три заветных слова, которых Никки еще не доводилось услышать от нее в свой адрес; и Кармэл дала понять, что все, связанное с Никки, составляет основу ее жизни – это боль и радость ее, любовь, страсть и зависимость, первое, захватывающее чувство и первая маленькая смерть, борьба за счастье сквозь адские муки… Все, что чувствовало-перечувствовало ее сердце – все относится только к Никки. А ведь Никки-то всю жизнь считала себя ненужной, ничего не значащей для своей матери.

Если бы я повествовала вам лишь о взаимоотношениях Кармэл и Никки Дилэйн, то на этом чудесном моменте я бы завершила свой рассказ. Многолетнее ненастье между ними подошло к концу. Теперь же, гарантирую вам, все будет совсем иначе.