Алесса вышла из резиденции преподавателей и направилась в учебный корпус. Урок истории должен был начаться через десять минут, а ей еще необходимо подготовить аудиторию, так что времени в обрез. Однако она позволила себе задержаться, увидев сидящего у фонтана Джераба в отрешенной задумчивости.

– Что ты здесь делаешь? Ты же опоздаешь на урок!

Джераб поднял печально поникшую голову, взглянул на Алессу. На лице его застыло ледяное равнодушие к ней.

– Почему ты такой угрюмый? – продолжила допрос Торн. – Что, одна из твоих потаскух дала тебе от ворот поворот?

– Умер близкий мне человек! – в голосе Эверетта послышались глухие слезы, но даже это не могло усовестить Алессу.

– А, точно. Я сгоряча не сообразила. Ты оплакиваешь того старикашку из Этлфёрка. Ну, что поделать, Джераб? Старики умирают. Никто не вечен.

Она еще пару минут смотрела на него со злющей улыбочкой, а тот снова опустил голову. Теперь Джераб в самом деле плакал, но беззвучно, только плечи его слегка поводило легкой судорогой от рыданий.

– Когда же я стала такой жестокой? – вдруг задала сама себе вопрос Алесса, устыдившись, наконец, своего цинизма. Она села рядом с Джерабом, положив руку на его спину.

– Извини… Хочешь, поговорим? Я могу утешить тебя… ночью. – Джераб повернулся к ней, и Алесса смогла ближе рассмотреть его помертвевшее лицо. Во взгляде его, однако, мелькнул злобный огонек. Алессу это почему-то довело до смеха: – Джераб, неужто ты решил хранить невинность до свадьбы?

– Свадьбы не будет, – процедил сквозь зубы он.

– Если не будет свадьбы, то будет скандал. Большой скандал!

– Твои угрозы больше не действуют на меня.

– Хорошо, положим так. Но я знаю, что тебя по-настоящему впечатлит. Голди уходит на заслуженный отдых после выпускного, и у тебя есть все шансы занять ее место. Что ты на это скажешь? Маркс уверила меня, что походатайствует за тебя. Ее слово очень много значит! Да и мое тоже… Я могу заставить ее передумать, присовокупив во всех красках рассказ о твоих шашнях с Брандт и медсестрой в стенах школы. Однажды Голди сказала, что видит во мне свою дочь. Мило, правда? Чтобы отомстить за меня, она смешает твое имя с грязью. Тебе, миленький мой, проще сразу пулю в висок пустить. Ты – никто без меня! Пока я люблю тебя – у тебя все будет хорошо. Жаль только, что моя любовь угасает к тебе с каждым днем. Ты всё для этого делаешь.

Алесса вдруг вспомнила про свой урок, что уже давно начался без ее участия. Перед тем как уйти, она бросила властно:

– Эту ночь мы проведем вместе.

* * *

Джераб прибыл на прощание с Лью – с тем старичком, вместе с которым он и Диана принимали роды у кобылки Красуши во время их незабываемого уикенда в Этлфёрке. Только с этим деликатным эпизодом запомнился Лью Диане, но для Джераба же он имел огромное значение в его жизни. Лью был давним приятелем Марго, покойной бабушки Эверетта. Жена Лью умерла. Была у него одна-единственная дочка, последняя радость, но и она спустя два года после смерти матери скончалась из-за расслоения аорты.

Лью с безграничной жалостью относился к Джерабу, к этому малютке, брошенному родителями. Он старался заменить ему отца и деда, терпеливо обучал его нехитрым житейским премудростям, разрешал ему играть с лошадьми, коих он разводил на своей ферме, делился с ним книгами из личной библиотеки. Из этого явствует, что именно Лью привил Джерабу любовь к животным и литературе, и любовь эта во многом предопределила будущее Эверетта. Джераб прикипел всей душой к старичку. Потеряв бабушку, он особенно стал дорожить им, ведь это был его последний близкий человек, пусть и не по крови, но по сердцу. Как показывает жизнь, сердечная связь гораздо сильнее кровной.

Вот почему известие о смерти Лью так отразилось на Джерабе. Теперь он совсем один, хоть и при живых родителях (те за столько лет ни разу не напомнили о себе. До Джераба дошли слухи, что мать и отец уже давно обзавелись своими семьями, детей и внуков у них полно, живут счастливо-пресчастливо. Джераб – это результат их одноразовой пьяной связи, о котором они узнали, увы, на опасном для прерывания беременности сроке. К слову, его мать даже не приехала на похороны Марго, своей же матери, поскольку знала, что там будет сын, а ей не хотелось его видеть).

Народ (работники фермы Лью, его престарелые друзья и остальные жители деревушки) стал расходиться после окончания церемонии погребения. Джераб всё не мог отойти от могилы Лью, но смотрел он вовсе не на нее, а куда-то вдаль, на мир за воротами царства мертвых. Горе нагоняло на его душу мрачное и тоскливое чувство. Это мучительное сознание одиночества, ощущение беспомощности и затерянности в огромном жутком мире среди чужих, равнодушных людей. Как страшно быть одному! Даже ее теперь нет. Он САМ прогнал ее из своей жизни… Ах, как ему хотелось увидеться с ней прямо сейчас, тогда бы он поменял свое решение, с которым приехал в Этлфёрк. Несколько секунд с ней… и он спасен.

«Вон она стоит. Почти как реальная. Должно быть, мое воображение решило сыграть со мной злую шутку. Идет ко мне… В черном вся, заплаканная, но все такая же прекрасная! Да почему я вижу ее? В уме я или нет?!» Джераб пристально-пристально смотрел на Диану, сложив губы в бледную улыбку. Так обычно глядят умирающие на прилетевшего к ним ангела, что рисует их горячечное сознание. Затем он резко проморгался, но все его усилия развидеть ее пропали втуне, ведь Диана действительно была рядом с ним, не воображаемая. Буквально пару дней назад она случайно услышала разговор Алессы и Виолы. Первая жаловалась на то, что Джераб вместо того, чтобы провести с ней выходные, отправится в субботу утром в Этлфёрк на похороны какого-то старика. Диана сразу поняла, что речь шла о Лью, и так она узнала, из-за чего Джераб последние дни ходит сам не свой. Нисколько не медля, она купила билет в Ирландию. Свой поступок она никак не объяснила даже самой себе. Диана просто знала, что должна быть рядом с ним. Было ли это какое-то предчувствие или же иная сила руководила ею – не могу сказать. Но Диана все-таки приехала к нему, и взглянув в его пугающе мертвенные глаза, окончательно убедилась в том, что она все сделала правильно.

– Диана, неужели это ты?.. – спросил Джераб, медленно выходя из своего полубезумного состояния.

– Нет, это моя ксерокопия, – улыбнулась она.

Затем Диана сделала шаг к нему и обняла. «Она настоящая! Она правда здесь!» – возликовал Джераб, прижав ее к себе как можно крепче.

* * *

Весь день после траурного события Диана и Джераб провели прогуливаясь по живописным окрестностям деревни, ни на секунду не разлучаясь. Заглянули на лошадиную ферму покойного Лью. Джераб привел к Диане чудесно послушного чалого жеребчика.

– Это Деймос, сынок Красуши. Узнала?

– Как же быстро он вырос! Красавец…

– Лью говорил, что о нем он особенно заботился и всегда при этом думал о тебе.

У Дианы защемило сердце при воспоминании о тех потрясающих мгновениях в Этлфёрке с Джерабом, когда их отношения только-только набирали темп. Тогда Диана искренне верила в то, что их любовь будет вечна…

Уже вечерело, когда они зашли в дом Джераба и расположились на кухне. На несколько скоротечных часов их увлекли разговоры за чаем. Вели они себя, должна отметить, как старые приятели, не допускали никаких вольностей, все было в рамках приличия. И, конечно же, никто из них не счел нужным коснуться темы с Алессой, с их чувствами. В общем, они молчали о том, о чем им действительно хотелось бы поговорить. Стояла между ними незримая, мощная преграда, о которую разбивались все их истинные мечты и желания.

– Останешься? – робко спросил Джераб.

– Нет. Обратный рейс уже этой ночью.

Джераб помолчал немного, а затем ни с того ни с сего рассмеялся.

– Что тебя так развеселило? – удивилась Диана.

– Я вдруг понял, что чем чаще расстаюсь с тобой, тем сильнее люблю тебя.

Он сказал это вовсе не в шутку и не со зла, но Диану все же его слова глубоко резанули. Что-то еще живое к нему, чувствительное и бережно охраняемое в ней всколыхнулось от боли.

– Да, это очень смешно, – сурово ответила Диана.

Джераб тотчас понял, что сказал глупость.

– …Прости, что стал твоей болью.

– Мне уже не больно. Я вообще ничего не чувствую. Ни хорошего, ни плохого, – дрогнувшим голосом сказала Диана.

– Позволь узнать, зачем же ты приехала?

– Мне нравится это место. И нравился Лью, я должна была проститься с ним.

Джераб на это лишь усмехнулся, не сводя с Дианы глаз. «Он присвоит тебя себе одним лишь взглядом». Диана вздрогнула, вспомнив слова Эл, что оказались пророческими. В эту секунду она распрощалась с уважением к самой себе. Она всеми силами души возненавидела себя! Как будто только сейчас Диана очнулась от дурного, подчиненного каким-то тайным, подлым силам состояния. «Зачем я приехала?! Что я здесь делаю?..» А Джераб продолжал смотреть на нее, усмехаясь. «Он получает удовольствие, мучая тебя. Джераб знает, что ты никуда от него не денешься!» Вернувшись снова к нему, Диана в полной мере убедилась в своей ничтожности. Она во всем проиграла. Во всем! «Любя его, я себя разрушаю…» – теперь Диана понимала Калли.

– Ты жалок! – сорвалось у нее с языка.

Джераб тотчас же помрачнел и сказал:

– Открой, пожалуйста, кладовку. – Диана без особого желания выполнила его просьбу. – Видишь ружье?

Диана заметила гладкоствольное охотничье ружье, приставленное к стене.

– Вижу, и что?..

– Я зарядил его, как только приехал. Планировал после похорон вернуться сюда, хлебнуть виски в последний раз и…

Диана подбежала к ружью, схватила его, проверила наличие патронов. Джераб не блефовал…

– Ты не смог бы этого сделать!

– Я думал, что не смогу еще раз расстаться с тобой, однако сделал это… Я жалок. Это правда. Знаешь, Диана, я с детства мечтал об успехе. Считал, что счастлив буду, когда получу хорошую должность, разбогатею. Но вот у меня уже есть работа мечты и деньги, а счастья-то все равно нет. Жалкий мальчик-сирота, мальчик-бедняк, выросший в этом доме, не знал, что счастье – это когда тебя по-настоящему любят, когда ты кому-то нужен. Все остальное – дешевая мишура. Не о том он мечтал, не к тому стремился… – голос его пресекся.

– Я поменяю билет!.. – горестно воскликнула Диана. «Вот для чего я здесь!» – мелькнула у нее мысль. Диану бросило в жар.

– Теперь со мной ничего не случится, будь уверена.

– Избавься от ружья, и тогда я буду уверена!

– Диана, разве так ведет себя человек, который ничего не чувствует к другому человеку? Ты противоречишь сама себе.

И опять появилась та усмешка, что Диана никак не могла снести. Но, в сущности говоря, это была вовсе не усмешка, как померещилось Диане в ее растревоженном самочувствии, а все та же страдальческая улыбка человека, некогда находящегося на волоске от гибели, улыбка «ангелу», спасшего его.

Диана подошла к Джерабу. В груди у нее что-то странно-странно зашипело.

– Я вижу, что вы, быть может, превратно поняли меня, – изрекла она с апломбом, делая ударение на «вы». – Вы отвергли меня! И я с этим смирилась. Чужое брать нельзя, меня так учили.

– Диана, мы даже врозь будем вместе. Ты – любовь всей моей жизни, ты – спасение мое!

– А ты – язва на моем сердце!

Джераб не мог вымолвить и слова после такого заявления. Как-то все стало блекло пред ним, и он вдруг болезненно ощутил пустынность родного жилища, необыкновенную зябкость во всем своем теле. Он как будто умирал и потому подмечал кульминационные острые ощущения в себе. Словно планируемый им выстрел все-таки состоялся, и произвела его Диана, тот самый коварный ангел.

– Вынесите мою дорожную сумку на улицу. Я сейчас умоюсь и поеду в аэропорт. Не провожайте меня, – тихо и ясно скомандовала Диана. Мрачная, неумолимая решимость сверкала в ее глазах.

Джераб сделал то, о чем она попросила. Диана вылетела из его дома, не попрощавшись. Без нее совсем серо стало внутри. Она унесла с собой весь свет, жизнь забрала… Джераб возвратился на кухню и остолбенел. На столе возле чашек с недопитым чаем лежало ружье. Патронов в нем не было.

* * *

В тот день, когда в Этлфёрке развернулась рассказанная мною любовная драма, в Уортшире тоже было неспокойно. Калли, как и обещала, приехала в гости к Искре. Трусливые мысли о разоблачении все еще стучали в уме ее, но все же Калли удалось чуть уменьшить тревогу, вспомнив, что в предыдущие разы, когда она приезжала в Уортшир, бабушка Искры не беспокоила их своим присутствием. Значит, и в этот раз можно вполне рассчитывать на то, что встреча с хозяйкой дома не состоится, и, следовательно, никакого разоблачения Калли опасаться не стоит.

Калли и Искра сидели в комнате Героевой, коротая время за душевным разговором. Искра рассказала о своей жизни в России, об отце и его трагической смерти, об Анхеле, о Тоше и даже о Елисее – попугае Белларских! Калли тоже постаралась вкратце изложить свою историю: про давно утраченную роскошную жизнь в Бэллфойере, про внезапно свалившуюся на ее семью бедность, про мамину болезнь… Лаффэрти быстро снискала уважение Искры своей рассудительностью, искренностью и простотой. Искра теперь поняла, почему Никки так высоко ценит дружбу с Калли. Калли же, беседуя с Героевой, поняла, что та отнюдь не «блаженная», и теперь она могла согласиться с мнением Дианы: Искра и правда понимает эту жизнь гораздо глубже, колоссальнее других. Да, ей сложно разобраться в каких-то обыденных мелочах, но это лишь, так сказать, издержки великого ума. Вместе с тем такой ум надо контролировать и относиться к нему настороженно, ведь никогда не знаешь, что он выдаст, как интерпретирует тебя и каждое твое необдуманное действие.

– На твоих плечах будто что-то сидит. Что-то придавливает тебя, – сказала вдруг Искра, сканируя Калли своими проницательными разноцветными глазами.

– Что ты этим хочешь сказать? – Холодная дрожь пробежалась по сердцу Калли. Искра будто видела вину, терзавшую Калантию, что от громадной мощи своей впрямь материализовалась и разместилась на ее плечах. Калли физически чувствовала эту жуткую, черную тяжесть!

– Вот еще один факт обо мне: я говорю то, чего сама не понимаю, и этим обескураживаю других. Почти что синдром Туретта, только в экстраординарной форме. Хорошо еще, что мне не свойственна копролалия…

– …Искра, уже смеркается. До дома надо еще как-то добраться, – заспешила Калли.

– Ты можешь заночевать здесь.

– Нет… Э-э… Я ведь папе обещала помочь кое с чем и Бенни… Да, Бенни тоже. В общем, пора мне. Очень пора, – Калли говорила торопливо и путано, она свыше меры разволновалась и уже слабо отдавала отчет о своих действиях.

«Так, все хорошо идет. Я исполнила свое обещание, Искру не обидела. Теперь надо бы скорее сматываться отсюда, чтобы не нарваться на графиню». Только Калли подумала об этом, как вдруг в комнату вошла миссис Монтемайор со своей любимой овчаркой Найдой.

– Искра, твоя гостья тут?

– Да, бабушка.

– Здравствуй, Калантия.

Дыхание сперло в груди Калли, язык присох к нёбу.

– Кхм… добрый вечер, – проговорила Калли не своим голосом. Она намеренно сделала его грубее и тише, чтобы Болеславе Гордеевне было труднее узнать его.

– Я еще раньше хотела к вам прийти, но потом прикрыла глаза на пять минут и проснулась через два часа. Старость! Будь она неладна.

– Бабушка, Калли собирается ехать домой.

– Как! Уже? Но Эрна только что испекла пирог с карамелизированным луком. Калантия, ты пробовала такой когда-нибудь?

– Нет, не доводилось. Но я уже наелась, так что…

– Ты должна попробовать хотя бы маленький кусочек. Я не отпущу тебя без дегустации. Не перечь мне! – хохотнула миссис Монтемайор и вышла из комнаты.

Вот и произошла та самая катастрофа, что предрекала Калли. Ох и натерпелась же она страху, пока шла в гостиную за Болеславой Гордеевной, Искрой и Найдой. Собака, кстати, весьма недоверчиво отнеслась к ней, рычала постоянно, глаз с нее не спускала. «Помнит меня! Боится, что я еще раз посягну на жизнь ее хозяйки…» – от этой мысли та самая тяжесть на плечах Калли только увеличилась.

Калли была просто комок обнаженных нервов, но все-таки она смогла осилить себя и постаралась быть более-менее непринужденной. Подали чай, пирог, завязалась беседа. К счастью, в основном говорила лишь Болеслава Гордеевна. Причем, как Калли показалось, относилась она к гостье довольно дружелюбно, никак не выказывала подозрение или обиду. «Не узнала… Да как бы она запомнила мой голос? Ведь после подобных угрожающих жизни событий у людей обычно проявляется какая-то там амнезия! Зря я переживала. Я в безопасности!»

– Если бы не Искра с Элеттрой, то я не знаю, что было бы со мной, – рассказывала Болеслава Гордеевна. – Они воскресили меня! Это было ужасное лето. Перевязки, антибиотики, строжайшая диета… Но не будем о грустном. Калантия, надеюсь, твое лето запомнилось тебе только хорошими событиями.

– Я провела почти все каникулы в госпитале.

– Как так?!

– Маме сделали пересадку костного мозга.

– Батюшки… Я слышала, что после этой операции многие выздоравливают.

– Да, я всем сердцем желаю, чтобы и мама не стала исключением.

– Все будет хорошо. Главное: не унывать! Уныние – грех.

Калли вдруг так сильно расслабилась, что захотела еще что-нибудь рассказать о себе. Хотелось ей впечатлить миссис Монтемайор, положительно запомниться.

– Я еще ухаживала за одной девушкой. У нее тоже была серьезная болезнь.

– Этой девушки не стало? – осторожно спросила Болеслава Гордеевна.

– Да, к сожалению.

– Не могу не спросить, почему же ты взяла это бремя на себя? Где были ее родственники?

– Она была никому не нужна.

– Господи, как это страшно! И какая же ты умничка, что не бросила бедную девушку. Это воистину великодушный поступок!

Калли совсем разнежилась от такого комплимента и даже не заметила, что Искра сказала ей:

– Ты пришла сюда с другим лицом. И плечи твои расправились.

И также не обратила Калли внимание на то, как перекосилась Болеслава Гордеевна после замечания внучки.

– Миссис Монтемайор, Искра, благодарю вас за гостеприимство, но мне правда нужно ехать.

– Я распоряжусь, чтобы Эрна положила тебе несколько кусочков пирога. Угостишь родных, – сказала Болеслава Гордеевна.

Искра с бабушкой проводили Калли до ворот, попрощались. Затем юная хозяйка Уортшира направилась обратно к дому, а графиня предпочла задержаться:

– Калантия, теперь мое мнение о тебе поменялось в лучшую сторону.

Эти слова раздавили и уничтожили Калли. Ее лицо враз побледнело, сердце рвалось наружу сумасшедшими толчками, в животе тянуло.

– Что вы имеете в виду?..

Слепые, немигающие глаза женщины зло прищурились.

– Ты знаешь, – спесиво бросила миссис Монтемайор, после чего развернулась и направилась к дому.

А Калли все еще не могла сдвинуться с места, точно вросла в землю. «Все-таки вспомнила она меня… Нам с Савьером – крышка». Это осознание поразило Калли так же сокрушительно, как если бы она коснулась оголенного провода.

На деле Болеслава Гордеевна узнала только голос Калли, а не то, что он сказал. Она специально всю встречу с Калли говорила о том ужасном случае, что ей довелось пережить, следила за реакцией гостьи и всё размышляла: «Это она, ее миленький голосок. Сколько я его потом слышала во снах!» А потом Искра сказала про другое лицо и плечи. Болеслава Гордеевна сразу же поняла, какой смысл сокрыт в словах внучки – Калли все это время ощущала свою вину, а теперь, завоевав хорошее отношение к себе своими душещипательными историями, у нее немного отлегло на душе. Впрочем, миссис Монтемайор не таила злость и обиду на Калли. «Может, те изверги, что ограбили и чуть не убили меня, принудили ее участвовать в этом кошмаре? Девочка-то сама по себе очень добрая, светлая, простая сердцем. Не зря же она ворвалась тогда в мою спальню? Видимо, испугалась за меня, спасти хотела… А может, я выдумала все, и не было ее в ту ночь в моем доме вовсе? Или у нее просто похож голос… Стану клеветать на девчонку – сломаю ей жизнь. Нет! Такой грех на душу я не возьму. Виновата она или нет – Бог рассудит!»

Из этого длинного рассуждения мы можем сделать вывод, что ни Калли, ни Савьеру ничего не грозило. Вот только Калли, к большому сожалению, не знала об этом.

Приближалась новая катастрофа.