Макс никогда не носила таких дорогих вещей и теперь чувствовала себя не в своей тарелке, как платье из массмаркета в одном ряду со свадебными нарядами от Веры Вонг. Вместе с тем благодаря маскировке она обрела новую суперспособность и теперь могла разговаривать с людьми, не ощущая постоянной неловкости. Она не была собой, так что и стесняться было нечего.
Вот только… кто из присутствующих потенциальный убийца? А еще оставался тот непреложный факт, что ее бедное сердце было безжалостно растоптано начищенными до блеска парадными туфлями фиксера Барбарани.
Разделяй на части. Свекла в сэндвиче.
Сердце на полу.
Ты ведь так и не рассказала ему о своих чувствах.
Слава богу.
В голове крутились воспоминания – его руки, губы… Она пробежала глазами по толпе, высматривая широкие плечи и карие глаза, способные запросто стереть ощущение времени и места, благоразумие и здравый смысл…
Где, черт возьми, Кейн Скиннер? А это кто? Рафаэль? Почему у него поднос с едой? Макс впервые удостоилась чести присутствовать на столь важном светском мероприятии, но и она знала, что Арнольд Шварценеггер стоял бы в списке запасных официантов выше Рафаэля.
Пробираясь через толпу, бармен оглянулся. Полицейское чутье Макс не атрофировалось за месяцы пребывания в «Семпердоме»; от нее не укрылись поспешность в его шагах и настороженность во взгляде: так ведет себя животное, почувствовавшее опасность и старающееся не выдать хищнику свое положение.
Выбежав из задней прихожей и поставив схваченый в спешке недопитый бокал с шампанским на поднос настоящего официанта, она последовала за Рафаэлем.
Если найду Кейна Скиннера, я сам доставлю его Грейсону.
Такое обещание дал ей Рафаэль, когда они с Греем приехали на винодельню Ла Маркас. Макс он напоминал Румпельштильцхена из сказки – тот тоже говорил загадками.
Может быть, Рафаэль заметил, что она наблюдает за ним? Она помнила тепло его руки на своей спине, как он смотрел на нее из-под длинных ресниц. А еще он признал, что согласился поговорить с Греем из-за нее.
Не хочет ли Рафаэль увести ее за собой?
– ТЫ!
Макс на мгновение потеряла Рафаэля из виду, когда на нее набросилась Нелла Барбарани – шальные глаза, тяжелое дыхание с запахом красного вина, в руке телефон. На экране картинка: круглолицая женщина с двумя косичками «клубничный блонд», ниже – номер телефона.
Элиза. Макс вспомнила имя городского ветеринара Бинди-Бинди.
– Нелла, я…
Но Нелла обращалась не к ней. Протискиваясь мимо, она смотрела на кого-то вне ее поля зрения. Потеряв из виду Рафаэля, Макс обернулась и оказалась лицом к лицу с Кинтоном, ветеринаром.
– Все в порядке? – Кинтон растерянно уставился на старшую дочь Джованни, тыкавшую ему в грудь полуночно-синим акриловым ногтем.
– Скажи мне правду! – потребовала Нелла. – Что случилось с моим котом?
– С Арнольдом все в порядке, Нелла. Я же говорил тебе, что лекарство…
– Я позвонила настоящему ветеринару! – На них уже начали смотреть. – И я знаю, что ты сделал!
– Кинтон спас Арнольда, Нелла. – Джетт встал между Неллой и Кинтоном, явно чтобы защитить последнего. – Сегодня все немного взбудораженные.
Решив, что конфликт улажен, Макс просканировала ту часть зала, где в последний раз видела Рафаэля, и, не дожидаясь ответа Неллы, направилась к винному шкафу на западной стене. В стекле замелькало ее отражение. Выставленные рядами бутылки напоминали ракеты.
Рафаэль исчез.
Кулак у нее в груди, разжавшийся, когда Грей вышел из грязной комнаты, снова сжимался. Время проносилось, словно во сне. Она застряла на вокзале, а все остальные садились на поезда и устремлялись туда, куда им нужно.
Ей указали на человека, в отношении которого не было никаких конкретных улик, связывающих его с заговором против Барбарани, и тем не менее она позволила убедить себя, что у нее есть ниточка. Как такое могло случиться? Разве что она была не в себе от отчаяния. Рафаэль заявил, что Кейн Скиннер ему не нравится, так с чего бы им работать вместе?
Макс прислонилась к прохладному стеклу витрины, стараясь не вспоминать окно в отеле, к которому Грей прижимал ее всего двадцать четыре часа назад. Другой официант предложил ей бокал сангве, который она машинально приняла.
Рафаэль ненавидит Скиннера.
Ла Маркас ненавидят Скиннера.
Барбарани ненавидят Скиннера.
Либби ненавидит Скиннера.
Макс отклеилась от шкафа; сердце вдруг бешено заколотилось.
Какая фигура не вписывается в картину? Скиннер?
Его все ненавидят, а если так, то с чего бы кому-то из них нанимать Скиннера?
Бессмыслица.
Он – лишний.
У нее возникло странное ощущение, что вино наблюдает за ней, слушает биение ее сердца, что-то шепчет. Как Скиннер вообще попал в эту историю?
Зал качнулся и поплыл.
Благодаря мне.
Она втянула Скиннера в это дело и упрямо навязывала всем в качестве главного подозреваемого. Она повернула расследование так, чтобы сосредоточиться на Скиннере; она вела себя как типичный тупой, ограниченный, упертый коп, к которым относил ее Грей.
Она вела себя именно так, как ожидала Либби.
Скиннер не имел ко всему этому никакого отношения. За исключением одного варианта, при котором смысл имела именно его непричастность.
– Антонелла была права. – Незнакомый голос вторгся в ее запутанные мысли.
Макс повернулась влево, сделала глоток сангве, маскируя этим жестом дрожь в руках, и тут выплюнула вино в бокал, узнав подошедшую женщину.
– Не беспокойтесь. – Потягивая шампанское, Софи Кингсли даже не смотрела на Макс. – Я просто хотела поздороваться.
Наверно, Макс удивилась бы меньше, увидев Либби, расхаживающую по залу в коктейльном платье.
– Барбарани держат своих врагов близко, – продолжала Софи, словно прочитав мысли Макс, и перевела взгляд на Ла Маркас: Ариана увлеченно рассказывала что-то матери и Форесту. Макс пока не обнаружила Маттео, фотографию которого видела в файлах Грея, но знала, что он где-то здесь.
– Будете писать о гала-шоу? – спросила Макс.
Скиннер. Я втянула во все это Скиннера.
– Как часть покаяния, – сказала Софи. – Вместо тысячи «Аве Мария» будет тысяча статей, в которых семья Барбарани предстанет в хорошем свете.
– В таком случае вам, возможно, придется переключиться на беллетристику.
Софи вскинула тонкую бровь. Роскошная женщина, но не такая мягкая и экзотичная, как, например, Нелла. Общее впечатление – Софи тверже, как хорошо заточенный перед экзаменом карандаш. По-спортивному подтянутая, с крепкими мышцами под голубым платьем, сильным, почти мужским, подбородком и при этом огромными опаловыми глазами.
– Сколько вам сделали предложений насчет вашей истории? – спросила она.
Макс не стала спрашивать, откуда Софи узнала, что у нее вообще есть какая-то история. Журналистка, вероятно, знала подноготную большинства гостей и наверняка бывала с Греем в задней прихожей и коттедже.
– Я не отвечаю на такие предложения.
– Что ж, если когда-нибудь захотите рассказать свою версию…
– Меня это не интересует. Извините.
Некоторое время Софи молча смотрела на нее.
– Он вам рассказал.
– Нет. Ваше имя мне назвала Виттория, а об остальном я догадалась сама.
Софи посмотрела в сторону группы женщин в одеждах пастельных тонов, среди которых была и Виттория. Макс последовала ее примеру и вскоре заметила, что, хотя Виттория держится только своей компании, взгляд ее то и дело обращается на Клаудию Ла Маркас, жену Маттео.
– Круэлла всегда ненавидела меня, – заметила Софи, – даже до появления статьи.
Возможно, дело было в нескольких глотках сангве на голодный желудок. Возможно – в бурлящей, зияющей пустоте внутри, становившейся глубже каждый раз, когда она, пройдясь взглядом по залу, не находила Скиннера. А возможно, причина крылась в чем-то более глубинном и была как-то связана с тем, что, даже слегка повернув голову, она ощущала его запах на своих ключицах. Так или иначе…
– Зачем вы это сделали? Запустили историю про то, как Лука ударил Фореста, и все остальное?
Как кошка. Нагадила под деревом. На чужом заднем дворе.
Софи окинула ее профессиональным оценивающим взглядом. Макс старалась относиться к репортерам так же, как и ее коллеги, – мягко говоря, неприязненно. Такая нелюбовь понятна: репортер втискивает кровавую трагедию в заголовок из восьми слов и идет дальше, тогда как полицейские тянут всю вонь, весь ужас места преступления, все, что уже впиталось в их кожу, домой, в семью, к детям.
Но, с другой стороны, репортеры ведь тоже просто делают свою работу. У них тоже сроки и начальники, которые дышат им в затылок, дети и супруги, о которых им приходится думать.
– Не ожидала, что его это так сильно заденет. – Софи прищурилась, и в уголках ее глаз образовались заломы макияжа.
– Луку?
– Грейсона. Я думала, мы просто… ну…
– Думали, у вас это ненадолго?
Софи провела рукой по волосам.
– Нет. Я не думала, что он настолько меня любит, что сочтет это предательством.
Макс чувствовала, как в ней разгорается гнев. Гнев, на который она не имела права, но все же… Так вот почему Грей не доверял ей. Вот почему с самого начала был уверен, что она работает против него. Работает с Рафаэлем на Ла Маркас и скрывает от него секреты Виттории. Софи писала хорошие статьи с глубоким анализом и психологическими нюансами, но в отношениях с Греем повела себя глупо. Макс знала Грея всего лишь несколько дней, но прекрасно понимала, почему предательство Софи так сильно ранило его. Он считал ее своей женщиной. Кроме нее, у него не было ничего, что не принадлежало бы Барбарани. А она предала его доверие ради статьи.
Софи, казалось, прочитала ее незаданный вопрос.
– Я тогда изо всех сил пыталась проявить себя на работе. Я была единственной женщиной моложе тридцати лет, которой удалось подняться по карьерной лестнице так высоко. Бесконечная работа, бессонные ночи, «Ред Булл» и эспрессо – все ради повышения. Это была настоящая гонка между мной и другим парнем, приятелем босса. Вам такая ситуация, наверно, знакома?
Макс кивнула. Софи не вызывала у нее ни симпатии, ни сочувствия, но она сама много лет проработала в системе с мужским доминированием и понимала, как это нелегко.
– К тому же у меня заболела мама. – Софи с усилием сглотнула. – Я просто плохо соображала. И, думаю, убедила себя, что у нас с Грейсоном никогда ничего…
– Все в порядке, вы не обязаны мне рассказывать. – Но, конечно, Макс хотелось бы узнать детали, не вошедшие в статью о Барбарани, и подробности вечеринки, во время которой какой-то парнишка сорвался с балкона. Что-то подсказывало ей, что это еще не все. А еще ей было интересно, что представляет собой эта богиня, которая когда-то спала рядом с Греем, целовала его по утрам и на ночь. Которая заслужила его доверие, а потом разбила его, как пиньяту.
Софи провела пальцем по брови.
– Я не понимала, что на самом деле произошло. Я не знала, что это Грейсон держал того парня, когда он…
– Прыгнул?
Софи кивнула.
– Так сказали свидетели. Тот парень был под кайфом, пьян. Говорят, кричал, что он ангел, что умеет летать. И я не знала, что это Грейсон поймал его и держал, пока… – Она не договорила, и в ее глазах блеснули слезы. – Я не знала, что этот случай так на нем отразится. Не думала, что наши отношения так много для него значат.
Макс отпила еще вина, и тут ей в голову пришла интересная мысль.
– Вы могли бы написать, что того парня поймал, но не смог спасти фиксер Барбарани. Вы могли написать об этом, а не о том, что Лука ударил Фореста. Это как у копов – можно замести группу подростков за пакетик травки в машине, а можно накрыть международную банду, занимающуюся наркотрафиком. Вы могли бы сделать карьеру.
Софи сложила руки, и бокал наклонился под таким углом, что у Макс из него бы точно пролилась половина, потому что она не была живой, дышащей лунной богиней с ногами от шеи.
– Наверно, мне недостало смелости.
– Вы защищали его.
Софи отпила шампанского.
– Вам нужно ему это сказать. По-моему, раньше его не защищал никто. Это он защищал других, – заметила Макс.
Софи оглядела ее с ног до головы.
– Не думаю, что это так.
Макс вдруг осенило – а ведь Софи наверняка собрала о ней информацию. Возможно, предложение написать историю Макс было всего лишь удачным бонусом и ловкой маскировкой, а на самом деле Софи подошла к ней не как профессиональный репортер, а как бывшая девушка Грейсона Хоука.
– Вы хорошо его знаете, – сказала Софи.
– Вовсе нет. Он почти не разговаривает со мной.
– В это трудно поверить. Нелла говорит, что вы вдвоем провели ночь в Перте.
Вот и перешли к делу.
– Не совсем так.
– Что именно? – Софи улыбнулась. Довольно беззлобно. Но и не сказать, что любезно. – Послушайте, я удивлена. Грейсон не ездит в Перт. Он вообще никуда не ездит. – Она вздохнула. – Неужели у вас с ним все не так?
– Не так. Мы работаем вместе. Занимаемся охраной.
Трахаемся в грязной комнате.
– У него никогда и ни с кем ничего не получится, – сказала Софи, постукивая средним пальцем по бокалу. – Даже если бы мы продолжали встречаться, он бы, наверное, в конце концов поставил точку. У него на первом месте Барбарани. – Она бросила взгляд в ту сторону, где Лука разговаривал с одним из друзей Томазо и смеялся – то ли вместе с ним, то ли над ним.
Софи прикусила губу.
– Я всегда чувствовала себя его планом Б. Как будто план А, в чем бы он ни заключался, не сработал, и он выбрал меня в качестве замены. То есть тоже неплохой вариант, тоже то, чего он хотел, но не в первую очередь, не прежде всего.
– План Б. – У Макс пересохло в горле. Все ее прежние мысли о Скиннере и Рафаэле пробились сквозь шаткую загородку, которую она поставила вокруг них, когда к ней подошла Софи. В ушах зазвучал голос Либби. План Б должен быть лучше, чем план А.
А что, если бомба была планом А?
Простите нас всех.
Это значит, что план Б…
Что, если планом Б была сама Макс?
– О, кажется, начинается, – сказала Софи. – Подумайте о моем предложении – представить всю эту историю с судом и тюрьмой с вашей точки зрения.
Макс не знала, что она сказала Софи и сказала ли вообще что-нибудь. Единственным человеком, который мог заставить замолчать собравшихся в этом зале светских львиц, был Джованни Барбарани. И сейчас он стоял на площадке белой мраморной лестницы – исследователь на покоренном хребте между двумя заснеженными вершинами.
Заключенный перед расстрельной командой.
Никакой это был не Скиннер. Он был лишь идеей, фантомом – планом Б.
Так кто же?..
Либби передала ей фонарик и сказала, куда посветить, чтобы все смотрели не в ту сторону, пока… Пока что?
Макс нужно направить свет куда-то – но куда? Что она упустила?
Она протиснулась сквозь толпу, задевая бокалы с вином и шампанским, не обращая внимания на ворчание и сердитые вздохи.
Джованни поднял свой бокал с сангве. Грей сказал, что будет с Джованни у подножия лестницы, что должен стоять рядом с ним на тот случай, если Скиннер попытается воспользоваться удобным моментом. Но Джио заявил, что уж лучше будет висеть голым на люстре и петь греческий гимн, чем появится перед гостями в окружении охраны.
А ведь опасаться нужно не Скиннера.
Где, черт возьми, фиксер?
Потенциальным врагом мог быть каждый.
Между тем Джованни уже благодарил присутствующих, удивив Макс сдержанным тоном, которого она никак не ожидала от человека, час назад отчитавшего Грея за глоток вина.
С портрета на сына сурово смотрел Эмилио Барбарани. Макс задержала взгляд на подбородке старика, блестевшем в восковом свете хрустальной люстры.
Что-то было в этом подбородке… Что-то такое…
По лестнице поднималась Виттория, и ее черные волосы скользили по плечам, словно пролитое масло.
Грей сказал, что Виттория не хотела, чтобы он увидел записку, потому что он узнал бы почерк. Следовательно, Макс была права: Виттория знала, кто это написал.
Я знаю, как сделать больно моему мужу.
Макс предположила тогда, что Виттория имела в виду интрижку или по крайней мере потенциальный роман как месть за супружескую измену, случившуюся, возможно, раньше. Что-то, что могло бы уязвить Джованни сильнее, чем смерть.
Вот почему Макс не следовало стрелять во второй раз. Она не была женой Эвана и не знала, как его унизить.
Жены знают, как сделать больно своим мужьям. Все жены, а не только такие, как Виттория, с ее винными шкафами от пола до потолка, задранным до неба носом и хрустальными люстрами.
Такие женщины, как Либби Джонстон, тоже это знают. Это знание не зависит от социальных различий, оно глубже, чем кровь, оно идет из животного начала. Это знание было уже у Евы. Яблоко и змей рушат империю мужчин.
Какой смысл Либби желать смерти Скиннеру? Для людей, которых Макс ненавидела больше всего на свете, потому что они отняли у нее все, – Эвана и пьяного водителя, чье имя она никогда не произносила, – смерть была бы не худшей участью. Потому что смерть – это покой. Смерть – это конец. Эти люди не заслуживали, чтобы для них все закончилось.
А что, если Либби хотела, чтобы он страдал так же, как она? Око за око. Клетка за клетку? Либби сказала, что хочет, чтобы Скиннер сидел в клетке под землей. Что, если она не имела в виду смерть? Что, если она с самого начала знала, что Макс не сможет выстрелить?
Макс снова посмотрела на портрет Эмилио, и в этот момент Джованни поднял бокал. Она прокрутила в голове слова Грея об устроенных Эмилио подземных ловушках для воров, о тайных ходах, проложенных под участком, чтобы прятать вино и прочие секреты.
Снова голос Либби. Скиннер – крыса.
Крыса, не знающая, что ей отведена роль в смертельной игре.
Роль крысы в ловушке.
Что сказал им Рафаэль?
Если я увижу Скиннера, я сам доставлю его к тебе.
Рафаэль исчез вместе с подносом возле винного шкафа.
Она уже была почти у цели – почти в конце логической цепочки и почти у лестницы, – чтобы предупредить Джованни… Предупредить о чем? Что никакого Скиннера нет? Что разговоры о Скиннере были планом Б на случай, если бомба не сработает? Что Макс пришла в поместье как ни о чем не догадывающийся помощник фокусника с привязанными к нему невидимыми веревочками?
Но теперь она была почти у цели и уже почти видела то, что скрывала чаща, которую высадила на ее пути Либби.
Собравшиеся аплодировали каким-то словам Джованни, и Макс попыталась воспользоваться моментом, чтобы пробиться к винному магнату. Четыре ряда. Три. Два.
Голос Джованни отдавался в ней басовой струной.
– Мой отец говорил, что секрет в вине, но я знаю, что секрет еще и в упорном труде, страсти и преданности делу. И именно благодаря упорному труду, страсти и преданности многих людей, собравшихся здесь сегодня, я могу наконец сделать следующее заявление. – Он выдержал эффектную паузу. – Мне доставляет огромное удовольствие сообщить, что мы начинаем строительство отеля «Барбарани» в…
Паф. Паф. Паф.
Три выстрела.
Грудь. Плечо. Голова.
К тому моменту, когда Джованни Барбарани упал, белые ступени парадной лестницы позади него уже были забрызганы кровью и красным вином сангве.