Грей

– Виттория играла с тобой! Как ты могла этого не видеть?

Спорить с Макс было трудно, потому что как только она наклонялась, чтобы поправить платье, думать он мог только о том, чтобы снова ее трахнуть.

– А если она просто доверилась мне после того, как я спасла ее семью?

– Нет, Макселла. – Застегивая брюки, он едва не допустил катастрофическую ошибку. Предстать перед публикой ему было еще рано. – Виттория Барбарани понятия не имеет о том, что такое благодарность. Ты бы узнала об этом раньше, если бы поделилась своей информацией со мной.

Да что же с ними не так? Минуту назад они срывали друг с друга одежду, а теперь готовы вцепиться друг другу в горло.

Похоже, это был самый обычный случайный перепихон в задней комнате. Ну и хорошо. Так оно даже лучше, потому что упрощает ситуацию.

– Ты мне не босс! – зашипела Макс. – И я делаю свою работу. Тебе может не нравиться, но, как я понимаю, записку мог написать именно ты! И моя задача – предотвратить убийство, а не думать, как бы случайно не задеть твои чувства.

– Не притворяйся, что дело в моих чувствах. У меня, если не забыла, их нет. Подожди. – Он сжал пальцами переносицу. – Ты думаешь, что я мог написать записку, когда мы ждали Кинтона?

Она подняла бровь.

– Когда я…

– Когда ты что? Подумал, что я нападаю на Неллу?

– Когда я рассказал тебе о Софи? Ради всего святого, я доверял тебе, а ты все это время скрывала от меня информацию?

– Ты не рассказывал мне о Софи! Это Виттория назвала ее имя и посоветовала спросить у тебя о ней. Ты отделался каким-то невнятным бормотанием, даже не попытавшись объясниться, потому что, наверно, по-настоящему извиняться не умеешь. Конечно, когда есть отговорка, что твои проблемы – мелочь по сравнению с проблемами Барбарани, за ней всегда легко что-то спрятать.

– Ты права, Макс. Мои проблемы, – он выдержал ее взгляд, – не важны. А теперь, ты уж извини, мне нужно найти Витторию.

– От этого ничего не изменится! – крикнула она. – Или ты надеешься найти в записке то, чего не нашла я? Знаешь, я, может, не наследница винного миллиардера и не журналист-расследователь мирового класса, но читать умею.

Он толкнул дверь плечом и, обернувшись, посмотрел на нее. Гнев бурлил, но и желание еще не угасло. Волосы у нее растрепались, зацелованные губы раскраснелись, и страсть всколыхнулась снова диким порывом – захлопнуть дверь, прижать ее к стене и овладеть ею снова. И все же он справился с собой. Пожалуй, это удавалось ему лучше всего.

– Тебе не приходило в голову, – сказал он, опершись рукой о косяк, – что Виттория не хотела, чтобы я видел записку, потому что я узнаю почерк?

Барбарани всегда относились к такого рода мероприятиям как к операции по спасению жизни, провести которую следует с максимальной, ювелирной точностью, чтобы избежать самого страшного, что может случиться в высшем обществе: социальной неловкости. В этот вечер Грей по достоинству оценил такой подход.

Чем больше гостей, тем оперативнее распространяются слухи и тем быстрее они достигают тех несчастных, кто не сумел получить приглашение.

В другой ситуации заполнившая бальный зал толпа вызвала бы у него тревогу, но сейчас она обеспечивала ему удобное прикрытие. Затерявшись, ему было легче решать свою задачу: высматривать Витторию, Скиннера, убийцу.

Как я понимаю, записку мог написать именно ты!

Вот же дерьмо. Ему нельзя думать о ней. Ему нужно забыть и о навязчивом запахе яблок и корицы, и о соблазнительных изгибах, задрапированных этим треклятым красным платьем, которое – он в этом не сомневался – Нелла дала ей именно для того, чтобы она его трахнула.

Однако одного желания было мало. Вывести ее из себя он не смог.

Но в истории с запиской Виттории все же был плюс – по крайней мере он удержался и не поведал Макс о своих истинных чувствах. Если бы у него в голове не прозвучали голоса отца и Джованни Барбарани, он бы обнял ее, приласкал и тихонько признался в том, чего на самом деле хочет по окончании гала-шоу. После того, как они поймают убийцу… если убийца вообще существует. В его коттедже. Только они двое. И да, черт возьми, на кухонной скамье, если уж ей так хочется.

Хватит. Он отпил воды из бутылки, которую Джетт дал ему в знак примирения после конфуза с вином, хотя сам Джетт и не был виноват в том, что Джованни так сорвался.

А была ли его реакция на информацию о записке адекватной? Все же он не член семьи, а только служащий, не имеющий допуска ко всем секретам. Может быть, Виттория скрыла от него записку по какой-то другой причине? Может быть, он просто дал волю чувствам?

Чувства? Ты только послушай себя. Никогда в жизни он не размышлял так много.

Мыслям не было конца; он не мог не думать, и только она была виновата в том, что эти мысли отскакивали от стен его сознания, как шарик в пейнтболе. Он ведь не просто служащий, верно? То, что он здесь делает, – это не просто работа, это его жизнь, а семья Барбарани, как он признался Макс, – это самые близкие ему люди, почти его семья. Но не было ли доли правды в ее словах о том, что семья защищает своих? Какие бы чувства ни питал Грей по отношению к отцу, их полагалось отделять от обязанностей перед Барбарани. А раз так, то нужно спокойнее воспринимать те моменты, когда Джованни и Виттория обращаются с ним так же, как с остальными своими работниками.

Но такова ли ситуация на самом деле? Джованни всегда был с ним строг, и эпизод с бокалом вина стал тому подтверждением. Может быть, причина в том, что они, приняв его после армии, считают, что сделали ему одолжение? Может быть, Джованни и Виттория так и не простили его за то, что он тогда ушел? За то, что случилось с Фрэнки? Но зачем тогда вообще принимать его обратно? Джованни Барбарани никому не дает второго шанса.

Если только речь не идет о долге.

Грей всегда с недоверием относился к альтруизму Барбарани по отношению к нему после увольнения из армии, но до сих пор не пытался в этом разобраться. Отчасти потому, что ему хотелось верить в сказочный финал: Барбарани вернули его, потому что скучали по нему, потому что его место здесь. Они вернули его домой. Но теперь, когда старые раны снова открылись, когда в ушах звучал голос отца, предупреждавший о таких женщинах, как Макс и Софи, когда Джованни набросился на него с упреками и не сказал ни слова Джетту, когда Виттория показала записку Макс, а не ему, прежние сомнения зазвучали громче. Неужели Джованни остался в долгу перед отцом Грея?

Если да, то это означало бы, что Грея приняли обратно, выполняя некую сделку с человеком, который уже умер. И это, как ни горько признать, даже больнее того, что сделала Софи.

Помяни черта… Да, Софи была здесь – вот она, рядом с Арианой Ла Маркас. Ариана – миниатюрная и изящная, Софи – высокая, почти одного с Греем роста, сложена, как олимпийская пловчиха. Как и прежде, от одного лишь взгляда на нее захватывало дух.

Некоторые умеют сжимать гнев в плотный комок, как глину, и носить в себе годами, не забывая. Но для Грея злость всегда была чем-то прозрачным и текучим. Она просачивалась сквозь пальцы, обжигая, как жидкий огонь или спрессованный солнечный свет. Ожоги оставались, но со временем бледнели.

Думая о Макс и высматривая в толпе Витторию, чтобы потребовать показать ему записку, он едва не забыл о Софи. Раньше стоило ему только подумать о ней, слюна у него во рту превращалась в кислоту. Когда он увидел ее статью в «Уэст Острэлиэн», у него пальцы сжались в кулаки. Сейчас при мысли о ней ничего не шевельнулось.

Странно.

Он знал, что она заметила его, но никак на это не отреагировал. Софи же вернулась к разговору с Арианой. Что общего у этих двоих, он не понимал, но это его вполне устраивало. Где Ариана, там должен быть – в радиусе десяти метров – и Форест. А вот и он, потягивает сангве и самодовольно ухмыляется рядом с Рафаэлем. Последний, кажется, только и ждал, когда Грей его заметит – поднял приветственно бокал. Грей ответил ледяным взглядом. Доверять этому типу он не стал бы ни в коем случае. И дело даже не в том, что этот мерзавец лапал Макс в винодельне Ла Маркас.

Скиннер не появлялся, в этом Грей был уверен. Теперь, когда он заметил Ариану и Рафаэля, в голове у него сложилась четкая картина того, где находятся все Ла Маркас и их люди, – как фигуры на шахматной доске. Если они сделают ход, он будет знать.

Клаудия Ла Маркас (Королева), брезгливо морщит нос, едва взглянув на предложенное антипасто.

Ариана Ла Маркас (Пешка), сменившая белую поварскую форму на платье угольного цвета с длинными рукавами и смеющаяся с Рафаэлем (Конь) и Форестом (Мудак).

Маттео Ла Маркас (Король), прямо за Греем…

– Пройдемся, Барби. – Акцент у Маттео был гуще, чем у Джованни. Глава соперничающего клана упрямо цеплялся за свой родной диалект. Грей уважал его за это, но не мог отделаться от мысли, что северо-итальянский акцент Маттео, выросшего на австралийской земле, звучит немного искусственно.

Маттео подтолкнул его вперед. Грей скрипнул зубами, справляясь с оскорбленной гордостью, но никто, казалось, не обратил на него внимания. В зале было полно едва знакомых лиц, и он чувствовал, как раскручивается в нем привычное беспокойство – как узнать, кто может быть убийцей? Что, если вон тот отвернувший лицо тип и есть Скиннер? Грей огляделся, пытаясь отыскать красное платье, но так и не смог разглядеть Макс в черно-белой толпе. В следующий момент он свернул за угол, и узел тревоги в животе затянулся еще сильнее.

Расслабься. Она полицейский. С ней все в порядке. Но голосок беспокойства не умолкал – что-то не так.

В кармане беззвучно завибрировал телефон. Он взглянул на экран, и кровь забурлила от адреналина. Хотя Александра не могла нарушить правила и дать информацию о тех, кто посещал Либби, она сообщила имена ее сокамерниц и тех женщин, с которыми Либби чаще всего общалась в «Семпердоме». Остальное сделал контакт Грея, умевший добывать конфиденциальную информацию.

Он незаметно открыл телефон и успел прочесть бо́льшую часть сообщения, прежде чем Маттео что-то заметил.

– Обойдемся без грубостей, Хоук.

Грей положил телефон в карман. Прочитанного оказалось достаточно, чтобы запустить сердце в тревожном режиме. Что там говорила Макс о разговоре Либби с посетителем в худи? Что-то про школу… нет, не школу… Имя, а потом первая буква фамилии…

Эди П.

Маттео вывел его в коридор с гостевой ванной и стеклянными дверьми на балкон. Одна из подружек Фрэнки, вся в пирсинге, потягивала сигарету, прислонившись к стене. Завидев Грея, она лениво помахала ему. Он не ответил, а Маттео подтолкнул его в спину, заставляя идти дальше.

– Здесь для тебя достаточно приватно? – Грей не сопротивлялся, зная по прошлому опыту, что Маттео спросит один раз, а потом вырубит его и потащит за собой, если он не подчинится.

Маттео окинул взглядом укромный уголок и, скрестив руки, шагнул вперед. Ростом и телосложением он был полной противоположностью Джованни, но обоих отличала яростная, кипучая итальянская натура.

Если невысокий, округлый Джио напоминал шар для боулинга, то Маттео смахивал на кеглю и ростом лишь немного уступал Грею. Лицо Маттео украшала аккуратная седая бородка; Джио же довольствовался грубой тупой бритвой, а все прочее считал женским макияжем. Как и все выходцы из Северной Италии, Маттео отличался более светлой кожей, но сейчас его физиономия потемнела от ярости. Остановившись перед Греем, он сердито плюнул ему под ноги.

– Вам не понравилась еда, синьор Ла Маркас? – вежливо осведомился Грей, сопротивляясь желанию схватить Маттео за тонкую шею и ткнуть огромным римским носом в мокрое пятно слюны на полу.

– Каков наглец, посмел заговорить первым, – по-звериному прорычал Маттео.

Буквально загнанный в угол, Грей прислонился спиной к стене.

Маттео шагнул к нему. От него пахло табаком и ликером «Стрега».

– Ты привел в мой дом свинью, Грейсон? – тихо, но с леденящей душу угрозой спросил он.

– Я бы никогда не поступил так жестоко с невинным животным.

– Мой бармен сказал, что ты притащил копа.

Чертов Рафаэль. Откуда он узнал?

– Да, по-моему, Рафаэль теряет хватку. Знаете, был бы он лошадью, я бы… – Грей сложил пальцы пистолетом и приставил к виску.

– Вы расспрашивали о Скиннере. Полиция. На земле Ла Маркас. Ты знаешь, что это значит, Хоук? Тебе конец. И она… считай труп. – Маттео облизнул губы, словно уже почувствовал вкус крови Макс.

Черт. Черт. Почему он не сказал Макс, чтобы назвалась вымышленным именем? Привести полицию на территорию Ла Маркас было равносильно подписанию им обоим смертного приговора.

Но где гарантия, что помогло бы даже вымышленное имя? Макс – коп и никем другим быть не может. Коп из тех, у кого в мыслях только одно: задержать парня, защелкнуть браслеты и…

Макс.

Улыбка разрезала лицо Маттео, словно свежая рана, за которой блеснули золотые зубы. Что-то шевельнулось в памяти… Эди П. Сообщение, там было что-то насчет гала-шоу… Нужно только вспомнить. Что?

– Если ты сделал что-то с ней, – прорычал Грей, – если ты хоть раз взглянул на нее…

– Ох, Грейсон. Ты так долго находишься в центре этой войны, не будь же таким наивным. Джио разочаруется в тебе.

Грей оттолкнул Маттео – адреналин гнал, требовал действий, – но Маттео не пытался его остановить.

Опоздал.

Опять.

– Макс! – Он бежал по коридору, расталкивая важных гостей, не обращая внимания на летящие ему в спину жалобы.

Думай. Но думать он не мог. Не мог…

Нет…

Нет…

Он будто уходил под воду, глубже, глубже. И не мог всплыть, чтобы набрать в легкие воздуха.

Нет. Только не сейчас. Нет. Он должен спасти ее.

Он распахивал двери, вламывался в комнаты. Маттео, должно быть, отвел ее в какое-то укромное, тихое местечко.

– Макс!

Воспоминания о самом мрачном моменте обволакивали его, пытаясь затянуть глубже, придавить.

Нет. Он должен остаться здесь. Должен остаться с ней.

Борись. Не сдавайся.

Я здесь, – отозвалась она. – Я здесь.

Где? Где ты сейчас?

Я здесь.

Но где? Все, что у него было, это ее голос и воспоминания о ее руках, притягивающих его.

Он должен остаться здесь. Ради нее. Он должен вспомнить.

– Макс!

В этот момент он споткнулся о первое тело.