Если бы Грей не позвал ее по имени, Макс могла бы поклясться, что он окликнул кого-то другого. Сейчас он стоял на границе двух вселенных: той, где находилась она, и другой, лежавшей за входом в комнату, в которой она не бывала, но которая, судя по планам, которые они изучали днем, была задней прихожей, или – как она называлась в бумагах – «грязной комнатой»[22].
Макс представить не могла, зачем в этом доме нужна такая комната. Но Грей жестом предложил ей следовать за ним, и она послушалась. Хотя, насколько она знала, это вполне мог быть убийца, пахнущий точно так же, как он. Так или иначе, она пошла бы за ним куда угодно.
Даже навстречу смерти.
Большая гребаная проблема.
Задняя прихожая оказалась узким помещением с длинным стеллажом для одежды из дуба цвета темного красного вина. На вешалках висело несколько пальто и шарфов, рядом стояла пара сапог для верховой езды; кому они принадлежали, Макс не знала.
Грей закрыл за ними дверь, и она сделала глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. В комнате стоял запах земли и кожи и чего-то еще, сухого и травянистого, чем пахло в конюшнях на ферме ее родителей, куда она приезжала много лет назад, в другой жизни.
Разве это не из-за того, что сказал Джованни? Наблюдая за Греем в тот момент, она не могла не восхититься его самообладанием. Реакция главы клана, безусловно, показалась ей чрезмерной. И почему Джованни был так строг с Греем, а не с Джеттом или кем-то еще? Почему он так требователен именно к нему? Если Грей сталкивался с таким отношением всю свою жизнь, то его невротические черты нетрудно объяснить. Потребность все контролировать, все исправлять, за все отвечать – так бывает, когда ты ничего контролировать не можешь. Но может быть, причина еще и в том, что он никогда не чувствовал в себе достаточной уверенности. Ему всегда говорили прыгать, и каждый раз, когда он прыгал, планку поднимали на фут выше. Как это может повлиять на человека?
– Хватит, Макселла.
Она остановилась перед висящими на вешалке брюками для верховой езды – уж лучше смотреть на них, чем на него. Она и не подозревала, что он так близко. Запах кожи отступил перед запахом рождественской бумаги, сандалового дерева и треклятого вишневого одеколона, который надлежало незамедлительно внести в список запрещенного к провозу во всех аэропортах.
– Что ты…
– Скажи, что тебе нужно, – сказал он, глядя на стену у нее над головой. – И прекрати пытаться донести это другими способами.
– Какими другими способами?
Его взгляд метнулся к ней. Точнее, к ее груди.
– У Неллы десять тысяч платьев, а ты выбрала именно это?
По коже побежали мурашки. Но не от холода. Она уже сомневалась, что когда-нибудь снова почувствует холод.
– Где-то там гуляет потенциальный убийца, – она отвернулась, чтобы не смотреть на него, чтобы он не видел, как вспыхнули ее щеки и напряглись соски под тонким материалом дурацкого красного платья, – а тебя больше всего волнует мое платье?
– Нет. – Голос прозвучал совсем близко, она обернулась, и предательские соски ткнулись в его пиджак. – Главной моей заботой должен быть убийца. – Он оперся рукой о стену над ее головой, а она вжалась спиной в дубовый стеллаж. – Мне нужно сосредоточиться на Барбарани.
Ее сердце сжалось в кулак, бьющий в стенку грудной клетки. Находиться рядом с ним было физически больно.
– Но я не могу, – он наклонился; его глаза напоминали два темных кипящих озера, – сосредоточиться. Макселла. – Он произнес это мягко, словно лаская ее, но глаза сверкнули, а пальцы задели тонкую шелковую бретельку платья.
С ее губ сорвался дрожащий вздох.
– Дело не в платье. Дело в том, что под платьем. – Пальцы соскользнули с бретельки на голое плечо, и ее кожа вспыхнула от прикосновения. От плеча тонкая линия пролегла к изгибу ее бедра.
Она больше не могла убеждать себя, что ничего не происходит.
Она больше не могла убеждать себя, что не хочет этого.
Песчаная крепость, которую она всегда считала каменной, рассыпалась под напором волн его жара. Выставляя последний заслон, она прошептала:
– Невозможно получить все сразу…
– В этом-то и проблема, Макс… – перебил ее Грей. Его пальцы остановились. – Я хочу все.
Он с такой силой впился в ее губы, что она ударилась затылком о дубовую доску. Нужно было что-то делать. Остановить его. Оттолкнуть. Но вместо этого она схватила его за ремень и притянула к себе.
То твердое, что уперлось ей в живот, должно было напугать ее, но вместо этого наполнило ее новой ужасной силой, опасной магией, пользоваться которой ей не полагалось.
– Макс…
Если это была просто игра, то он мог бы получить «Оскар».
Горячий, голодный язык пытал и дразнил. Она ответила с такой же страстью; ногти проскребли по коротким волосам на затылке, и даже от этого движения по ее телу побежали мурашки. Он спустился к шее, уткнулся в нее, и она не смогла удержать вырвавшийся из горла стон. Его губы уловили вибрацию в ее горле, и в его крови будто вспыхнули золотые искры.
– Ты отравила меня собой, и мне нужно вывести из себя этот яд. – Он снова приник к ее шее, и она откинула голову, чем он тут же воспользовался. Оставляя пустую оболочку, словно вампир, он высасывал из нее все, чем она была когда-то.
Но ей было все равно.
Все потеряло смысл и значение, все исчезло, кроме Грея Хоука, его губ и рук, до боли сжавших ее бедра. Только она не чувствовала боли. Он вдавил ее в стену – ни вырваться, ни даже повернуться, – но лучшей тюрьмы она не могла бы и желать. Обхватив ее снизу, он атаковал ее рот с нетерпением и жадностью, казалось бы невозможными для человека столь выдержанного и дисциплинированного.
Удерживая ее на руках, он помог ей обвить его ногами и притянуть к себе, исторгнув из него рык, от которого по ее телу прокатилась наэлектризованная волна желания.
Бретельки платья сползли с плеч, и он легким жестом смахнул их еще ниже, обнажая груди и впиваясь в них взглядом. Ей хотелось закричать, потому что она знала – этот взгляд не принадлежит и никогда не будет принадлежать ей. Даже платье, которое он срывал с нее, не было ее платьем.
Но когда он сжал губами сосок и прикусил так сильно, что она сцепила зубы, удерживая стон, все, даже боль, растворилось в захлестнувшем ее наслаждении. Вонзив ногти в его спину, она откинула голову и закрыла глаза, изо всех сил стараясь удержаться. Рот, кривившийся в презрительной усмешке при их первой встрече, теперь терзал ее пылающую плоть в мучительной попытке поглотить ее всю, без остатка.
– Мне многого стоило не сделать это тогда, когда ты показала их мне в первый раз, – пробормотал он, губами выводя на ее коже нежные и мучительные узоры.
– Я не показывала их тебе. Я предъявляла доказательство.
– Что ж, у тебя это получилось, – прорычал он, впиваясь в другую грудь.
– Хоук! – Господи, нет, она хотела продолжения так же сильно, как он, но жар желания сделался невыносимым.
– Чего ты хочешь?
Зачем он спросил? Она хотела, чтобы он просто взял ее, и тогда она смогла бы убедить себя позже, что поддалась моменту, что ей не в чем себя упрекнуть.
– Я хочу, чтобы ты трахнул меня или отвалил к чертовой матери.
Он оторвался от нее, и она едва не закричала, что имела в виду не это, что ей достаточно того, что есть, лишь бы его губы, язык, зубы оставались там, где только что были.
Она снова стояла на полу, хотя он все еще поддерживал ее одной рукой, потому что без этой поддержки ей было трудно удержаться в вертикальном положении. Его другая рука рвала шелк платья, и пальцы оставляли следы, которые уже не стереть, татуировки, о которых никто никогда не узнает. Эти пальцы скользнули вверх по нежной атласной коже бедра, и она поняла, что игра окончена – ни язвительная колкость, ни холодное безразличие не могли скрыть того влажного факта, который убедительнее всяких слов показывал, как сильно она его хочет.
Она не увидела самодовольной улыбки. Его палец проскользнул под резинку трусиков, его глаза потемнели, и она поняла – они перешли ту грань, за которой нет возврата.
– Перестань издеваться, – сказала она в подбородок, выбритый, но все равно колючий.
Он покачал головой – нет – и снова приник губами к изгибу шеи, одновременно водя пальцами у влажной ложбинки.
– Пожалуйста, – прошептала она. – Чтоб тебя.... Пожалуйста.
Едва с ее губ сорвалось второе «пожалуйста», как один за другим два пальца проникли внутрь, и в Макс словно взорвалась бомба. Пальцы безжалостно касались плоти, и после них то тут, то там вспыхивало пламя. Они знали все ее стратегические точки, как если бы она сама рассказала ему о них. Он доводил ее до беспамятства, и его тяжелое, горячее дыхание обжигало кожу.
– Грей… – пробормотала она, дрожа.
– Ты нужна мне… – Его глухой, низкий голос отдался в ней вибрацией. – Вся ты и прямо сейчас. Подними это гребаное платье.
Она с готовностью подчинилась и, вцепившись в помятый шелк, потянула его вверх. Он раздвинул ей ноги и…
Она вскинула руку, чтобы накрыть рот и удержать рвущийся изнутри стон, но выпустила из пальцев платье. Во рту появился вкус крови, но она только еще крепче закусила губу. С каждым движением его языка в нее вливалось жидкое пламя. Она вцепилась в волосы и вздрогнула, когда он застонал, требуя больше и больше. Каждое его движение раздувало пламя, и она уже не могла контролировать себя.
Черт.
Неужели она кончит, так и не получив всего?
Еще один взрыв и еще. Копья наслаждения пронзали ее изнутри.
– Еще нет, Грей…
Он схватил ее за бедра, развернул и прижал к стене. Подбородок прижался к шее, царапая кожу. Дыхание щекотало затылок, а губы едва касались шеи. Она почувствовала его запах. Что-то первобытное внутри нее зарычало.
– Ты сказала, что представляешь себе, как я трахаюсь. – Он прижался к ней сзади, и она выгнулась навстречу. – Ты этого хочешь?
– Я не стану снова умолять, – сказала она хриплым от желания голосом.
– Мне нравится, когда ты умоляешь. – Он раздвинул ей ноги. – Похоже, ты все-таки не ненавидишь меня.
– Я могу и ненавидеть тебя, и хотеть, чтобы ты нагнул меня и трахнул.
Он с ухмылкой уткнулся ей в плечо и прошелся руками по ее спине и животу, подбираясь к вырезу платья. Грубые, шершавые пальцы стиснули соски. Он зарычал, и этот звук прошел через нее.
Но нет, нет. Если все, на что способен Грейсон Хоук, – это прижать ее к стене грязной комнаты, то уж пусть хотя бы это продлится как можно дольше.
– Господи, Макселла! Ты даже не представляешь, что делаешь со мной.
Почему нет? Уж это она прекрасно представляла.
Развернувшись, она встретилась с ним лицом к лицу.
– Ну так покажи.
Она попыталась помочь ему с ремнем, но он вдавил ее в стену.
– А вот для этого ты маловата. – Лязгнула пряжка, прожужжала «молния».
– Вот уж нет.
– Так и будешь спорить? Не можешь без этого? – Брюки сползли на пол.
– Побыстрее!
– Возможно, тебе придется встать на ящик…
– Мне казалось, ты умеешь выполнять приказы.
– Так вот что это такое, Конрад? – прошептал он, прижимаясь к ней. – Приказ?
Она приподнялась на цыпочки и прикусила губу, чтобы не заскулить.
– Да, черт возьми, приказ!
Он отступил, и у нее душа ушла в пятки, но тут она услышала, как он разорвал фольгу, и щелчок презерватива. Там, где он не прикасался к ней, все горело.
Она оглянулась – убедиться, что он – это он, а не ее буйные фантазии в темноте. Да, Грей и впрямь намного выше и больше.
Должно быть, он заметил сомнение на ее лице, потому что нашел пальцем клитор и слегка прижал. По ногам прошла дрожь.
– Не беспокойся, я сделаю все как надо. Я представлял себе это с тех пор, как мы впервые встретились, так что времени было достаточно.
– Заткнись, Грейсон. – Она снова прижалась к нему.
Он снова зарычал и вдавил ее в стену.
– Наклонись.
Ему не нужно было повторять дважды. Она прикусила губу, когда он вошел в нее, – не потому, что было больно, а чтобы не закричать от наслаждения, когда он наконец-то заполнил ее. Он начал медленно, но понемногу прибавлял, и она отвечала на каждый толчок бедрами, вгоняя его все глубже.
Так быть не должно. Должно было быть быстро, потно, со стыдом и сожалением. Получилось, может быть, без нежности и ласки, но в какой-то момент ее наполнил жгучий золотистый свет, который она никогда раньше не впускала в себя.
Он уткнулся лицом в ее лопатку, и она машинально подняла руки, схватила его за волосы и притянула к себе. Свет пробился через кости, разрывая ее изнутри, и она разжала пальцы. Он прижался к ее шее горящими губами. Последний раскат утихшего грома прокатился по ней.
Все стихло, и она осталась с обрывками двух невозможных мыслей.
Она никогда не вернется.
Она должна рассказать ему о записке.