Макс все еще ощущала холод от пивного холодильника, хотя уже целый час сидела за рулем Бесси с включенным климат-контролем. Наверно, решила она, холод у нее внутри – это прямой результат присутствия вот этого мужчины, сидящего рядом в наушниках и просматривающего записи с камер «Винного рая».
Просмотр записей был самым нормальным эпизодом за все то время, что они провели вместе. Глядя на Грейсона, в джинсах и простой футболке, со стороны, можно было легко представить, что он выехал за город и просматривает на видеохостинге ролик про глубоководную рыбалку или что-то в этом роде. Каким бы он был в спокойной обстановке? Позволил бы себе расслабиться? Может быть, шутил бы? Снял бы футболку, переворачивая сосиски на гриле? Была бы у него подписка на «Нетфликс»? Образ полуобнаженного Грейсона в гавайских шортах, лежащего на надувном фламинго в лагуне Бинди-Бинди с книжкой в руках, никак не укладывался у нее в голове.
Бывал ли Грей в отпуске? Что делал на день рождения? (Если он вообще его отмечал, а не просто перезагружался раз в год для очередного обновления.)
– Ты в порядке? – спросил он.
От вопроса лицо обдало жаром, и она сильнее сжала руль. Просто воображаю, как нападаю на тебя на пляже.
– Да, в полном. – Не отвлекаться. Странно, но, несмотря на волны стыда и тошноту, не отпускавшую ее с момента прибытия на аукцион, за рулем она чувствовала себя куда спокойнее, чем на пассажирском сиденье.
Он коснулся телефона, остановив видео.
– Могу сменить в любой момент. Мне вовсе не обязательно смотреть это сейчас. Можем остановиться, если тебе нужно подышать.
В горле запершило. Как он может быть таким любезным? Хочет загладить свою вину? Нет уж, лучше пусть игнорирует или брезгливо кривится, показывая, как ему неприятен ее профиль. А его жалость ей не нужна.
– Все в порядке. Ты скорее узнаешь кого-то из людей Ла Маркас, чем я. Да и вообще… все не так уж и плохо. – Она постучала пальцами по рулю. – Думаю, дело в чувстве контроля.
Он тоже уставился вперед – на серую дорогу перед ними.
– Похоже, нам обоим нравится контролировать ситуацию.
Она вздохнула. Он был прав: после смерти родителей она хотела контролировать все. Но прошлой ночью ее занесло. Раньше она никогда не вела себя так – ни с Дэмиеном, ни с кем-либо еще.
Прошлая ночь была…
Нет. Не стоит об этом думать…
Но, может быть, все не так? Может быть, дело не в Грейсоне Хоуке как таковом, а в чувстве? Том всепоглощающем, безграничном и безоглядном чувстве, которого так жаждет и без которого томится все ее естество. Если так, то Грей – не единственный в мире парень, с которым она могла бы испытывать это чувство, а его она хочет только потому, что не смогла заполучить. Она еще обретет то, что потеряла. А сейчас у нее есть шанс раскрыть убийство и вернуться в полицию, и она не станет рисковать этим шансом из-за кубиков на животе.
– Что случилось на той вечеринке? – спросила она. – На той, о которой говорили Рейвены?
В том, что она едва не переспала с ним и теперь хотя бы знала, что между ними ничего нет, был свой плюс. Она почувствовала себя свободнее относительно того, о чем именно может его спросить.
Грей мельком взглянул на нее.
– Лука ударил Фореста, того официанта в ресторане. Ты же знаешь.
– Я заметила, что ты напрягся, когда они упомянули о вечеринке.
– Неужели? – Голос прозвучал как обычно. Все-таки притворяться он умел чертовски хорошо.
– По-моему, здесь происходит что-то еще, о чем мы не догадываемся, и я думаю, что Либби знает больше, чем говорит…
– Вот как? Эта твоя великая всезнайка Либби Джонстон?
Она стиснула зубы.
– Сколько человек знают то, о чем ты мне рассказал? Про балкон?
– Смелее, Макселла. Можешь спросить напрямик. Я не растекусь киселем по сиденью.
– Вот и хорошо, потому что сиденья здесь, по-моему, из натуральной кожи.
– Вообще-то я не пишу об этом в своих аккаунтах в соцсетях. – Он снова надел наушники и включил видео.
Можно подумать, у него есть аккаунт. Интересно, какая была бы фотография в профиле? Выстроенные в ряд ножи? И примерно такая запись в био: Я ненавижу долгие прогулки, пляжи и закаты. Если у тебя так же – пиши в личку. Чтобы его не сочли за бота, наверно, поместил бы картинку: скорее всего, стоковую из «Канва»[20] – изображение чужой собаки.
Она знала, что нужно делать. Это была ее работа. Она знала, как ломать людей, тыкать в уязвимые места, находить те, где больнее всего, и наносить удар. Он рассказывал не все, и ей нужно докопаться до сути того, что произошло на той вечеринке, почему он так напрягся у Рейвенов.
Да, Макс знала, что делать. Но не могла.
И из-за этого злилась. Так нельзя. Он открылся, показал ей ту частичку себя, которую никто еще не видел, и вот теперь сидел как ни в чем не бывало, словно и не подозревая, что каждым вздохом, каждым глотком, каждым непроизвольным движением дергает невидимый проводок, соединенный с ее сердцем. Каждое микроскопическое напоминание о его существовании тянуло ее к нему, как заглотившую крючок рыбу.
– Значит, ты доверял мне, когда рассказал о том парнишке… Или только притворялся? Что это было? Ты просто выпустил пар?
Грей потянул за наушники, и они аккуратно выскочили из ушей. Одного движения оказалось достаточно. Вот у кого все под контролем.
– Съезжай на обочину.
– Не указывай мне, что делать.
– Съезжай, я сказал!
Бесси протестующе заскрипела колесами по гравию, демонстрируя возмущение спонтанным выездом на обочину и угрожая опрокинуться в заросшую травой канаву.
– Нам нужно возвращаться, – сказала Макс, выжимая ручной тормоз, и Бесси застонала. Прости, Бесси, я сержусь не на тебя.
Грей нахмурился, взгляд карих глаз скользнул по ее лицу, и на мгновение она ощутила что-то похожее на прикосновение призрачной руки.
– Ты думала, я притворяюсь?
Макс знала, что он говорит не о воспоминаниях.
«Конечно, ты притворялся», – хотела сказать она, но произнести успела только первые два звука.
Она должна была это предвидеть. Они находились слишком далеко друг от друга, к тому же их разделял ручной тормоз, так что он не мог застать ее врасплох.
Но как только она начала съезжать на обочину, он сдвинулся в ее сторону, а что у него на уме, она и предположить не могла.
Этого допустить нельзя. Она должна его остановить. Не потому, что она этого не хотела. Боже, нет. Хотела, да так, как не хотела никогда и ничего. Но ее сердце больше не могло выдержать его мелких предательств. И каждый раз, когда его губы отрывались от ее губ, это было предательством высшей пробы.
Он отстранился.
– Я не притворялся, Макселла. Там все было всерьез. Как и потом. Каждое мое слово было правдой.
Ты не в моем вкусе.
Она отстранилась.
– Знаю.
– Я не могу говорить об этом, – сказал он. – Не могу говорить о той ночи, потому что это предательство Луки Барбарани. Дело не в том, что я не доверяю тебе…
– Но ты предан им.
– Да. Всегда.
– Верность должна быть обоюдной.
Он выдохнул, а ей хотелось поймать этот выдох губами и вобрать в себя. Ей нужно было вскрыть себе голову, вынуть мозг и вытряхнуть эти мысли, как крошки, застрявшие между клавишами компьютера. Ей нужно было вытравить воспоминания о прошлой ночи. Все, что напоминало о нем.
– Ты не знаешь, что они для меня сделали. – Грей сглотнул, поморщившись, словно в горле у него застряло стекло.
– Что они сделали?
– Они дали мне дом. Работу. Даже после того, как я ушел, даже после того, как меня уволили из армии.
– Уволили по дискредитирующим обстоятельствам?
– Кто тебе сказал? – Его лицо посуровело, но голос смягчился.
– Виттория упомянула. Так почему тебя уволили? – Макс знала, что ведет себя как полицейский, но ничего не могла с собой поделать.
– Ох, Макс, ради всего святого…
– Я же сказала, что оговорила себя в суде.
– А я сказал, что доверяю тебе.
– Да, знаю, ты маленький испуганный мальчик, который не может выразить свои чувства. Тогда пиши на запотевшем стекле.
Грей так сильно стиснул зубы, что Макс испугалась – а вдруг треснут.
– Наркотики. – Он отвел глаза. – В моей постели нашли наркотики.
– Ну понятно же, что не твои.
– Почему ты так решила? По-твоему, я недостаточно крут, чтобы сесть на иглу?
– Я видела твой холодильник. Это не холодильник наркомана. К тому же… – она крепко сжала рулевое колесо, – у тебя все под контролем.
Это была догадка, но его молчание подтвердило ее правоту. Она повернулась и посмотрела в окно. Ветер крепчал, деревья качались в предштормовом танце, небо посерело, и воздух потяжелел, обещая скорый дождь. А вот коровы на ближайшем поле продолжали спокойно жевать траву. Какая чертовски простая, идеальная жизнь. Если, конечно, не считать того, что их, скорее всего, в один прекрасный день загонят в грузовик и отвезут во Фримантл на скотобойню.
Макс вспомнила, что читала о протестах и выступлениях Фрэнки в защиту животных. По крайней мере, младшая Барбарани определенно заслуживала ее симпатии.
Она понимала, за что Грей их любит и почему так стремится их уберечь. Понимала это странное чувство – готовность броситься на защиту того, кто сам вряд ли шагнул бы вперед ради тебя.
Грей глубоко, словно собирался закричать, вздохнул. Она обернулась к нему, но он все еще смотрел в окно.
– Мы проводили тренировочные сборы в Вагга-Вагга, и там на подругу Александры напали. Вот откуда я ее знаю. Дело хотели замять, но я отказался.
– И ты рассказал, как все было?
– Да. – Грей по-прежнему не смотрел на нее. – Они допросили ее и парня, которого обвиняли. Оба все отрицали. На следующий день прошла проверка комнат, и в моей подушке нашли таблетки, которых я никогда раньше не видел.
– То есть тебя наказали за то, что ты поступил так, как и должен был.
– Меня наказали за то, что я не проявил лояльность. Тебя наказали за то, что ты поступила правильно.
Сердце дрогнуло и остановилось.
– Ты не можешь знать, правильно я поступила или нет. – Даже я сама не знаю.
– Не могу? – с вызовом спросил Грей и поднял брови. Кровь горячей волной прилила к кончикам пальцев и другим частям тела, которые она предпочитала игнорировать. Никто и никогда не говорил, что она поступила правильно, даже ее адвокат. Такое могли бы сказать родители или лучший друг.
Какая несправедливость, что человек, который едва терпел ее присутствие и не испытывал к ней никаких чувств, был, возможно, единственным в мире, кто мог ее понять.
– Когда меня уволили, – продолжал Грей, – я не знал, что делать. У меня не было никакой специальности, мне некуда было идти, и я вернулся домой. Джованни принял меня так, словно я и не уходил. Его не интересовало, за что меня уволили. Никто не получает от Джованни Барбарани второго шанса, но мне он его дал.
Чутье подсказывало ей, что на этом стоило бы остановиться подробнее. Благотворительность никак не вязалась с тем, что она знала о Джованни. Неужели Грей никогда не задумывался о мотивах магната, восстановившего его в должности главного фиксера?
Перед ее глазами проплыло лицо Виттории и записка с ароматом ее духов.
Есть вещи, о которых не знает даже Грейсон Хоук.
Он повернулся к ней с горящими глазами.
– Если бы я только мог…
– Мог что?
Последовавшее молчание было самым долгим в ее жизни.
– Не важно.
Он приподнялся с сиденья, и ее сердце замерло, как зимнее озеро.
– Дальше поведу я.