Макс

Макс поежилась, словно он провел холодным пальцем по голой коже. Она едва удержалась, чтобы не вскочить и не закричать во весь голос: где?

Грей сложил пальцы домиком и улыбнулся, глядя в окно, будто только что спросил, нравится ли ей вид. Макс поняла намек и как можно непринужденнее поднесла к губам бокал с водой.

– Откуда ты знаешь? – Она указала на пролетевшую за окном птицу.

– Если бы его не было, – Грей скорчил гримасу, вероятно означавшую какая милая пташка, – Рафаэль бы просто сказал «нет». Он играет с нами.

– Но он ведь согласился с тобой? Когда проливается кровь Барбарани, проливается и кровь Ла Маркас. – Макс произнесла это так, словно декламировала Шекспира.

– Я так не говорил, – возразил Грей и, отвернувшись от птицы, наградил ее своим фирменным взглядом. – Но это правда. Нам нужно найти Скиннера.

– Какая поразительная мысль. Если бы только кто-нибудь предложил тебе это раньше.

– Извините, если помешал. – Они повернулись. Это был Форест Валентайн, и выглядел он так, словно никогда в жизни ни о чем не сожалел. – Могу я предложить вам для начала пино-нуар?

– Только воду, – отрезал Грей с таким видом, словно Форест предложил выщипать ему волосы в носу ржавым пинцетом.

– Это фирменное вино Ла Маркас? – спросила Макс, глядя в голубые глаза Фореста. Нос у него был не совсем прямой, возможно, сломан. Интересно, пострадал ли он от кулака Луки Барбарани или при крушении яхты?

– Конечно, мадам.

– О, мадам? – Она подмигнула Грею. Он посмотрел на нее так, словно она пукнула. – Тогда, конечно, да.

Форест ушел, захватив с собой меню. Макс заказала самое дорогое; терять ей было нечего, потому что денег она с собой не взяла.

– Что случилось? – зашипела она, повернувшись к Грею. – Я не Барбарани и не их верная собачка. Я могу пить вино Ла Маркас.

– Я не об этом… Почему ты не сняла его плащ? – Грей посмотрел на ее плечи так, словно они лично его оскорбили.

Макс, по правде говоря, забыла о плаще Рафаэля и, когда Грей раздраженно посмотрел на нее, вдруг почувствовала, что ей слишком жарко. Должно быть, кто-то включил отопление; может, это делают специально, чтобы люди заказывали десерт?

Она сняла плащ и повесила на спинку стула. Грей все еще сидел с хмурым лицом. Что его так раздражает? Она не сидела на коленях у Рафаэля, а просто пыталась уберечься от гипотермии.

– Сказала бы, что замерзла, я бы отдал тебе свою куртку, – проворчал Грей.

– Да, конечно. А потом бы ее сжег.

Он все еще смотрел на нее так, словно плащ сшили из кожи его ближайших родственников.

– Ты не понимаешь, как здесь все устроено.

Форест вернулся с пино-нуар для Макс. Взяв бокал, она случайно задела кольцо с рубином у него на пальце.

– Так просветите меня, Страж Боссов Мафии, – попросила она.

Грей поиграл желваками, а Макс попробовала вино и едва не испытала оргазм.

– Как ты думаешь, что бы произошло, если бы ты встретила в поместье кого-нибудь еще, кроме меня?

Макс пожала плечами.

– Наверно, я сейчас не хотела бы так сильно выпить.

– Тебя бы посадили. Скорее всего, в городе. В нижнем белье или той паршивой футболке.

– Это была майка.

– Джетт отвез бы тебя прямо в полицейский участок. Тебя никто бы не стал слушать. Девочку, которая кричала: «Волки! Волки!»

– Ты ведь знаешь, чем закончилась та история? – Макс сделала еще глоток. – Волк все-таки пришел. И всех в деревне съел.

– И девочку тоже.

– Так чего ты хочешь? – спросила она. – Чтобы я встала на колени и поцеловала тебя в знак благодарности?

Он помрачнел, по его лицу пронеслись тени грозовых туч, как будто этот образ – она перед ним на коленях – был слишком ужасен, чтобы его переварить.

– Я хочу, чтобы ты осознала всю серьезность ситуации, в которую попала. В которую втянула меня. Каждый твой шаг в попытке раскрыть предполагаемый заговор – это ниточка в тщательно сплетенных отношениях между Барбарани и Ла Маркас. Потянешь слишком сильно – случится убийство, но не то, о котором, как ты думаешь, тебе говорила Либби Джонстон.

– Ты все еще не веришь, что Либби сказала мне правду? Думаешь, она солгала? Или, может быть, лгу я?

– Нет. – Он нахмурился.

Неожиданно.

– Но я думаю, ты что-то скрываешь.

Вот и приехали.

– Я рассказала все, что тебе нужно знать. Все, что поможет тебе – поможет нам – поймать убийцу и сделать это так, чтобы никто не пострадал.

Он выдержал ее взгляд.

– Но ты не сказала мне, зачем тебе все это нужно.

– А кто сказал, что мне нужно что-то, кроме справедливости? Неужели так трудно поверить, что я пришла предотвратить убийство, потому что не хочу, чтобы кто-то умер? Или потому что – выражаясь языком, который, возможно, тебе более понятен, – не вынесу, если это останется на моей совести?

– Совестливая преступница?

К счастью, принесли заказ, так что Макс не пришлось втыкать вилку в руку Грея.

– Ты мне не доверяешь. Это справедливо. Но почему ты так не хочешь поверить, что за этим планом стоит семья, которая ненавидит Барбарани со времен Второй мировой войны и явно выиграет, если они уйдут? – Вино ударило в голову и мешало Макс сохранять контроль. – И я не знаю, может быть, вы с Рафаэлем обменивались кодовыми фразами, но я взломала код. На самом деле ты приехал сюда, чтобы расследовать дело об отравлении вина, а не заговор с целью убийства.

Грей нахмурился.

– Отношения между Барбарани и Ла Маркас – это качели.

– Интересная метафора. Я бы и не подумала, что ты знаком с качелями, поскольку они ассоциируются с весельем.

Он не стал реагировать на ее выпад.

– Они всегда поддерживают равновесие и не любят быть друг у друга в долгу. Мир сохраняется благодаря такому равновесию. Но проблема с качелями в том, что гравитация, хорошо это или плохо, всегда будет тянуть одну сторону вниз.

– То есть, если Ла Маркас наняли Скиннера убить Джованни, то это расплата за то, что сделал Барбарани?

Перед глазами у нее пролетела сцена из тюремной комнаты отдыха, где заключенные смотрели телевизор. Дикие глаза Либби, когда она бросилась на экран, крики других заключенных, татуировка их сокамерницы Эсме – какой-то проткнутый ножом шар. Макс вспомнила, что сосредоточилась на татуировке, чтобы не смотреть на искаженное лицо Либби. Эсме схватила Либби за ноги, а Макс подняла ее за руки. Вдвоем они пытались защитить Либби от других заключенных, которые были готовы разорвать ее на части за то, что помешала досмотреть финал «Фермеру нужна жена». А Либби кричала и кричала, снова и снова…

Макс тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и отпила еще вина.

Судя по тому, как прищурился Грей, она не ошиблась в своем предположении, но признавать это он не хотел.

– Я знаю о Барбарани все. Невозможно, чтобы они сделали что-то, о чем мне не известно.

– Хорошо. – Вино уже пульсировало в ее венах. Она наклонилась к нему. – Что Лука Барбарани сделал со мной прошлой ночью?

Грей поперхнулся водой. Возможно, Форест по совету своего будущего тестя подбросил в нее иголок и бритв.

– Если только Маттео Ла Маркас не твой бойфренд, – сказал он, вытирая подбородок, – у семьи нет причин интересоваться, чем вы с Лукой занимались до того, как ты попыталась перерезать ему горло тупым швейцарским армейским ножом. Так что твой вопрос редундантный.

– Цель вопроса – доказать, что ты не знаешь всего, что делают Барбарани, и следовательно, он нередундантный.

– Такого слова нет.

– Какого? Следовательно? Шекспир использует его как соединительное. Разве ты не изучал «Ромео и Джульетту» в школе?

– В школе хитмэнов у нас не было времени для Шекспира. Мы изучали «101 способ метания ножа» и «Удушение для начинающих».

Неужели фиксер только что пошутил?

Он сидел с каменной физиономией. Нет, какие шутки. Наверняка учился в этой самой школе хитмэнов.

– Почему ты пошла к Луке? Почему не в полицию?

– Ты сам сказал, да и в статье, которую я читала по дороге сюда, об этом говорилось: они не связываются с полицией.

– Ты не знала этого до аукциона, – указал он, дожевывая помидор из своего салата «Капрезе».

Она опустила глаза.

– Боялась, что тебя не станут слушать?

Она не могла допустить, чтобы он увидел ее лицо, поэтому отправила в рот кусочек сливочного аньолотти с сырной начинкой.

– Насколько плохо? – спросил он.

– Вообще-то неплохо, но я бы предпочла больше соуса.

– Твое преступление, Макселла. Насколько оно было серьезным?

– Никто меня Макселлой не называет. – Уже давно. Раньше она ненавидела свое имя – родители придумали его, сложив половинки имен своих бабушек. Она часто думала, что если они когда-нибудь разведутся, то ей придется разделить свое имя – быть Макс с мамой и Эллой с папой. Но они так и не развелись. Они умерли, а имя осталось целым. Вот только теперь оно казалось неправильным в своей целостности, потому что после их смерти никакой целостности уже не было.

– Тебя так называет правительство. Это имя значится в твоих правах. Там еще есть «Р».

– Да, это значит «Реально хороший водитель».

– Это права на вождение мотоцикла.

– Ты точно не был еще и детективом, а Хоук?

Он наклонился к ней.

– Что такое ты совершила, что твои бывшие коллеги отвернулись от тебя и ты не можешь даже рассказать им, что подозреваешь о готовящемся убийстве?

– Вот ты мне и поведай. – Вино разожгло в ней теплый огонек, но теперь, когда Грей подлил бензина, огонек полыхнул бушующим пламенем ярости. – Ты ведь не только фото посмотрел, но и почитал.

Держи себя в руках, – прозвучал в голове голос ее психотерапевта в дурацких очках с красной оправой.

– Нет, – сдержанно сказал он.

– Что, испугался той, кому позволил посидеть на своем диване?

Не сводя с нее глаз, он отправил в рот листик базилика.

– Просто скажи, Грейсон. – Пульс стучал в ушах, но ей удалось, насколько это было возможно, сохранить спокойствие в голосе. – Я не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством. Если ты считаешь, что должен решить этот вопрос самостоятельно, я уйду. Для меня в этом ничего такого нет. Я просто делаю то, чему училась.

Он понимающе кивнул.

– Ясно. Ты думаешь, что если у тебя получится предотвратить убийство, если ты спасешь одну из самых известных династий, то тебя примут обратно.

Он произнес это с такой уверенностью, что ей захотелось выплеснуть пино-нуар на его белую хлопковую рубашку.

– Я хочу поговорить с Томазо, спросить, не задавал ли кто-нибудь странных вопросов на винодельне Барбарани. Кто-то, выдающий себя за туриста, но не соответствующий типажу. Нам нужно отправиться в город – проверить все гостиницы и мотели и убедиться, что Скиннер не прячется у всех на виду, – сказала она.

Ему явно не понравилось, что она не выразила согласия с его оценкой. Грейсон Хоук не привык к тому, что его игнорируют. Но и настаивать на своем он не стал.

– Почему ты решила, что Скиннер остался в городе, а не укрылся на винодельне Ла Маркас?

У нее отлегло от сердца. Она бы не удивилась, если бы Грей поймал ее на слове и просто прогнал. Но, должно быть, она сказала что-то такое, из-за чего он решил, что она не совсем бесполезна. Может быть, роль сыграло и то, что она нашла общий язык с Рафаэлем.

– Для наемного убийцы такой modus operandi[11] нехарактерен. – Она отвернулась к окну, притворившись, что наблюдает за птицами, а когда Форест, налив им еще воды, отошел, продолжила: – Скиннеру не надо, чтобы вокруг него крутилась толпа народу, чтобы его отвлекали, высказывали сомнения и советы, даже если это те самые люди, которые его наняли. Ему нужно время, чтобы подготовиться, осмотреться, изучить место. Я хочу поговорить с Томазо – ты сказал, что он главный у Барбарани, так? Он, как Рафаэль, управляет винодельней?

Грей неохотно кивнул.

– Скиннер слишком узнаваем, его легко заметят, если он заявится к Барбарани сам. Он будет работать с кем-то. С кем-то, кого раньше не использовал. С кем-то, на кого не обратят внимания, кто может легко проникнуть на территорию.

– Это то, что сказала тебе Либби Джонстон?

– Да, она объяснила мне некоторые его методы. Рассказала, как он работал раньше. Какие ошибки допустил и теперь уже не повторит.

– А говорят, романтика умерла. Выходит, Джонстон выдала все супружеские тайны?

– А как бы ты отнесся к человеку, который тебя подставил, повесил на тебя свое преступление и отправил гнить в тюрьму?

– Джонстон никогда не отрицала свою связь с домом, где нашли наркотики.

– Она не признала себя виновной. Все знают, что ее подставил Скиннер. Даже ты.

– Ну не такая же ты наивная, чтобы верить всему, что говорит такая мошенница, как Либби Джонстон.

– А ты, похоже, авторитет по части доверительных любовных отношений. О ком говорил Рафаэль до того, как ты попытался сделать из него птичий корм?

Грей моментально замкнулся, словно отгородился от нее каменной стеной.

– Не твое дело.

– Ты прав, не мое, – сказала Макс извиняющимся тоном. Она не боялась его, пусть он и имел проблемы с управлением гневом, и даже когда он схватил ее за руку в саду, не испугалась, а рассердилась. Но вот это выражение ее пугало.

Грей поднялся.

– Я заплачу. Оставайся здесь.

Она кивнула, но как только он ушел, встала и вернулась в винодельню, где мило улыбнулась Рафаэлю.

Он приподнял бровь.

– Понравилось вино?

– Оно восхитительно.

– Хочешь бутылку?

– Я, может быть, лучше загляну к вам после гала-шоу. С вашей бутылкой на территорию Барбарани заходить не стоит – пристрелят на месте.

Он рассмеялся. Громко, искренне. Странно. Она пока не могла его разгадать.

– Почему тебе не нравится Кейн Скиннер? – спросила Макс, пользуясь моментом, пока Грей не обнаружил, что она нарушила его святую заповедь.

Рафаэль даже не потрудился скрыть удивление.

– Читать людей – моя работа. Была моя работа. А еще я неплохо играю в покер. Это клише, но каждый человек чем-то себя выдает. Когда Грейсон произнес имя Скиннера, ты попытался скрыть свою реакцию.

Если Рафаэль и собирался ударить ее бутылкой с вином по голове, ему и это удалось скрыть.

– Все просто. Я сказал то, что и имел в виду, – промурлыкал он вместо этого. – Если найду Кейна Скиннера, сам доставлю его Грейсону.

Почему? Если Скиннер работает на Ла Маркас, зачем Рафаэлю, их покорному слуге, предавать ключевого игрока в семейной игре? И что это за игра?

Она чувствовала себя в положении человека, переключающего телевизионные каналы – с Американской футбольной лиги на крикет, с крикета – на Открытый чемпионат Австралии по теннису – и при этом пытающегося следить за счетом, разгадывать тактику и получать удовольствие. Она знала, что давить на Рафаэля не стоит. Ей уже удалось спровоцировать его и кое-что понять, но это было связано с риском и ей повезло не сломать при этом шею. Успех? Да. Хотя и не дающий ей почти ничего.

– Так вы такой же, как Грейсон? Фиксер Ла Маркас? – Она притворилась застенчивой и смущенной, понимающей, что лезет не в свое дело, но рассчитывающей на ловкость и обаяние.

– Думаю, твой Грейсон пришел бы в ужас, узнав, что ты проводишь между нами параллели.

Она замялась.

– Он не мой Грейсон.

– Нет? – Брови Рафаэля подпрыгнули так, что практически скрылись под стильной челкой. – Он был готов полезть в драку, когда я положил руку тебе на спину, и едва не убил меня взглядом за плащ.

Макс пожала плечами.

– Он всегда такой. По крайней мере, мне так кажется. Вообще-то я знаю его не очень хорошо.

– С чем только не приходится мириться ради работы, а? Я отвечу на твой вопрос, если пообещаешь вернуться после гала-концерта.

– Обещаю.

– Отлично. – Он сцепил руки, словно заключая сделку с самим собой. – Я совсем не похож на Грейсона. Ла Маркас не делают различий между кровными родственниками и теми, кто на них работает. Грейсон – не Барбарани, он на них работает. В моих жилах нет крови Ла Маркас, и я не связан с ними брачными узами. Но я работаю с ними и поэтому считаюсь одним из них. Как и у всех членов семьи, у меня много обязанностей. Иногда я работаю на винодельне, собираю виноград. Чищу конюшни. Иногда лежу в постели кого-то из Ла Маркас.

Сверкнув глазами, Рафаэль потянул вниз ворот рубашки. На мгновение ей показалось, что он собирается снять ее, но нет, все закончилось демонстрацией татуировки, выполненной голубыми чернилами на левой стороне груди. Над сердцем.

– La Marca Cuore[12], – сказала она. Кто связывает себя с чужой семьей таким вот образом? Это любовь или нечто похуже? Неужели Ла Маркас имеют что-то на Рафаэля?

Он подмигнул.

– А вы подготовились, мадам секьюрити.

– Ладно, я поняла – ты один из них, – не сводя глаз с татуировки, сказала Макс. – Так почему Грейсон выбрал тебя? Почему решил, что ты будешь с нами говорить?

– Не он выбрал меня, милая Макс. Выбрала ты.

Она отстранилась.

– Что?

Рафаэль ухмыльнулся, как будто что-то выиграл.

– Грейсон мог бы задать эти вопросы любому из работников на винодельне. Он обратился ко мне, потому что заметил, как я посмотрел на тебя, когда ты вошла. Грейсон знает, что я коносьер и разбираюсь в вине и женщинах.

Макс сглотнула.

– Мне бы, наверно, следовало оскорбиться. Но ты так говоришь, что мне лестно это слышать.

Его губы дрогнули. Рафаэль как будто собирался сказать что-то еще или, может быть, даже поцеловать ее, но в последний момент остановился, словно его удержал невидимый поводок на шее, и уперся взглядом во что-то позади Макс.

– Как всегда, очень приятно, Грейсон. – Рафаэль протянул руку, будто предлагая Грею нечто бесценное. Грей же посмотрел на него так, будто он предложил пожать кусок дерьма.

Макс не шагнула к Грею. Вместо этого она привстала на цыпочки и, делая вид, что целует Рафаэля, прошептала:

– Между прочим, это щека.

Рафаэль приподнял бровь.

– Она тебя выдает. Ты прикусываешь изнутри левую щеку.

Глаза у Рафаэля вспыхнули – он понял.

Баланс, долг. По словам Грея, это основа существования Ла Маркас и Барбарани. Мелочь, но теперь Рафаэль был у нее в долгу.

– Ты дал слово, Рафаэль, – напомнил Грей. – Малейший шепоток Скиннера – и ты сообщаешь нам…

«Иначе» не прозвучало, но повисло над их головами, как нож гильотины.