Хлоя поведала, что на прошлой седмице в ночи к ней подошел один из дворцовых евнухов, отозвал в каморку позади гинекея. Лица она его не видела, по голосу тоже не признала. Он сказал, что видит, как она мучается. Выслушал ее, пожалел. И поведал, что если она избавится от той, которая украла сердце наследника, то не только себе поможет. Ведь и Роман будет потом благодарен той, кто спасла его от действия грязного приворота. Хлоя тогда испугалась, сказала, что не станет брать на душу грех смертоубийства. Но ей всего лишь надо было встретиться с той красавицей, показать ей флакон с розовым маслом, сказать, что снова Роман ей прислал подарок, да предложить довезти в своих носилках до дома. А главное — не рассказывать потом о том никому. Ослепленная любовью, Хлоя согласилась.

И вскоре она уже отправлялась на носилках к городской бане, сжимая в ледяной от страха и решимости ладони драгоценный сосуд с рубинами. У входа в баню ей указали на девицу, сопровождаемую рослым бугаем. Увидев танцовщицу, Хлоя сразу поверила в приворот. Ничем особенным та девица не отличалась. Красива, но во дворце и красивее можно было найти служанок. И речь у нее простая, и манер хороших нет.

Подсев к ней в фригидариуме, Хлоя тайно передала флакон. Представилась патрикией, которой доверился наследник. Шепотом Хлоя заверила девицу, что Роман уже вымолил разрешение у василиссы на брак с Анастасо. И что поутру ей следует ожидать сватов из дворца. Предложила отправиться в носилках к дому Анастасо, а в дороге Хлоя объяснит ей правила этикета, чтобы во дворце не ударить в грязь лицом.

Скромно украшенные носилки ждали их у бокового выхода из бани. Внутри стояла корзинка со сладостями и отваром из ягод. Отведав угощения, танцовщица уснула довольно быстро. Хлоя лишь делала вид, что пьет и ест.

Носильщики доставили их к ярко освещенному дому, пронесли к калитке в проулке, ведущей в атриум. Там немая служанка открыла дверь и жестами велела двум крепким парням отнести сонную девицу внутрь. Любопытствуя, Хлоя постаралась заглянуть внутрь атриума. Все, что успела увидать — был непристойный фонтан с грудастой девицей. Но калитку старуха быстро захлопнула.

Вернувшись во дворец, Хлоя ни словом не обмолвилась о своем приключении. Василисса, казалось, не заметила ее многочасового отсутствия. Когда до Хлои донеслись слухи, что Роман даже повелел привести эпарха, чтобы допросить о пропаже его танцовщицы, она испугалась, что кто-то расскажет о ее участии в исчезновении девицы. Бросилась в церковь, провела там в молитвах почти всю ночь, боясь попасться на глаза наследнику. Поутру вернулась в гинекей, хотела пасть в ноги василиссе. Но ее не пустили к госпоже, а передали стражникам, которые привели сюда.

— Теперь получается, что я одна виновата в том, что произошло. Кто со мной тогда разговаривал — я не знаю. Что за дом, куда мы отнесли танцовщицу, — тоже мне неведомо. — Она с отчаянием схватилась за решетку. — Мне грозит какая-нибудь страшная кара, Нина. Молю тебя, дай мне яд, чтоб не мучиться. Все одно ведь меня казнят теперь.

Из закутка, где стоял стражник, донесся всхрап. Нина оглянулась на переход, перевела взгляд на Хлою, быстрым шепотом произнесла:

— Я попробую тебя вызволить отсюда, но как из дворца будешь выбираться — самой придется решать. До ночи найду, где тебя спрятать. И о том, что ты сделала, не рассказывай ни единой живой душе.

Хлоя упала на колени:

— Вызволи меня, Нина. Я знаю переход один, мне давно еще сам Роман показывал. Я выберусь, мне бы только ночи дождаться. В монастырь пойду, буду молиться за тебя всю жизнь. — Она шептала, крестилась трясущейся рукой, пока Нина отпирала замок ключами, взятыми тайком со стола смотрителя.

Они бесшумно пробрались мимо охранника, все еще храпящего от сонного зелья, подлитого в кувшин. Смотритель сидел за столом, положив голову на сложенные руки, и тихо постанывал. В дверях стоял молодой стражник, почесывая затылок. Жестом велев Хлое остаться за углом перехода, Нина прошла вперед. Услышав шаги, смотритель тюрьмы поднял голову. Глаза у него были мутные, на лбу блестели капельки пота, он попытался что-то сказать, но его вырвало, он едва успел наклониться.

— Ох, я вижу, ты совсем плох, — участливо сказала Нина. — Тебе к лекарю надобно.

Она подошла к столу, поставила на него корзинку. Дотронулась по покрытого испариной лба смотрителя, встревоженно покачала головой и повернулась к охраннику в дверях:

— Мил-человек, надобно отвести почтенного смотрителя в лечебницу. Видишь ведь, совсем худо ему. Почтенный Панкратий найдет, чем ему помочь.

Поддерживая с двух сторон ослабевшего смотрителя, они вывели его из тюрьмы, заперев дверь. Едва они завернули за угол, Нина ахнула:

— Ой, горе, я ж корзинку свою забыла. А там снадобье для василиссы! Дозволь мне вернуться, я только корзинку возьму и догоню тебя с ключами.

У несчастного смотрителя не было сил спорить, его снова скрутил спазм, выворачивающий нутро.

Торопливо открыв дверь, Нина позвала Хлою. Выскользнув из дверей, девушка юркнула в кусты акации, обрамляющие дорожки. Вскоре к ней присоединилась и аптекарша. Бледная служанка пробормотала:

— Видать, Господь помог нам, что заболел этот цербер.

— Верно, без Божьей помощи мы бы не справились. И без помощи рвотного корня тоже. — Она торопливо перекрестилась. — Теперь придется мне, Хлоя, грех замаливать, что на две несчастные души я снадобья использовала не по назначению.

Глянув на охнувшую Хлою, Нина пробормотала:

— Да только при дворце наши грехи — что капля в ливень. Пойдем уже.

Две женские фигуры, закутанные в плащи, не привлекали внимания. Шагали они по служебным дорожкам неспешно, но деловито, тихо беседовали. Дойдя до знакомой каморки декарха, Нина постучала:

— Почтенный Прохор, это Нина-аптекарша. Дозволишь войти?

Ей ответил бодрый голос декарха:

— Входи, входи.

Прохор сидел, вытянув пострадавшую ногу вдоль скамьи. На столе перед ним было разложено оружие и несколько точильных камней. Увидев, что за Ниной проскользнула какая-то женщина, он смутился, попытался набросить на обрубок ноги покрывало.

— Снова я к тебе за помощью, почтенный Прохор. Не откажи, сделай милость. Позволь девице у тебя спрятаться до ночи. Вряд ли ее станут в воинских помещениях искать. Только не спрашивай почему. Тайна дворцовая лишь неприятности несет тем, кто ее знает.

— Ты меня самого под монастырь подводишь, Нина. Не буду я никаких девиц прятать! — Прохор нахмурился. — Тебе помог в благодарность. А непонятно кому — не стану.

Нина открыла было рот, но Хлоя ее опередила. Откинув край плаща, под которым прятала лицо, она шагнула к декарху, упав на колени:

— Не суди обо мне, не зная, почтенный! Я не крала, не убивала. Все мое преступление в том, что я любила наследника. Он мною тешился, а сейчас, когда невесту себе избрал, от меня хотят избавиться. Я хочу уйти из города. В монастырь пойду, грехи замаливать буду. За тебя молиться буду, не откажи мне в помощи.

Хороша была Хлоя в этот момент. Похудевшая, стройная как тростиночка, глаза огромные, полные слез. Алые искусанные губы приоткрыты. Не устоял почтенный Прохор. А Хлоя покрывало с его ноги отодвинула, перевела с обрубка восхищенный взгляд на заалевшее лицо декарха:

— Твои воинские раны сильнее любых слов говорят о твоей чести и храбрости. Молю, не прогоняй меня. — Она осторожно дотронулась до его колена дрожащими пальцами. — Я тебе расскажу, что могу. Только позволь спрятаться до ночи.

Нина, бросив взгляд на Прохора, отступила к двери. Он не повернул головы, не отрывая глаз от лица Хлои.

Выйдя из жилища декарха и прикрыв за собой дверь, аптекарша покачала головой. Неудивительно, что Роман этой девицей тешился. Это же истинное мастерство эдак вот с мужчиной разговаривать, чтобы он обо всем позабыл.

Поправив мафорий, Нина направилась к воротам. Надо все же Галактиона и Фоку проведать. За подмастерья Нина не беспокоилась, верила, что аптеку он не запустит. А вот за конюха, потерявшего любимую, сердце болело.

Ступив на Мезу, свернула к ипподрому. Постучала в скрытую за кустами жимолости дверь. Ей открыл один из тех парней, что стояли тогда кругом у тела несчастной Дарии. Узнав Нину, он пропустил ее. Сказал, что Галактион пошел к кладовым, где корма для коней хранят. Показал ей, куда идти. и нырнул в полумрак конюшен.

Подойдя к деревянной с потемневшими скобами двери, Нина глубоко вдохнула. Всегда тяжко утешать тех, кто потерял близких. Особенно если это впервые. Она и сама еще не могла никак отпустить Дарию в душе. А Галактиону, поди, и вовсе не отдышаться. Сунув голову в приоткрытую дверь, Нина негромко позвала его по имени. В глубине высокой кладовой что-то зашуршало, но ответа не последовало. Здесь царил полумрак, солнце проникало лишь через узкие окошки под самой крышей. Нина сделала шаг вперед, прислушиваясь. Но в тишине доносились лишь отдаленное ржание лошадей на арене да приглушенные оклики конюхов.

Из-за сложенных позади высокими рядами тюков послышался какой-то звук. Нина шагнула меж рядами, снова позвав Галактиона. Ей навстречу шагнул коновал. Сердце стукнуло и, казалось, остановилось. Нина сжала ручку корзинки:

— Напугал ты меня, почтенный Демьян. Я Галактиона проведать пришла, но вижу, что нет его здесь? — Глаза привыкли к полумраку, она смогла рассмотреть его заросшее бородой лицо и полыхнувшие огнем глаза. Нина смутилась, вспомнив прикосновения коновала, крепкие руки, выносившие ее из кошмарного подземелья. Но заметила, что лицо его изменилось. Он смотрел на нее словно с презрением, кривя губы. Вспомнив, как едва не бросилась тогда под него, Нина покраснела так, что даже в затылке стало горячо. Забормотала:

— Прости, что потревожила. Я пойду тогда.

Он шагнул к ней, нахмурившись:

— Снова на ипподром шастаешь?! Непристойно это одинокой вдове, говорил я тебе уже!

От такого неожиданного выпада Нина ахнула. Видать, показалось ей тогда, что он был ласков. Как был грубияном, так и остался.

— Да кто тебе позволил говаривать мне такое?! — зашипела она, тоже шагнув ему навстречу. — Еще я коновала не спрашивала, что мне делать и где ходить! А ежели ты опять про Галактиона толковать мне вздумал, так знай, что он мне как сын! Уйми уже свои думы непристойные, лучше себе найди женщину покладистую, чтобы за молодыми конюхами не доглядывать!

Он, сперва оторопев от такого отпора, рявкнул:

— Не тебе, аптекарша, указывать мне, что делать!

Нина подняла подбородок:

— Тогда и ты мне боле не указывай, что делать и с кем разговоры вести. Сама разберусь!

— Видал я, как ты разобралась… Едва выжила!

От таких слов у Нины будто оборвалось что-то в груди. Губы ее дрогнули, перед глазами вновь встали проклятое подземелье и грубый стол в темных пятнах. Она подняла взгляд на коновала, собралась ему ответить, но не смогла найти слов.

Демьян, поднял руки, шагнул к ней. Нина отшатнулась, боясь, что он сейчас вышвырнет ее отсюда. Вот позор-то будет, если увидит кто. Когда он резко схватил ее за плечи и притянул к себе, Нина охнула от неожиданности, чувствуя, как соскальзывает с головы мафорий, как колотится сердце, вырываясь из груди. Он прижал ее, пробормотал едва слышно:

— Прости. Тебе мрак пережить пришлось, грешно было напоминать об этом. Я ждал тебя, к аптеке ходил. Думал, уже не увижу боле. А ты пришла и сразу о Галактионе своем.

С трудом переведя дыхание, Нина замерла. Демьян вздохнул, будто борясь с чем-то в душе. Коснувшись губами ее виска, прошептал:

— Не уходи.

Как тут уйти, если его руки уже обхватили ее спину, гладя сперва ласково и бережно, потом настойчивее. Он осторожно потянул платок с ее волос, выпуская на свободу упрямые локоны. Уронив корзинку, она просунула ладони под его плащ, ощутив через тунику выпуклые, что морские канаты, мускулы. Внутри будто поднялась жаркая волна, от которой ослабли колени. Демьян молча подхватил ее на руки и унес в свою каморку, плечом небрежно толкнув дверь. Солнечный луч проник через окошко под потолком и, играя пылинками, коснулся ручки брошенной корзинки.

Не скоро очнувшись от любовного угара, Нина ахнула. Сколько времени она уже тут? Галактиона так и не проведала, до аптеки не добралась. Торопливо села, набросила тунику, принялась увязывать волосы. Демьян смущенно оглядел свою каморку, произнес:

— Да, в убогие палаты я тебя затянул. Ты уж не обессудь. В иной раз уже в доме привечать буду.

— У тебя дом есть? — удивилась Нина. Поняла тут же, что вопрос ее прозвучал глупо. Если правду говорят, что он почтенным лекарем был, значит, и дом у него где-то есть.

Пожав плечами, Демьян ответил:

— Давно я там не был. На ипподроме поселился. Одному мне большего и не надобно.

Перегнувшись за скамью, он достал сверток, обернутый чистой холстиной, протянул Нине.

— Возьми, это я тебе хотел отдать. Заказал доброй мастерице, сказал, что нужно, чтобы не хуже, чем у патрикий была.

Она настороженно отбросила холстину и удивленно застыла, уставившись на синюю ткань, осторожно развернула. Это оказалась стола из смеси льна и шелка, с затейливой вышивкой, с широкими, как у патрикий, рукавами. Нина подняла глаза на Демьяна. Он смущенно произнес:

— Ты же из-за меня тогда в навоз угодила. Прости меня. Я же шагнул к тебе, помочь хотел, да этот банщик наперерез кинулся. Знал бы, что он и есть Мясник, тогда бы его и придушил…

Нина не нашлась, что ответить, сложила столу, завернув снова в холстину. Смутившись, огляделась в поиске мафория. Взгляд ее упал на плетеный короб, стоящий в углу. Тот самый, что остался тогда в подземелье. Она застыла, не в силах отвести от него взгляда. Демьян, поняв, куда она смотрит, произнес:

— Мы потом вернулись в тот подвал. Захар помог этого зверя убрать.

— Вы его оттуда вынесли? — Голос Нины дрожал.

— Много чести. Там была забранная решеткой труба, что в море выходит. В коробе ключ нашелся. Туда и скинули.

Нина ахнула:

— Значит, он туда же и девиц спускал. — Она закрыла глаза на мгновение, борясь с подступившей к горлу желчью. Ей стало холодно, она обхватила себя руками. Демьян поднялся, взял брошенный на пол плащ, набросил Нине на плечи. Подвинув к ней короб, сказал:

— Вот погляди. — Он откинул крышку и достал небольшой промасленный мешочек. Высыпав из него что-то на ладонь, он протянул руку к Нине. Почерневшие колоски с тонкими торчащими из них палочками. Та самая рожь, которой коня травили. Нина подняла на него глаза:

— Дикую рожь, я слыхала, используют для изгоняющих дитя зелий. Только зачем они ему? Он же тех, кто хотел от бремени избавиться, убивал. И зелье не готовил даже. — Она наклонила голову. — Я поняла, почему они к нему сами шли. Сперва по старинке в калидариуме сидели до одури, надеясь, что само дите скинется. Он встречал таких девиц на выходе, обещал изгоняющее плод снадобье приготовить. Потом одурманивал и резал.

— Как же он узнавал, кто из них в тяжести?

— Есть у него в подвале оконце, что во фригидариум выходит. Через него все разговоры слышны. А ежели встать на что-то, то и подсмотреть можно. Нетрудно знающему лекарю заметить, что девица в тяжести. Так их и отлавливал, видать, помочь предлагал. — Она помолчала. — А вот зачем он эту рожь коню подложил — непонятно. Чей конь-то это?

Демьян нахмурился:

— Халого к нам димарх венетов поставил. Конь молодой, сильный, а главное — хорошо возницу слушается. Знаешь, бывают сильные, но норовистые. А такого, как Халый, найти трудно. Он и в квадриге, и в биге[77] хорош. То, что дикую рожь ему подсунули, — вина конюхов. Нередко конкуренты коней травят. Галактион твой и недоглядел. Сам знает, что заслужил наказание, так что зря ты тогда вмешалась.

Нина вздохнула:

— Старая Клавдия однажды упомянула, что Ерофей разговора с димархом прасинов удостоился. Видать, тот и подкупил банщика, зная, что он на ипподроме бывает.

— Надо о том доложить Стефану немедля. И эпарху тоже, — поднялся Демьян. — Пойдем, я тебя провожу, а после эпарху прошение подам.

Нина покачала головой:

— Никакого прошения нельзя подавать. То теперь дворцовая тайна. Ерофея надо позабыть и не вспоминать ни о том, что в переходах подземных произошло, ни о том, что он девиц губил. Ты слыхал ведь, что глашатаи объявляли? Наследник Мясника сам нашел да девицу спас.

— Вот так-то душегубы только множатся, понимая безнаказанность. Для того ли законы написаны? — сердито возразил Демьян.

— Не стану с тобой я о законах спорить, — вздохнула Нина. — Только сам знаешь: с сильным не бранись, с богатым не судись. Нам под колеса их золотых колесниц попадать не следует. Да и не станет эпарх никого слушать, ему согласие с дворцом важнее правды.

Увидев торчащий из короба пергамент, она потянула его на свет:

— Что это?

— Карты из жилища банщика, — ответил Демьян, помогая ей их развернуть. — Получше той, что мы использовали, пока за тобой шли. С той, если бы не нюх твоего подмастерья, долго бы еще плутали. А на этой еще и ходы вокруг цистерн начертаны. И до ипподрома, и до церквей, и до бань. Так он и воровал девиц. Внутри колодцев, оказывается, лестницы есть, в камень вбитые. И в цистернах такие же. И крюки. Так что он по тем цистернам путешествовал, что мы с тобой по улице.

— А кроме Дарии никаких девиц там не было? Марфа ведь тоже недавно пропала.

— Мы с Захаром, как спустили этого в трубу, все обошли. Фока нам про Марфу сказывал. Но никого боле там не отыскали.

Нина молча перекрестилась, поминая несчастную Марфу и остальных девиц. Настороженно спросила Демьяна:

— И что ты с этой картой делать собираешься?

Такие знания добра никогда хозяину не приносили. Если дворец про эту карту прознает, пропадет простой коновал.

Не ответив ей, он свернул пергамент и сунул в короб.