Захар вернулся растерянный. Рассказал, что у дома эпарха царит суета. Весть о смерти очередной девицы восприняли там, едва поморщившись. Отправить равдухов отказались, сказав, что все они отправились арестовывать Мясника. И поведали, что наследник вместе с воинами дворца тоже отправился на поиски.

После по городу ходили слухи о том, что доблестные воины нашли логово душегуба в каком-то заброшенном доме у гавани. Что в том доме обнаружили одурманенную зельем девицу. Девица была спасена, но кто она и куда подевалась потом, никто не знал. Пьяного душегуба, говорят, стражники закололи прямо там, так что казнить было уже некого.

Похороны Дарии взяла на себя Ариста. Тело девицы забрали посланные ею носилки с охраной, отвезли в лупанарий. Павлос, пришедший вместе со слугами Аристы, отвел впавшего в оцепенение Галактиона в сторону. Что-то бормотал ему на ухо, обнимая за плечи медвежьей хваткой. Конюх спорил, вырывался, но, устав от горя и бессмысленной борьбы, отступил в отчаянии. Скорчившись, опустился на землю и замер, запустив пальцы в распатланные вихры. К Нине тем временем неслышно подошли двое воинов-манглавитов из охраны императорской семьи. Передали, что императрица требует Нину-аптекаршу немедля. Она едва успела наказать Фоке забрать Галактиона с собой в аптеку, пообещав, что, как сможет, передаст весточку.

Все эти дни заказами в аптеке занимался Фока, взявший на себя еще и заботу о несчастном конюхе, поселив его в Нининой комнатке. Сам подмастерье оставался ночевать на сундуках, не желая оставлять друга одного.

В первый же вечер их навестил тихий неприметный горожанин, показавший перстень с императорским знаком. Ласковым голосом попросил не рассказывать никому о произошедшем в подземных переходах, если они хотят увидеть свою аптекаршу живой. Фока и сам понимал, что с дворцом шутки плохи, а потому немедля заверил, что ничего не помнит о происшедшем, а потому и рассказать никак не сможет. За молчащего безучастного друга поручился тоже. Незваный гость покивал и исчез в вечерних сумерках.

Галактион не желал разговаривать ни с Гликерией, не раз заглядывающей в аптеку, ни с самим Фокой. Лишь пил неразбавленное вино, в которое подмастерье тайком добавлял пару капель маковой настойки. Конюх часами сидел у Нины на дворе, уставившись на дощатый забор. На третий день на рассвете ушел в гавань, опустился там на влажные от ночного тумана камни и не сдвинулся никуда почти до полудня, глядя на темные перекаты морских волн, разбивающихся о пристань. Фока тогда потащился за приятелем, проклиная утренний холод и влажный ветер с моря. А после, приведя Галактиона обратно, послал за Гликерией. Та пришла в аптеку с корзинкой, полной сдобы, завернутым в несколько слоев холстины кувшином горячего салепа. Выгнала Фоку из его же аптеки и принялась увещевать Галактиона. Беседовали они до самого заката. Точнее, Фока слышал лишь ласковый тихий голос Гликерии. Но после этого разговора Галактион словно немного оттаял. Прежних перепалок, конечно, не затевал, но Фока радовался хоть взгляду и кивку приятеля. К вечеру пришел Павлос, увел конюха с собой. Поутру прибежавший уличный мальчишка сообщил Фоке, что конюх вернулся на ипподром. И что в случае чего можно отыскать Павлоса через слуг Аристы.

Сама хозяйка лупанария за эти дни пожухла, побледнела. Горе ее от потери Дарии казалось искренним. Девицы шептались, что Ариста перестала спать, выходила из спальни с опухшими от слез глазами. Стала ходить в церковь каждый день. Посылала в аптеку к Фоке за снадобьями то для сна, то для успокоения души. Поговаривали, что ей вскоре предстояло переезжать в далекую фему вместе с мужем. Кто взял хозяйку лупанария замуж — слухи умалчивали. А сама Ариста от таких вопросов приходила в ярость. В лупанарии тем временем от клиентов не было отбоя — опасаясь, что вскоре его двери закроются навсегда, все спешили насладиться последними днями богатого праздника и изысканного разгула. Да и сами девицы веселились надрывно, отчаянно. Словно смерть Дарии вызвала в них жгучее желание пить эту жизнь полной чашей, не заглядывая наперед. Все чаще из лупанария посылали в аптеку то за похмельным зельем, то за сонным отваром, то за средством для мужской силы.

На отпевании Дарии Галактион стоял позади всхлипывающих девиц. Бледный и поникший, сжимал зубы так, что на щеках выпирали желваки. Изредка бросал взгляды на Аглаю, мать Дарии. Она едва держалась на ногах, рыдая в голос. Ее поддерживала с одной стороны подруга Ираида, а с другой — молодой сосед, вызвавшийся проводить несчастную мать, потерявшую уже второе свое чадо. Отца Дарии на похоронах не было.

Пробравшись сквозь стайку плачущих девушек, Фока сунул в руку Ираиде кувшин с успокоительным отваром для Аглаи. Шмыгнул носом и отошел подальше. Смотреть на горе матери было невыносимо.

На следующий день после похорон Фока отправился на ипподром. Захар ему рассказал, что Галактион стал пропадать ночами, возвращаясь под утро измотанный, порой с синяками на лице, но трезвый. За конями ходил, как прежде, охотно брался за самую тяжелую работу. Но разговоров ни с кем не поддерживал, лишь с коновалом порой перекидывался парой слов. Фока попытался с ним поговорить, но тот сослался на то, что беседы вести ему недосуг, и ушел в конюшни. Понурый подмастерье поплелся домой.

От Нины все не было вестей. На седьмой день, не выдержав, Фока снова отправился на ипподром и спросил Галактиона. Когда конюх вышел к нему, подмастерье даже не сразу признал в исхудавшем парне своего приятеля.

— Ты зачем здесь? — безучастно спросил Галактион. В руках у него была бадья с водой и увязанная солома.

— От Нины вестей нет, — выпалил Фока. — Я ко дворцу ходил, хотел передать ей сверток с травами. И послание туда сунул. Сказал страже, что императорская аптекарша велела принести. Так не взяли, прогнали меня. Гликерия тоже места себе не находит.

Галактион поставил бадью, устало выдохнул. Поднял глаза.

— Я тут чем помогу? Во дворец и меня не пустят. Нина, поди, без нас разберется. Ступай отсюда.

— Ты, видать, со своими конями человечий разум растерял! — сердито прошипел Фока. — Сам-то подумай, что она сделала, чтобы до Мясника добраться! Карты как раздобыла?! Может, ее в подземелье отправили, а мы тут беседы ведем с тобой неспешные.

— Да с чего… — начал было Галактион, но замолчал, задумавшись. Вспомнилось, что мастеру Даниилу эпарх отказался карты показывать. Сказал, что какой-то переполох там с картами случился. Уж не Нина ли опять тот переполох устроила. И правда, в своем горе он о ней и думать забыл.

— Ты ступай обратно, а я поспрашиваю, что там с ней. Приходи пополудни, может, уже что и вызнаю. — Он бесцеремонно выставил Фоку за ворота.

⁂

Василий оторвался от свитка, в котором что-то правил перепачканным в чернилах каламом. Раздраженно глянул на стоящую перед ним Нину.

— Нельзя ни на кого положиться. Даже ответ архонтам не могут пристойный написать. — Отложив перо, он откинулся на спинку стула, жестом выгнав слугу.

Нина стояла, опустив голову. За те дни, что она провела в службах гинекея, рука ее подзажила, да и душевная боль приугасла, будто подернутые пеплом угли.

Несколько дней Нина жила, что в тумане, которым затягивает порой гавань до самой крепостной стены. Видать, по указанию Панкратия ей подливали что-то в настой на ягодах и травах, которым потчевали ее слуги. Она засыпала, но от кошмаров это зелье не сумело ее избавить. Стоило ей закрыть глаза, как вставали перед взором то кровь, бьющая мягким фонтаном из горла Ерофея, то покрытый бурыми пятнами стол в свете факела, то распростертая на песке ипподрома девичья фигура с распахнутыми в небо глазами. В душе еще полыхало от горя и вины. Нина корила себя, что не успела спасти Дарию, не сообразила раньше.

Императрица уже выспросила все и про Мясника, и про погубленных девиц, и про украденные карты. Рассказывать пришлось не единожды. Сперва императрице, потом великому паракимомену. Разговоры велись едва ли не шепотом, ей запретили разговаривать со слугами. Василисса заперла Нину в дальних службах гинекея, приставила молчаливых евнухов для охраны. Сказала, что в ее покоях ни у этериарха нет власти, ни у самого императора. Лишь однажды удалось Нине подслушать, как слуги шептались, что Панкратий вместе с диэтарием отправились во дворцовую аптеку, после чего лекарь тайно принес василиссе какой-то сверток.

И вот Нина стояла снова перед великим паракимоменом, не зная, что ожидать. У попавших во дворец нет ни воли, ни желаний. Лишь правила и послушание. Вот и Нина ждала своей участи, не ведая, то ли в подземелья ее отправят, то ли в гинекее снова запрут, то ли выгонят и велят забыть дорогу во дворец.

Василий неспешно произнес:

— Во дворце будет большой праздник, Нина. Наследник и соправитель выбрал себе невесту. — Он бросал слова, словно камни в деревянный короб, без всякого выражения. — И об этом будет объявлено сегодня в Большом соборе.

Нина подняла голову. Неужто удалось отговорить Романа от танцовщицы? Кого же он согласился взять в жены? Василий молча смотрел, словно ожидая расспросов. Нина осторожно произнесла:

— Высокая честь выпала девице. Как же звать невесту? Откуда она?

— Звать ее теперь Феофано. Ее посаженным отцом будет знатный патрикий. В девичестве ее называли Анастасо, — Василий словно вытолкнул ее имя сквозь зубы.

Мысленно ахнув, Нина почтительно склонила голову. Что говорить и как себя вести, она не знала. Ни один придворный этикет не учит, как принимать весть о том, что простая танцовщица станет севастой[76], а после, возможно, и василиссой.

— Я буду молить Господа, чтобы он наградил василевса-соправителя наследниками, — растерянно произнесла Нина.

Василий встал. Резное кресло резко скрипнуло по мраморному полу. Задетый светильник на стене покачнулся, отбрасывая пляшущие цветные пятна на стены, словно множество танцовщиц в пестрых одеждах двигались в такт шагам разгневанного хозяина. Пройдя несколько раз от стола к окну и обратно, Василий снова опустился в кресло и поднял глаза на Нину:

— Я позвал тебя не для того, чтобы поделиться новостью. У меня к тебе… — Он запнулся. Выдохнув, продолжил: — Просьба.

— Тебе достаточно приказать, великий паракимомен, — вымолвила Нина, глядя в пол.

— Наследник спас город от Мясника. Это все, что нужно знать людям. Ваша девица просто заблудилась в переходах. Ты хотела ее отыскать.

— Как же…

Он оборвал ее:

— Эпарху донесли, что в заброшенный дом у гавани Феодосия поздним вечером двое волокли девицу. Наследник с воинами отправились туда и спасли невесту василевса от неминуемой смерти. К сожалению, воины этерии зарубили тех душегубов. Оказалось, ему какая-то женщина помогала. Но город может больше не бояться Мясника.

— А Ерофей-банщик? — Нине не хватало дыхания, в горле встал комок.

Василий поднял на нее колючий взгляд:

— Ты задаешь много вопросов, Нина. Говорят, что банщик утонул. Но кто станет беспокоиться о каком-то истопнике? Все ли ты поняла?

Она кивнула, борясь с горьким гневом, заполняющим грудь:

— Все поняла, почтенный. Дария заблудилась в подземных переходах, а мы слишком поздно ее отыскали. — Голос ее дрогнул, она сжала край мафория, больно впивая ногти в ладонь. — Позволь мне спросить, что с моим подмастерьем и Галактионом? Я молю о милости для них — они не расскажут лишнего, ты о том знаешь.

— Знаю, — кивнул он.

Тягучее душащее молчание повисло в покоях. Василий поморщился:

— Отправляйся в свою аптеку. За карты тебя наказывать не станут. Василисса проявила великую милость и сообщила этериарху, что карты ты взяла по ее приказу. А то, что вход в хранилище оказался открытым, — вина охранников. Их наказали.

Ахнув, Нина прижала ладонь к губам:

— Господи помилуй, как же так?! Не виноват почтенный Серафим, я у него ключи выкрала!

— Хранителя библиотеки наказывать не стали. Пока не нашли ему достойной замены. Сменили охранников и скриб. — Василий опустил глаза к свитку, все еще развернутому на столе. — Ступай, Нина. Василисса завтра пошлет за новыми притираниями. Ей надо встречать будущую невестку во всеоружии.

Нина побрела, спотыкаясь, по роскошным переходам с мозаичными полами, со стрельчатыми арками, со статуями в нишах. Добравшись до своей аптечной каморки, она повалилась на лавку. Скрючившись, повернулась к стене и уснула.

Софья с вечера ни сказала хозяйке ни слова. А утром сбегала на кухню, принесла свежего, только что из печи, хлеба и кувшин вина. Молча налила вино в чашу, посыпала хлеб солью, полила густым, отливающим золотом оливковым маслом.

Нина от вина отказалась. Погруженная в мрачные мысли, она даже не смотрела на девочку.

— Что тут произошло, пока меня не было?

Софья услужливо затараторила:

— Много новостей у нас. Я твое поручение-то выполнила. — Щеки девушки порозовели. — Передала послание Галактиону. Дедушка недоволен был, думал про тебя дурное. Но я его не послушалась. Даже в беседе его с приятелем тебя защищала!

Нина подняла голову:

— С каким приятелем?

— А мы после того к какой-то бане пошли. Навестить истопника, с которым дедушка знаком был. Да только не сложилась беседа. Лишь принялась я с дедушкой спорить, что Нина-аптекарша — женщина уважаемая, как тот истопник вдруг заторопился куда-то. Дедушка на меня после сердился, говорил, что я своим непочтением собеседника расстроила. А я правду сказала.

Проглотив непотребные слова, Нина прикрыла глаза. Поздно уже веслами махать, коли лодку на скалы вынесло. Теперь хотя бы понятно, откуда банщик прознал о том, где она ждать будет. Ладонь зачесалась надавать девчонке оплеух. Да только винить, кроме себя, было некого. Помолчав, Нина буркнула:

— Что еще во дворце говорят? Рассказывай.

Видя, что хозяйка расстроена, но не понимая почему, Софья настороженно продолжила:

— Про тебя всякие слухи ходили, кто-то говорил, что тебя в подземелье заперли, кто-то, что императрица тебя к себе взяла в патрикии. Но я не верила. Раз меня из аптеки не выгнали, значит, вернешься. — Она пожала плечами. — А еще говорят, что наследнику невесту нашли. Что будут к свадьбе готовиться. Вот Хлою только жаль.

— Хлоя позабудет наследника. Она — девица красивая, умелая. Императрица ее не обидит, выдаст замуж за достойного человека. — Нина откинулась на стену, уставилась на подвешенные на потолке травы.

— Да уж не выдаст. Говорят, что Хлою в подземелье посадили, — Софья понизила голос. — Слухи ходят, что она не то пыталась невесту наследника отравить, не то порчу навести. Теперь ее, видать, казнят. Наша Леонтия к ней ходила, отнесла хлеб да плащ теплый. Вино отдать не дозволили, отобрали на входе. Так вот Леонтия поведала, что Хлоя сидит в углу, ни с кем не разговаривает, ничего не ест. Хотя там еда такая, что лучше и не надо. Сам смотритель, говорят, опять животом мучается.

Нина выпрямилась, оборвала болтовню девочки:

— Что за глупости? Хлоя не стала бы травить… — Она застыла, поняв неожиданно, что произошло.

Задумавшись, отодвинула дощечку с порезанным хлебом, потянулась к ступке. Софья подскочила:

— Что тебе, почтенная Нина, подать?

Отмахнувшись, аптекарша послала девочку за водой и чистой холстиной.

Через час, закутавшись в плащ, Нина подошла к темнице. В руках она сжимала небольшую корзинку, из которой торчало горлышко кувшина с вином.

Переговорив со смотрителем, сказала, что пришла навестить служанку по приказанию василиссы. Тот подозрительно глянул на нее, но велел охраннику на входе пропустить. Заметив, что он бледен, Нина спросила о здоровье. Скривившись, смотритель пожаловался на снова ноющее нутро. Нина подошла к столу, на котором лежали ключи, свитки, стояла чаша с разбавленным вином. Поставила на него корзинку. Покопавшись в суме, достала завернутые в холстину травы. Принялась объяснять, как заваривать. Он поблагодарил ее за совет, поднял случайно оброненный Ниной свиток да махнул рукой, показав, куда ей идти. Накинув на корзинку холстину, аптекарша поспешила в подземелья.

Хлою держали в боковой каморке, отдельно от остальных сидельцев. У входа туда сидел пожилой охранник. Не сразу согласился он пропустить посетительницу. Но Нина умела уговаривать. Вдобавок к звякнувшим в холщевом кошеле монетам приложила снадобье, что усиливает и возвращает мужскую силу. Воин побагровел, но взял и кошелек, и замотанный в тряпицу горшочек. Вино из аптекарской корзинки вынул, Нина лишь всплеснула руками:

— Вино-то каппадокийское. Неужто пропадет теперь?

— Не пропадет, — усмехнулся охранник. — Зачем же хорошему вину пропадать?

Он потянул за тряпицу, закрывающую горлышко кувшина.

Шагнув к решетке, Нина негромко позвала Хлою. И вздрогнула оттого, как быстро замотанная в плащ фигура кинулась к решетке.

— Нина! Я молила Господа, чтобы ты пришла. Дай мне яду, прошу тебя!

— Помилуй, Хлоя! Не даю я никому яд. Лучше расскажи, из-за чего ты тут оказалась. А я пойду молить василиссу отпустить тебя.

Девушка обессиленно опустилась на грязный холодный пол.

— Не отпустят меня. Я в их ловушку попала, Нина. Но не виновна я, любила я его, веришь? Я ж думала, что так лучше будет. — Закрыв лицо руками, она отчаянно разрыдалась.

— Расскажи мне, милая. — Нина просунула сквозь решетку руку, погладила Хлою по голове. — Может, и придумаем что. Мне можно, я тоже тяжкие тайны ношу.