Незадолго до Брумалий Нина хлопотала в своей городской аптеке. Прознав от болтливой Клавдии про новое притирание, которое аптекарша приготовила для императрицы, богатые горожанки стали присылать заказы. А притирание то готовится долго, да и состав у него не из дешевых. Помады с мареной тоже заказывали многие. Едва успевала крутиться, переложив приготовление снадобий от недугов на подмастерья. Фока вошел, стряхивая с плаща капли дождя и оставляя на каменном полу влажные следы. Не глядя на хозяйку, повесил плащ, опустился на сундук. Нина, почувствовав неладное, отставила ступку.

— Случилось что?

Подмастерье поднял голову:

— Да ничего нового. Прознал я, куда Галактион теперь пропадает.

— И куда же? — Нина заволновалась. Конюх вроде уже оклемался от горя. Веселья прежнего в нем, конечно, не было. Возмужал, осунулся и стал скрытнее.

— С бандой Павлоса он связался. Вроде как собирается с ипподрома уходить. Те нанимаются караваны охранять. Хотя у них такие рожи, что даже верблюды испугаются. Что там Галактион будет делать — непонятно.

Нина вздохнула:

— Я с ним поговорю, но он уже мужчина, мои советы слушать не станет. Каждый человек свой выбор делает, с добром ему оставаться или со злом. Порой пока не выпьет свою чашу — не распробует.

— А ну как его схватят да за разбой казнят? — поднял на нее глаза Фока.

— Твоя правда. Только тут не с Галактионом, а с Павлосом поговорить надобно. — Она взялась снова за ступку.

— Поговори, почтенная Нина. Они тебя послушают. Ты вон Мясника одна отыскала!

Нина сжала пестик, застыла, подняв плечи. Воспоминания сбили дыхание, воздух в аптеке показался плотным, как осенний туман.

— Если бы я его вовремя отыскала да не отвлекала на себя… Может, Дария и жива сейчас была бы.

— Дарию все одно никто спасти не смог. Благодаря тебе ее хоть отыскали. А то лежала бы там непогребенная. — Он опустил голову, пробормотал: — Поговори с Галактионом. Не он один ее оплакивает.

С улицы будто нерешительно постучали. Подмастерье приоткрыл дверь, но тут же захлопнул и набросил засов. Аптекарша с недоумением уставилась на него, а из-за двери донесся знакомый, чуть дребезжащий голос:

— Нина, невоспитанного твоего подмастерья выпороть надобно, чтобы не захлопывал дверь перед порядочными горожанками. Мы к тебе с добром пришли, а он, похабник…

Нина решительно подошла, отодвинув Фоку, отперла дверь. За порогом стояли Клавдия и Стефания. Увидев аптекаршу, Клавдия снова заговорила:

— Нина, вот и хорошо, что ты вышла. А мы то…

— Зачем пожаловали?

— Хотим попросить тебя не держать на нас зла, — пробормотала Стефания, подняв на Нину блеклые глаза. — Не в себе мы были. Ты прости нас, Нина. Я ж Марфу, как сестру, опекала, вот и…

Она опустила голову, утирая краем мафория покатившуюся слезу. Нина поморщилась:

— Грех вам. Как только додумались, что я Марфе что дурное могла сделать? — Голос Нины дрогнул.

— Ты не сердись на нее, она же с повинной пришла, — затараторила Клавдия. — Мы все о Марфе печалимся, это ж горе какое! Да горше оттого, что тела ее не нашли. Одну только девицу и спас наследник. Ты не слыхала кого? Ту, что из лупанария Аристы, похоронили же. А это кто была?

Холод кольнул сердце. На похороны Дарии она даже не попала. Не желая показывать кумушкам свою боль, Нина рявкнула:

— Уймись, Клавдия! Ты ко мне сплетни собирать пришла?

— Вот неласкова ты, Нина, к моим годам неуважительна. Я же Стефанию поддержать хотела. Она одна к тебе идти боялась, вот я и пошла с ней. А ты в крик, — укоризненно произнесла Клавдия. И, не давая Нине опомниться, выпалила: — А про Марфу ты боле ничего не слыхала? Может, это ее спас наследник?

Заметив, что взгляд сплетницы метнулся ей за спину, Нина обернулась. За ней стоял Фока с ухватом в руках. Нина вздохнула:

— Положи орудие-то, воин. Видишь, с добром пришли.

Она повернулась обратно к женщинам, мявшимся на пороге. Обратилась к Стефании:

— И у меня о Марфе сердце болит. Но ничего я о ней не знаю. Сгинула, видать, как и остальные. — Помолчав, она вздохнула. — Я не отец Анисим, душу тебе облегчить не смогу. А зла не держу. Ступайте.

Закрыв дверь, она устало опустилась на сундук, наблюдая, как хмурый подмастерье ставит на место ухват. Вырос парень, давно ли могла ему походя подзатыльник дать за потраву. А сейчас вон — защитник с ухватом. Нина усмехнулась, подозвала подмастерья. Он плюхнулся на сундук рядом, уставился на сжатые кулаки.

— Зря ты, Нина, их простила.

— От зла в сердце только носителю и плохо. Оно разъедает, как ржа, покоя не дает. Ты подрастешь да научишься тоже прощать. Без такого умения жить трудно.

— Мясника никто не простит. Ни ты, ни я, ни Галактион.

— Я тебе сейчас о людях толкую, а не о зверях диких. Это же не человек.

— Ты, однако же, не всех простить смогла… — Сказав это, Фока замер.

Нина с удивлением почувствовала, что колючий лед больше в груди не ворочается при воспоминаниях о давних[78] событиях. Ответила:

— Не сразу. Но с годами прощу и это.

От неожиданного стука в дверь они оба вздрогнули. Фока отпер, впуская Никона. Нина поднялась, приветствуя гостя:

— Как твое здоровье, почтенный Никон? Ты к нам за снадобьем каким?

Никон опустился на сундук, принимая из рук подмастерья чашу с разведенным вином:

— Проведать тебя пришел. — Он нахмурился, скрывая смущение, бросил взгляд на Фоку. Тот кинулся к сундуку в углу, принялся перекладывать свертки с травами, делая пометки на привязанной восковой дощечке. Выронил калам, полез за ним меж сундуками, перевернул стоящую рядом корзинку со свернутыми холстинами.

— Спасибо за заботу, все у нас, как видишь, по-старому, — глядя на Фоку, усмехнулась Нина. — Ты спросить о чем-то хотел?

Никон бросил взгляд на подмастерья, занятого с травами, понизил голос:

— Я тебя все спросить хотел, как ты догадалась, что это банщик их воровал?

— Помнишь, ты рассказал, что Агафье немоглось. Так я подумала, что ее тоже травить могли. Уже во дворце, когда по картам поняла, что цистерны с банями тоже соединены, вспомнила про клепсидру в бане. Ведь там добавь воды или камень положи, чтобы отверстие-то закрыть, откуда капает, и будет время до полудня. А на самом деле она позже пришла. Так вот он и обыграл нас. Да и за девицами, которые в калидариуме пытались от бремени избавиться, следил. А иначе откуда бы душегуб прознал, что они в тяжести? Мог еще, верно, от Клавдии узнать, так тогда опять же к бане нить тянется.

Она помолчала. Вздохнув, произнесла:

— А что ты не смог прийти к ипподрому — не вини себя. Фока ведь мне рассказал, что отравить тебя пытались. Хвала Господу, что обошлось.

— Я лишь благодаря нашему с тобой тогда разговору понял, что меня беленой отравили. Потому и пил молоко, как ты говорила. Если бы не пришел ко мне Лука Гидисмани, не разговаривали бы мы сейчас. — Никон покачал головой.

Фока громко фыркнул, но промолчал. Нина бросила на него удивленный взгляд, сказала, обращаясь к Никону:

— Хорошо, что почтенный Гидисмани к тебе пришел. Он только к самым богатым и знатным сам ходит. Видать, хотел оказать тебе почтение.

Из угла донеслось сердитое неразборчивое бормотание. Нина нахмурилась:

— Ты прости моего подмастерья, почтенный Никон. Не пойму, что на него нашло. Никак сам он белены объелся.

Никон покивал, сказал Фоке:

— Ты, парень, видать, чем-то поделиться хочешь? Если память меня не подводит, ты тоже тогда прибегал, пытался мне какое-то снадобье влить. Я сам плохо помню, Евдокия рассказала, что чем-то черным меня напоить хотел.

Нина произнесла удивленно:

— Черное — это, видать, прокаленный уголь. Это при отравлениях тоже можно использовать. Но не знала я, что Фока тебе помогать пытался. Мне он о том не доложил. До меня лишь слухи дошли, что Гидисмани тебя спас.

— Спас он, как же! Почтение оказал! — не выдержал Фока. — Да этого толстяка Павлос за шкирку приволок. И то уже после того, как я сперва уголь в страждущего влил, а потом и бобовую настойку дал. А тот пришел со своими корнями девясила, для белены бесполезного! Еще и меня выгнал, обзывался не по-божески.

— Это что же? Ты настой из калабарских бобов ему дал? — Нина уперлась кулаками в бока. — Да я сама еще не знала, сколько давать можно!

— Вот теперь проверили и знаем. — Фока смущенно почесал затылок. — Если противоядие у нас было, неужто ты хотела, чтобы я дал почтенному Никону умереть?

Нина прикусила язык. Не дело подмастерья при посторонних отчитывать. Вот выпроводит Никона и навешает наглому отроку оплеух. Если дотянется. Она торопливо повернулась к Никону:

— Вот ведь вырастила подмастерья на свою голову. Но ты не думай про него дурное, почтенный. Средство то, что он тебе дал, проверенное, известное. А то, что он дозу правильно угадал, так, верно, Господь его направлял.

Сикофант помрачнел, отставил чашу с недопитым вином. Бросил Фоке:

— Ну-ка выйди, парень. Мне с твоей хозяйкой потолковать надо.

Подмастерье не двинулся с места, перевел взгляд на Нину. Она нахмурилась, собираясь кое-что сказать, но в дверь постучали. Фока кинулся открывать. На пороге стоял Демьян, держащий в руках сверток, из которого доносился аромат свежей сдобы. Видать, пришел прямиком из пекарни Гликерии. Увидев в аптеке Никона, он нахмурился, шагнул в комнату. Произнес, вопросительно глядя на растерявшуюся Нину:

— Ежели ты занята, так я на дворе подожду. А ежели помощь нужна, так только скажи. — Он расправил плечи.

Она не успела ничего ответить, как Никон, бросив на нее взгляд, в котором была не то боль, не то обида, рявкнул пришедшему:

— Как ты посмел врываться сюда? Я веду допрос аптекарши, убирайся. И подмастерья этого наглого забирай!

Демьян задержался взглядом на фибуле, подтверждающей принадлежность Никона к службе эпарха, промолвил неспешно:

— Ты, видать, тот самый сикофант, которого Нина у ипподрома ждала. И, не дождавшись, попала в лапы Мяснику. Слыхал я про тебя.

Никон задохнулся от ярости, произнес:

— Меня отравили. Про то, что Нина к Мяснику попала, — забудь! Мясника наследник отловил и зарубил. А ты, видать, тот коновал, о котором город судачит, что с ее подмастерьем по подземельям бегал и продажных девиц искал?

Коновал повернулся к Фоке:

— Ты, парень, выйди. И Нину с собой забери. Нам поговорить с почтенным сикофантом надобно.

Подмастерье усмехнулся, бросил взгляд на хозяйку. Она не выдержала:

— Лучше вы оба, почтенные, убирайтесь из моей аптеки. Недосуг мне на петушиные бои смотреть! И в своем доме не позволю никому ни меня, ни моего подмастерья выгонять!

Демьян растерялся:

— Ты не горячись, Нина. Я ж тебя защитить хочу.

— Чем ты-то ее защитить сможешь? — презрительно бросил Никон.

Едва он вымолвил эти слова, как на пороге появился еще один посетитель. Увидев его, Нина плюхнулась на скамью, пробормотав:

— Видать, я чем-то сегодня Всевышнего прогневала.

Одноногий декарх, опираясь на деревянный костыль, прищурился:

— Не знаю, Нина, от чего тебя тут почтенные горожане защищать собрались. Но если я чем могу помочь, то ты лишь скажи.

Демьян и Никон уставились на вошедшего, переглянулись. Перевели взгляд на Нину. Она поднялась:

— Спасибо, что спросил, почтенный Прохор. Не от кого меня защищать, кроме как от защитников. Ты тут по какому делу? Я для ноги мазь недавно посылала к тебе. Неужто закончилась?

Тот смутился, посмотрел на недовольно смотрящих на него мужчин. Но, расправив плечи, произнес:

— Я отблагодарить тебя пришел, Нина. За то, что ты меня выхаживала да, поступившись своей репутацией, у моего ложа ночь провела… — Он запнулся, заметив, как дернулся Демьян. Продолжил, глядя на растерянную аптекаршу. — Я пришел тебя под венец звать.

Нина молчала, пытаясь найти слова. Прохор продолжил:

— И не смотри, что я убогий. Мне пенсию назначили добрую, да дом у меня недалече свой есть. Я тебя от людских слухов защитить смогу. — Он положил руку на короткий меч на поясе. — Да и от назойливых защитников тоже.

— А как же девица, что с тобой осталась? — не зная, что еще сказать, выпалила Нина. Имя Хлои она произнести побоялась.

Декарх покраснел, опустил взгляд:

— Она готова была со мной под венец идти, не убоявшись одноногого. Но не мог я ее взять, ответив тебе черной неблагодарностью.

Нина прижала ладони к груди:

— Почтенный Прохор, какая же то неблагодарность? Я людей выхаживаю, это мне, как аптекарше, положено делать. Ежели каждый, кому я помогала, на мне жениться хотел, так очередь до самого милия уже стояла бы. Не связывай себя со строптивой аптекаршей. Осчастливь девицу, она тебе будет покладистой женой.

Вздохнув, Прохор достал увесистый кожаный кошель, протянул его Нине:

— Возьми вот хотя бы за твои труды. Благодарствуй. Без тебя я бы… — Он махнул рукой.

Бросил взгляд на стоящих в аптеке мужчин, снова посмотрел на Нину:

— А этих двоих прикажешь выпроводить? Докучают они тебе?

— Они как раз уходят, спасибо тебе. — Нина склонила голову, не глядя на насупившихся Демьяна и Никона. Они, снова переглянувшись, молча вышли вслед за декархом. Сверток с ароматной сдобой остался на сундуке.

Фока закрыл дверь. Принялся было оправдываться за использованный без спросу настой, но Нина перебила его:

— Хоть записал, сколько дал ему?

— Не сомневайся, все записал. И посчитал уже. А зеница у него скоро начала сужаться, но там уже Гидисмани пришел и выгнал меня. Я вот на пергаменте все записал. — Он полез в шкатулку с записями заказов.

Нина устало отмахнулась:

— Ступай уже дров наколи. Не могу я сейчас про Никона и бобы думать. Мне бы притирания до ночи закончить. Как наколешь, принеси сюда связку да отправляйся домой.

Фока выскользнул во двор.

Уже когда закат позолотил улицы, в дверь раздался осторожный стук. Взяв масляную лампу, Нина подошла, выглянула в забранное решеткой окошко. В сумерках полыхнули черные глаза Демьяна, отражая огонек светильника.

Отворив дверь, Нина впустила его.

— И почтенному Прохору не спасти мою репутацию, коли в ночи ко мне будут мужчины приходить, — проворчала она.

— Не сердись, Нина. Я с тем же пришел, что и Прохор твой.

— С кошельком, что ли? — удивилась она. Но поняв по его решительному лицу, о чем он говорит, похолодела, торопливо промолвила: — Ты только не спеши со словами, Демьян. Мы же не отроки юные, чтобы сразу за благословением спешить!

Смутившись, замолчала. А ну как он не собирался ее замуж звать, а она уже все за него решила. Демьян поднял бровь:

— Неужто ты боишься со мной под венец идти?

Нина опустила глаза, не зная, что ему ответить. Не сможет она уже ни полюбить, ни поверить. А идти в церковь, чтобы лишь от пересудов спастись, — тоже не по душе.

Он шагнул к ней. Потерявшись в его объятиях, Нина уткнулась в пахнущую полынью тунику, пробормотала:

— Не суди меня. Не брошу я ни аптеку, ни службу во дворце. Ни с кем под венец не пойду.

Он усмехнулся в бороду:

— Что ж, Нина. Значит, будем жить во грехе.

Она выдохнула с благодарным облегчением. Прижалась к нему, чувствуя, как волна желания горячими пальцами охватывает тело и тянет в томный омут. Торопливо погасив светильник, они, не разнимая объятий, отступили в глубь дома. Густая туманная ночь накрывала город.