Выждав, Нина бесшумно скользнула к тяжелой деревянной двери с бронзовым перекрестьем. Бронзовый начищенный до блеска молоточек стукнул неожиданно гулко. Отворивший дверь молодой охранник позвал хранителя библиотеки. Седой высохший библиотекарь Серафим в простой белой далматике и в наброшенном теплом плаще подошел ко входу. На поясе у него позвякивала связка тяжелых ключей. Увидев Нину, он прищурился:

— Нина? Заходи, порадуй старика. Ты отвара своего не принесла, того, что бодрости придает? — Закрывая дверь, он отмахнулся от стражника. — Рассказывай, что на этот раз будешь искать. Что это ты такая опечаленная?

Как многие одинокие старики, он сыпал вопросами, не дожидаясь ответа на предыдущий.

— Доброго тебе вечера, почтенный. Императрица послала меня искать самые древние свитки со снадобьями. А от чего — прости, сказать тебе не могу. Не велела она ни с кем делиться. — Нина устало развела руками.

— Ну не велела так не велела. Кто мы с тобой такие, чтобы приказы василиссы нарушать. Ты уже знаешь, где те древние свитки хранятся. Пойдем, пойдем. Одну-то тебя оставить не могу, так что будем сегодня вместе ночевать. — Он захихикал, закашлялся. — Вот на старости лет и дождался, что девица сама пришла ночь со мной провести.

Они прошли через скрипторий с большими окнами, обращенными на юг. Здесь в течение дня скрибы переписывали древние свитки и книги. Из коридора был виден и украшенный искусной мозаикой императорский зал с тяжелым столом и покрытым пурпурным шелком креслом.

Серафим привел Нину в дальнее помещение, с высокими каменными сводами. На полках здесь лежали старые папирусные свитки с висящими на тонких шнурках овальными или прямоугольными ярлычками-индексами. Вдруг Серафим ахнул и кинулся к полкам. На мраморном полу лежал оторванный индекс. Старик принялся причитать, проклинать мышей, грызущих его сокровища, котов, что прошляпили грызунов, нерадивых скриб, на которых нельзя ни в чем положиться. Кряхтя, он разогнулся, принялся вглядываться в полки, на которых плотно лежали свитки. Поднес индекс поближе к экранированному светильнику, пытаясь прочитать. Нина, присмотревшись, заметила вдоль соседней полки еще пару оторванных кусочков папируса. Подошла со светильником ближе, наклонилась. Буквы были едва различимы. Увидев, что аптекарша разглядывает что-то, Серафим воскликнул:

— И там? Много?

— Тут два, — огорченно сказала Нина. Повернувшись, указала на мрамор под полками напротив. — И вот там еще один.

Она знала, что грызуны и жуки — беда для библиотеки. И книги они портят, и свитки. Она не раз приносила масло, настоянное на мяте и полыни, отпугивающее мышей. Пучки сушеной полыни тоже были разложены в каждом зале. Но с холодами грызуны все же пробирались и во дворцы, и в дома, и в библиотеку.

Серафим, поминая то святых, то нечистого, доковылял до лежащих на полу индексов. Сердито огляделся, оценивая потраву. Повернулся к Нине:

— Пойдем-ка, Нина. Я тебя с Миробиблионом[67] посажу в другом зале — там и поищешь, что тебе надобно. Потом уже свитки будем искать. А я сейчас скриб разбужу, будут у меня заместо котов мышей гонять да оторванные индексы обратно привязывать.

В зале, куда старик привел ее, Нина водрузила на каменный стол светильник и остановила Серафима:

— Почтенный, позволь мне еще посмотреть свитки, где наш город начертан. Есть ведь здесь свитки с цистернами и подземными переходами?

Старик, уже спешивший к выходу, остановился. Обернулся к Нине, нахмурив седые брови:

— Ты в своем уме, девица? Свитки с начертанием города и подземными переходами под замком хранятся. Не могу я их тебе дать, даже и не проси о таком. — Он тряхнул бородой. — Да и зачем тебе они? Неужто тоже василисса велела?

Аптекарша вздохнула:

— Ты, может, слыхал, что в городе женщины пропадают. Говорят, будто сквозь землю провалились. Вот и подумала я посмотреть хоть, где эти переходы на землю выходят, да не ходить там.

— Ты, Нина, кто? Аптекарша? Вот и занимайся, чем умеешь. — Серафим покачал головой. — А порядок в городе наводить — так на это эпарх есть. И начертания подземных переходов у него, поди, тоже имеются. Не ходи одна по городу, и будет ладно.

Нина, подумав, кивнула.

— Твоя правда, почтенный. Прости мне глупый вопрос. Ты, как слугам отдашь указания, вернись ко мне, сделай милость. Страшно мне одной в ночи. А я тебе отвара бодрящего налью, он у меня всегда с собой.

Тот улыбнулся, отчего лучики морщинок вокруг глаз стали глубже, кивнул:

— Вернусь, Нина. Мне все одно по ночам не спится, вернусь. А Миробиблион сейчас пришлю тебе. Один их этих оболтусов, что мышей опять прошляпили, принесет.

Позже, уже после того, как сонные слуги приволокли котов и насыпали сушеную полынь, смешанную с золой, вокруг шкафов, Серафим вернулся в зал. Нина сидела на деревянной скамье за столом, голова ее лежала на сложенных руках. Аптекарша спала. Старик остановился в растерянности. Будить женщину ему было жаль, умаялась небось за день. На дворцовой службе отдых краток, это он по себе знал.

Нину он жаловал. Она взглядом и разговорами напоминала ему дочь, что уже много лет назад уехала в далекую фему[68] с мужем. Свою дочь он сам учил читать на разных языках, открывал ей великий мир древних философов. Бабка ее, мать жены Серафима, считала, что для девицы это занятие опасное. Не дело, когда жена ученее мужа. Но дочери с мужем повезло — он тоже собирал библиотеку философов. Предыдущий император послал его в одну из фем, потом там началась война. Уже больше 20 лет он не получал от нее вестей.

Сыновья его служили когда-то в конной тагме[69], да тоже оба пропали. Так один за другим и сгинула вся семья Серафима. Ранее рядом с книгами и свитками, содержащими знания и труды великих философов, ему не доводилось скучать, о близких горевал, но принимал это с христианским смирением. Но чем старше становился, тем больше ему хотелось семейного тепла, задушевных простых разговоров.

С Ниной он познакомился прошлым летом, поначалу относился к ней настороженно. Что она делает во дворце, за что ее василисса привечает? Простая женщина, не из патрикиев, а читает и по-гречески, и по-латыни. И про травы и снадобья много знает. Редкое для женщины умение. Необычное.

Поговорив с Ниной несколько раз, он потянулся к ней своей одинокой старческой душой. Да и она, похоже, была рада беседам с ним. Приносила ему отвар от ломоты в костях да от усталости. Однажды поведала ему про свою жизнь, как сгинул ее отец в чужих землях, как умер у нее на руках муж, как она одна выживала да за аптеку свою боролась. Ходили по дворцу слухи, что она не то наследника от какой-то беды спасла, не то шпионов помогла найти. Подробностей никто не знал. Или знали, но не смели рассказывать, зная, что таких рассказчиков ждут вымоченные плети в подземельях, а то и что похуже.

Помявшись, он осторожно тронул ее за плечо. Нина вздрогнула, открыла глаза. Не совсем еще проснувшись, оттолкнула руку старика, вытаращив глаза, попыталась вскочить со скамьи.

— Тише, Нина, приснилось тебе что? — негромко сказал Серафим. — Ты, ежели притомилась, ступай в комнату позади скриптория. Там скамья есть и тюфяк. Выспишься.

Аптекарша выдохнула, плюхнулась на скамью:

— Прости, почтенный. Приснился мне сон недобрый. — Она дрожащими руками поправила платок, затолкала под него выбившиеся локоны. — А спать мне сейчас не надо. Императрица, поди, ждать не любит. Ты посиди со мной, я тебе отвара налью бодрящего.

Старик расположился на скамье по другую сторону стола, достал из принесенной холщовой сумы две низкие чаши.

— А я вот, Нина, совсем не сплю в последние дни. Ночью не заснуть, а утром просыпаюсь с рассветом. Потому и прошу у тебя отвар, чтобы днем носом не клевать. А то скрибы без меня наворотят дел.

Нина, пошарив в суме, выставила на стол два глиняных кувшинчика.

— Вот этот из розмарина и родиолы — для бодрости. А этот, с мятой, матрикарией и чабрецом — для хорошего сна. Тебе какого налить сейчас?

— Для бодрости. Мне же с тобой ночь куковать, разговоры вести да свитки искать.

Нина кивнула, потянулась к кувшинчику. Вдруг она повернула голову, прислушиваясь.

— Почтенный Серафим, неужто опять мыши? Шуршит что-то?

Старик прислушался, приставив к уху ладонь. Обернувшись к двери, гаркнул неожиданно сильным для такого телосложения голосом. На его зов явился заспанный слуга.

— В левом зале опять мыши шуршат?! Иди проверяй! Оболтусы, загубите мне императорскую библиотеку!

Примирительно положив руку ему на плечо, аптекарша протянула ему чашу:

— Вот, почтенный, твой отвар. Не сердись на слугу, может, мне почудилось просто.

Ворча на молодых, коим лишний раз пошевелиться лень, старик выпил содержимое. Обернулся к Нине:

— Ты нашла, что искала? На каком ты кодексе уже?

— Да стыдно признаться, почтенный, всего на седьмом еще. Уснула.

— Ну давай дальше смотреть, что там.

Вскорости старик начал зевать. Потом склонил седую голову на руки, в точности как Нина до него, и заснул.

Нина, выждав, осторожно выбралась из-за стола. Сдернув с головы мафорий, осторожно подсунула его под ключи, висящие на поясе спящего, обмотала, завязав поплотнее. Развязав пояс, потянула его, чтобы высвободить кольцо, на котором висели ключи. Старик всхрапнул, Нина замерла, чувствуя, как моментально прилипла к спине намокшая от пота туника. Едва дыша, сидела она на корточках у скамьи спящего. Дождавшись, чтобы дыхание его стало ровным, она наконец высвободила ключи.

Кованые сундуки с картами города стояли в самом дальнем зале, Нина о том знала. В самом начале знакомства Серафим показывал аптекарше императорские библиотечные сокровища. Про этот зал тогда тоже рассказал. Поведал, что под замками хранятся копии трактатов Ромейских императоров, копии юстинианового кодекса законов. И карты города тоже хранятся здесь же. Лишь карты городских укреплений здесь не держат. Эти хранятся во дворце под защитой самого этериарха[70].

Нина подошла к решетке, закрывающей вход. Окно здесь было тоже забрано решеткой, ночь была безлунная, лишь звезды на бархатном черном небе заглядывали в арочный проем. В неровном свете масляной лампы видны ряды кованых сундуков, стоявших вдоль стен. Их было немало. На секунду аптекарша засомневалась в своих силах — как ей найти здесь сундук с картами? Неужто все придется открывать да ключ к каждому подбирать? Так на это и ночи мало. Она достала ключи, поднесла к светильнику, чтобы выбрать тот, что для начала откроет замок на решетке. Замок висел крупный, значит и ключ должен быть самый большой. Заметила, что на ключах сделаны уплощения, а на них выбиты римские цифры. Если ключи с номерами, значит, и на сундуках должны быть номера.

Она достала из сумы склянку с оливковым маслом, настоянным на мяте. Осторожно смазала все петли, ключ и капнула в сам замок. Авось не будет скрипеть ничего.

Проскользнув в комнату, она притворила за собой решетку и принялась обходить со светильником сундуки. Увидев на каждом из них тоже индексы, сродни тем, что обозначали свитки, Нина выдохнула с облегчением. Переходя от сундука к сундуку, читала в неровном свете надписи. Какие-то индексы были на неизвестных ей языках, но в основном на греческом и латинском. Найдя наконец сундук, в котором, возможно, были как раз карты, она поставила светильник на подставку и взялась за ключи. Один за другим перебирала, пробуя открыть замок. Наконец один из ключей легко повернулся и с мягким щелчком отомкнул сундук.

Нина отложила ключи в сторону, снова смазала петли сундука и почти бесшумно подняла тяжелую крышку. Из сундука доносился слабый запах плесени, выделанной кожи и клея, который использовали при изготовлении папируса. Сундук был поделен на сектора. Здесь вертикально стояли необычные свитки, больше двух пусов[71] высотой. Нина осторожно достала один из них, развернула. Похоже на чертежи Большого собора. Она нетерпеливо сунула свиток обратно. Ей нужен ипподром и подземные цистерны. Взгляд ее упал на крышку. Там на внутренней деревянной поверхности были нанесены какие-то линии, разбивающие поверхность на сектора. В каждом секторе было написано что-то. Нина поднесла поближе светильник. Выбрав нужный сектор, она потянула тяжелый свиток. Расстелила его на крышке соседнего сундука, торопливо провела пальцем по перекрестьям линий и надписям. Не то! Достала следующий.

Развернув, поняла, что именно это и искала. Здесь обозначения знакомых улиц, площадей и колодцев пересекали линии, соединяющие ипподром, цистерны, Большой собор и некоторые богатые дома вокруг. Вчитываясь в обозначения, Нина поднесла поближе светильник и, не заметив, задела крышку открытого сундука. От грохота захлопнувшейся крышки, казалось, заложило уши.

Нина запаниковала, ведь наверняка кто-нибудь услышал. И в самом деле, из переходов библиотеки донеслись голоса. Она торопливо свернула пергамент, в отчаянии огляделась: куда спрятаться? Высокий, почти в рост человека сундук в углу чуть отстоял от стены, за ним виднелась полукруглая ниша. Торопливо погасив светильник и задвинув его за сундук, Нина кинулась к нише. Она мелка, худа, авось поместится между сундуком и стеной, в углубление стены забьется, ее никто и не увидит. Она первым делом сунула в нишу свиток. Следом полезла сама, прижимая к груди суму. Места было маловато, она развернулась, облокотилась спиной на холодный камень, поджимая ноги, уперлась коленом в сундук. Он немного сдвинулся. Что произошло дальше, она не поняла. Плита за ее спиной отодвинулась, Нина, не удержавшись, съехала по каменной поверхности, перекатилась через пару ступеней и оказалась в полной темноте. Услышав шорох трения камня о камень, с ужасом поняла, что вход, через который она сюда провалилась, закрылся.

В кромешной темноте, царапая руки о неровные камни стены, Нина поднялась на ноги. К лицу тут же противно прилипла паутина. В тишине были слышны приглушенные частые удары. Она не сразу поняла, что это колотится ее сердце пойманной птицей. Вдохнув побольше воздуха, Нина медленно выпустила его сквозь сжатые зубы. Вспомнив, что в суме всегда носит огниво, торопливо достала его и лучину и попыталась разжечь. Трясущиеся руки никак не могли высечь искру. Чтобы хоть немного успокоиться, она принялась молиться. Наконец, сбив костяшки пальцев, она справилась, слабый огонек занялся на кончике лучины. В его тусклом свете она разглядела в шаге от себя ступени, через которые она и скатилась сюда. Поднявшись обратно к каменной плите, Нина попыталась ее сдвинуть или открыть. Бесполезно. Прислушавшись, она уловила разговоры, ругань, бряцание оружия. Попятившись, Нина осторожно спустилась по ступеням и задумалась. Надо отсюда выбираться, пока ее не нашли. Нина двинулась по проходу, чуть согнувшись, ощупывая руками стены, внимательно вглядываясь в блеклом свете лучины под ноги. Переход казался бесконечным, шла она долго. Рука нащупала провал в стене. Здесь ответвлялся боковой ход. Поколебавшись, она шагнула туда. Вспомнилась легенда про Ариадну. Вот ей бы сейчас нить пригодилась, а то сколько еще придется блуждать?

Здесь коридор расширялся, казалось, что даже потолок был немного выше. Лучина разгорелась чуть ярче, видать, свежий воздух сюда откуда-то попадает. Нина услышала приглушенные звуки, как будто кто-то плакал. Девушка. Аптекарша похолодела — вдруг это Дария? Вытащив из вшитых в плащ ножен кинжал Салиха, она двинулась быстрее на звук. Послышался мужской голос — резкий, сердитый. Девушка плакала все громче. Добравшись до следующего разветвления, Нина остановилась. Голоса доносились справа, она повернула туда. Через несколько шагов заметила слабый свет, струящийся в глубине коридора. Голоса стали громче, Нина почти бегом спешила туда. Если на этого душегуба сзади напасть, авось удастся ей его повалить. Учил же ее когда-то Салих куда бить. Тогда она сможет за погубленных девиц его наказать, да, может, удастся Дарию спасти. А может, и Марфа еще жива. Нина сжимала рукоятку кинжала побелевшими от напряжения пальцами. Мафорий слетел с ее головы, она не стала даже останавливаться. Лишь затушила лучину о влажные камни, сунула на ходу в суму. Теперь света доставало из частой решетки на двери, видневшейся в конце прохода. Стараясь ступать бесшумно, Нина замедлила шаг. Подойдя к решетке, осторожно заглянула внутрь через кованые прутья. Спиной к двери стоял крупный мужчина в просторной темной тунике до пола. Что-то делал на стоявшем перед ним высоком столе. По обеим сторонам от него, на уровне пояса, белели девичьи ступни. Женский крик резанул по ушам, Нина схватилась за решетку, дернула дверь изо всех сил и едва не упала, когда дверь неожиданно легко поддалась и открылась, издав визгливый скрип.

Мужчина обернулся, в руках у него что-то блеснуло, сжатое в окровавленной руке.