Казалось, что за окном смолкли все уличные звуки.

Галактион с трудом отвел от Дарии глаза, посмотрел растерянно на Нину. Та молча отвернулась, боясь спугнуть, разбить сгустившийся воздух, что тягучими волнами колыхался между влюбленными. Парень поднял голову, усмехнулся мрачно:

— Через лупанарий не вышло, так решила через аптекаршу до наследника добраться. Да только все одно — не нужна ты ему.

Дария подняла глаза, полыхнувшие синими молниями:

— Не нужен мне твой наследник! Сам с ним развлекайся!

— Видал я, как тебе он не нужен. Разыграли с Аристой целое представление, думала, он тебя спасать кинется?

Девушка разъяренно втянула воздух, язвительно бросила:

— Ты же кинулся? Значит, не так плохо представление было!

Галактион презрительно скривил губы, на щеках его появились багряные пятна:

— Хуже некуда. И не кидался я вовсе, больно надо.

Дария распахнула в гневе глаза. Замахнувшись, запустила в него глиняной чашей, что все еще держала в руках. Он, не ожидая такого подвоха, едва увернулся. Плошка попала ровнехонько в полку, на которой стояли уцелевшие со вчерашнего дня кувшинчики. Залитые настоями осколки застучали по столу и каменному полу. Нина подскочила, ахнув, схватила холстину, коей еще недавно Фока пол оттирал. Но влюбленные даже не обернулись на нее, будто позабыли, где находятся. Оба уперли руки в бока, подняли плечи, точно петухи перед боем. Галактион зашипел:

— Ты посмела поднять руку на императорского конюха?!

— Да какой из тебя конюх? — рявкнула в ответ Дария. — Пьяница и нянька наследнику. Конюхи делом занимаются, а не по тавернам да лупанариям гуляют.

— Да ты… — Он шагнул к ней, глаза его шарили по ее раскрасневшемуся лицу.

Неожиданно в аптеку громко, требовательно бухнули. Звяканье железа за дверью подсказало, что пришли наконец посланные Никоном стражники. Обменявшись быстрым взглядом с аптекаршей, Галактион бросился к Дарии, обхватил ее за талию и уволок за собой на задний двор. Дверь, скрипнув, захлопнулась за ними. Уже в закрывающейся щели Нина увидела, как тонкие руки девушки, звякнув браслетами, обвили плечи молодого конюха.

Бросив сердитый взгляд на осколки и растекающиеся под ними ароматные лужицы, Нина в сердцах швырнула на них холстину, проворчав:

— Ладно, я с тебя, Дарьюшка, взыщу потом. Не отвертишься!

Открыв страже дверь, аптекарша потребовала нанять носилки, чтобы доставить собранный сундук до дворца. Один из стражников, что помоложе, заворчал, но, когда, вкрадчиво звякнув, монеты скрылись в его ладони, сам водрузил на носилки поклажу да предложил, чтобы аптекарша тоже туда уселась. Нина отказалась. Хоть и тоща она, да с сундуком не уместиться будет.

Нина задумалась перед выходом. Одного ведь подмастерья оставляет. А ну как на него тоже накинутся напуганные бабы? Она достала гладкую восковую табличку, оставила для Фоки послание, чтобы пока дверь держал запертой, никого не пускал. Да по улице ходил осторожно, пока не успокоится все немного. В душе стало муторно. И аптеку без присмотра оставить жалко, и за парня страшно. Но, решив, что не маленький уже, сам разберется, она положила табличку с посланием на середину стола.

Запирая дверь, подумала про Дарию с Галактионом. Вроде и рада она была за них, а все же что-то мучило, ворочаясь в глубине души. Нина махнула мысленно рукой, авось без ее советов справятся. Как закрыть дом с заднего двора, Галактион знает. Может, и осколки додумаются убрать. Подумав про разбитые кувшины, аптекарша помянула Дарию недобрым словом и шагнула вслед за стражниками.

Из проулка наискосок от аптеки высунулся с головой закутанный в неприметный плащ человек. Бросив быстрый взгляд вслед заворачивающей на Мезу аптекарше, он торопливо перешел через улицу и скользнул в узкий проход, ведущий к заднему двору аптеки. Долго стоял под окном, прислушивался, прислонившись к стене. Когда наконец брякнула засовом задняя дверь и двое влюбленных шагнули во внутренний двор, прощаясь, наблюдатель, покачав головой, перекрестился и исчез в тесных проулках между домами.

Во дворцовой аптеке Нина разложила принесенные травы да снадобья, отправила прибежавшую Софью на кухню намыть горшки и флаконы. Под руки попался мешочек с порошком для чистоты ран. Она вспомнила про декарха, которому лекарь отнял ногу давеча. Как он там? Жив ли? Подумав, сунула в суму мешочек, туда же поставила крохотный кувшинчик масла, настоянного на эвкалипте, да отвары для промывания ран. Вышла из аптеки, заперев дверь, торопливо направилась к лечебнице на дальнем дворе. Войдя, поморщилась от тяжелого духа запертых в небольшом помещении больных людей. Остановив одного из слуг, спросила про декарха. Тот сказал, что одноногий выжил, его в сонном состоянии держали, чтобы давал хоть повязки менять. Но как опия давать стали меньше, он немедля устроил свару с почтенным Панкратием. Лекарь его и выгнал из лечебницы. Так его вчера перенесли в жилище, что при службах охраны.

Пройдя скрытыми дорожками мимо церкви Святых Апостолов, Нина свернула к служебным постройкам. Здесь стоял шум. Стражники, одетые в легкие латы, сражались друг с другом на небольшом отгороженном участке вытоптанной земли. Пыль поднималась, покрывая белесым слоем их кожаные кампаги, оседая на стоящих вокруг зрителях. Обойдя площадку по широкому кругу, аптекарша наткнулась на совсем еще молодого воина, спешившего к ристалищу с охапкой тонких копий.

— Ты, уважаемый, будь добр, укажи мне путь к жилищу декарха, которого давеча из лекарской принесли. — В ответ на удивленный взгляд парня, пояснила: — Аптекарша я. Несу ему снадобья для заживления.

Тот махнул рукой влево за собой, буркнул:

— Третий проход, там спросишь. — И, перехватив поудобнее копья, направился к сражающимся. Обернувшись, кинул на Нину озадаченный взгляд.

Когда Нина добралась до третьего прохода между каменными постройками, ей и спрашивать не пришлось. Она шла на стоны, доносившиеся из одной из дверей.

Вошла в полутемную комнатушку, подождала, чтобы глаза привыкли к темноте после солнечной улицы. На деревянной скамье лежал несчастный декарх. Услышав шаги, он приподнял голову. Уставился на Нину опухшими глазами.

Аптекарша повела носом, поморщилась от вони. Шагнув к лежащему на скамье мужчине, протянула руку, чтобы проверить, нет ли жара. Тот зарычал, оттолкнул ее ладонь. Сил у него не было совсем, рука плетью упала. Когда-то, видать, крепкий и рослый мужчина сейчас был слаб и беспомощен. Нина заговорила с ним негромко, ласково, как умела разговаривать со страдающими от боли или тяжелого недуга.

— Тебе сейчас тяжко, знаю, почтенный. Вот я затем и пришла, чтобы боль твою облегчить. У меня и отвары есть заживляющие, сил придающие. И опий найдется, чтобы сон пришел.

Воин закрыл глаза, издал мучительный стон. Забормотал что-то, она наклонилась к нему, пытаясь расслышать. Он говорил, будто выталкивая слова:

— Дай мне твой отвар, чтобы никогда боле не проснуться. Не могу я так мучиться. Все равно умирать.

— Да помилуй тебя Господь, ты что говоришь-то? Боль уйдет, легче станет. Уж поверь мне, я-то сразу вижу, ежели человек не жилец более. А ты через седмицу-другую на поправку пойдешь.

Она засуетилась, доставая принесенные снадобья. Говорила, успокаивая, меж тем расставляя кувшинчики на узком грубом столе в углу. Накапала опия в чашу с отваром матрикарии, поднесла к губам несчастного, проследила, чтобы выпил до дна. Дожидаясь, когда опий хоть немного уймет боль, Нина выглянула из каморки, остановила бегущего мимо молодого парня.

— Что это у вас тут раненый без присмотра и помощи лежит? Разыщи-ка, уважаемый, какого слугу.

Молодец почесал затылок, буркнул:

— Так он давеча всех своих воинов разогнал, велел на глаза не появляться. Вот те и ушли от греха подальше. Уж больно он ругался всю ночь. Никому покоя не было.

— Ругаться он больше не станет. Сделай милость, приведи кого-нибудь, чтобы помогли ему. Негоже декарху императорской гвардии одному в грязи лежать. И пусть принесут кипяченой воды, чистых холстин и масла для светильника. Да одежу ему чистую прихвати.

Парень нахмурился, но кивнул.

Нина вернулась в каморку. Чтобы не сидеть без дела, принялась прибирать. Вынесла за порог грязные тряпки, вымела промокшую вонючую солому. Сходила за свежей водой да попросила на кухне для больного лепешек и сыра.

Наконец лежащий поднял голову. Взгляд его был чуть затуманенный, но дышал он легче, видать, боль притупилась.

— Тебя как звать? — голос его звучал хрипло.

— Нина-аптекарша я. Снадобья готовлю, притирания для патрикий и императрицы. Хотела вот тебя проведать, а в лечебнице тебя не нашла. Ты, видать, сильно лекаря обидел, что он тебя оттуда выгнал. — Нина присела на узкую скамью у стола.

— Слыхал я про тебя, Нина-аптекарша. Да только говорили, что толку от тебя никакого, один гусиный жир с розовым маслом и можешь для патрикий готовить.

Нина вздохнула. От грязных площадей до самого дворца люди не меняются, лишь одеяния побогаче становятся. А ежели в сердце гниль, то ее и за шелками и золотом не спрячешь.

— Мало ли кто обо что язык чешет. Кто-то вон сказания и поэмы сочиняет, а кто-то пустые поклепы на людей наводит. Это уж кому что дается. А есть от меня толк или нет — не тебе сейчас рассуждать. Никого толковее рядом с тобой я что-то не вижу, — усмехнулась она. — Лекарь Панкратий и тот тебя вышвырнул. Что за скандал ты там устроил?

— Это не лекарь — это зверь кровожадный. — Декарх приподнял голову, лицо его исказила горькая гримаса. — Чуть что — сразу за нож хватается. Видела бы ты его рожу, когда он ко мне подходил.

— Да ты так орал и буянил — когда ж ты его рожу разглядеть успел?! — усмехнулась Нина.

— Успел. Мясник он, а не лекарь. Для него человеку отрезать что-нибудь — как иному чихнуть. Наслаждается он своей властью над хворыми. Если бы я не был тогда пьян, ни за что не дался бы ему. Видишь, в кого он меня превратил. Кому я теперь нужен?! Как я служить буду?! — Он зажмурил глаза, слеза сбежала по его виску.

Аптекарша подошла, положила руку мужчине на лоб.

— Погоди печалиться. Ты же на императорской службе пострадал. Небось пенсию теперь тебе назначат. Купишь себе домик в тихом городе, такому статному красавцу и с одной ногой девицы покоя не дадут. Женишься еще.

— Не надобно мне жены никакой. Да и кто ж к одноногому в дом пойдет?

— Отчего же не надобно? Я слыхала, не ногой жену-то привечают, — прищурилась Нина. — Тебе же лекарь больше ничего не отрезал, я точно знаю.

Декарх скривился в смущенной усмешке:

— Знает она, поглядите. Ладно, может, и найдется какая убогая вдовушка, что меня не испугается.

— Вот видишь, значит, хорошо, что лекарь тебе жизнь спас да потом столько дней выхаживал. Зря ты с хорошим человеком поругался.

— Ничего в нем хорошего нет. Мучитель он. Смотрит на людские мучения и наслаждается. — Лицо декарха скривилось. — Он еще, говорят, в лечебницу при женском монастыре ходит. Монахинь лекарскому делу учит якобы да врачует там девиц. Да только все знают, что он и там с ножами и крючками своими не расстается. Вот и ходит туда, чтобы резать всех, как скотину безмолвную.

Нина поежилась. Страшно такое даже представить, чтобы лекарь, уважаемый человек, от людских страданий удовольствие получал. На порог упала тень. Слуга принес все, что аптекарша просила, передал в дверях, не заходя в каморку.

Нина достала суму, закатала рукава, потерла руки крепким вином, настоянным на шалфее с лимоном. Повернулась к лежащему:

— Как тебя звать, почтенный?

— Прохор. — Приподнявшись на локтях, он с беспокойством смотрел на ее приготовления. Со лба его сбежала крупная капля пота, оставив дорожку на щеке, нырнула в ворот несвежей туники.

— Я тебе сейчас промою и перевяжу рану. Надо это сделать, пока еще опиум действует. Больно все же будет, врать тебе, воину, не хочу. Коли совсем невмоготу, кричи. Только ногой не двигай. А то мне придется привязать ее к скамье. — Она говорила негромко, но уверенно, смотрела в глаза декарха. У того зрачок, казалось, заполнил все око. — Но это не та боль, что ранее была, когда ногу резали. Эту ты вытерпишь, ты же воин, значит, и духом силен.

Она сняла тряпицу с окровавленной культи. Взялась промывать отваром из салвии и ахиллеуса. Несчастный стонал, шумно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, бормотал под нос проклятия, но ни крикнуть, ни дернуть ногой себе не позволил. Нина старалась сделать все быстро. Промыв, обмотала льняной тканью, пропитанной настоем, снимающим боль и красноту. Молча подошла к столу, налила в чашу отвара, отметив, как у нее самой дрожат от волнения руки. Всегда тяжко, когда приходится ради спасения страдающего человека через муки проводить.

Она поднесла Прохору отвара, тот жадно выпил. Лицо декарха было бледным, туника насквозь промокла от пота. Нина помогла ему снять одежду, невзирая на смущение и отнекивания. Обтерла его водой, помогла одеться.

В скором времени пришел молодой вихрастый воин, сказав, что гекатонтарх[60] велел всем воинам из десятка Прохора по очереди сменять друг друга и ухаживать за своим декархом. Нина одобрительно кивнула. Оставила отвар для больного да велела послать за ней, если у него жар поднимется. Велела вина не давать ему ни в коем случае. Пообещала к вечеру прийти и дать несчастному еще опия, чтобы ночь спал.