Вернувшись в дворцовую аптеку, когда солнце уже спряталось за купола, Нина обнаружила выставленные в ряд горшки и кувшинчики, заботливо прикрытые чистой холстиной. Сунув нос в посуду, Нина одобрительно покивала. Отмыла новая помощница старательно, ни прилипших травинок, ни масляных потеков на посуде не было. Куда только сама делась?

Задумавшись, Нина услышала мерное дыхание из угла за сундуком. Подойдя поближе, обнаружила там скрюченную фигурку на полу. Девочка завернулась в ее плащ и спала, прислонившись к стене. Нина будить не стала. Мысли бы собрать да заняться обустройством. Обучать девчонку сейчас не хотелось.

Едва аптекарша расставила все на полках, как в дверь заглянул один из слуг-евнухов гинекея:

— Василисса требует, чтобы ты пришла к ней немедля.

Семеня по выложенным мелким белым камнем дорожкам среди густой зелени кипарисов и кедров, Нина пыталась придумать, как ей быть. Ведь императрица может спросить и про наследника. И как тут не ответить правду? А Роман потом на ней отыграется. Даром что она ему когда-то жизнь спасла. Власть и благодарность небось под руку не ходят. Опять скромная аптекарша в жерновах меж великих крутиться должна. Нина вздохнула, расправила плечи, поправила мафорий. Будь что будет, что заранее-то к беде готовиться?

Слуга провел ее в сад, к любимой беседке императрицы. Белый мрамор, причудливо вырезанный умелой рукой, искрился на солнце. Розовые кусты, в летнее время покрытые нежными цветами, сейчас стояли вокруг беседки строгими густо-зелеными стражами. Лишь гранатовые деревья украшали в эту пору сады императрицы яркими цветами со светлыми, будто припудренными кончиками нежных лепестков.

Беседка была застлана мягким узорчатым ковром. Такие же ковры покрывали и мраморные скамьи по краю. Облокотившись на подушки, Василисса бережно перелистывала страницы книги в богатом окладе, с выложенным жемчугом корешком. Фолиант лежал перед ней на витой бронзовой подставке, украшенной бирюзой.

Капитолина, увидев на дорожке Нину с прислужником, едва заметно отмахнулась от них, приказав ждать. Она сидела слева от своей повелительницы, с любопытством заглядывая в драгоценность, разложенную на подставке. Справа от Елены сидела тихая кареглазая девочка лет десяти. Темные густые волосы ее были заплетены в косы, перевитые синими шелковыми лентами. Она прижималась щекой к пышному плечу матери. Нина ее узнала — Феодора, любимица императрицы. Тихая, крепенькая, с лучащимися глазами, девочка статью и лицом походила на мать. Да и характером пошла в нее — была послушна, терпелива, но и своих интересов не упускала.

На подушках и скамьях ближе ко входу беседки сидели красавицы патрикии. Они перешептывались, стараясь не мешать василиссе. Но то и дело то тонкий девичий смех, то с трудом сдерживаемый возмущенный или удивленный возглас нарушали тишину.

Елена подняла на мгновение глаза. Феодора с любопытством уставилась на Нину. Та торопливо опустила взгляд.

Патрикии, тоже заметив аптекаршу, сперва затихли. Потом начали обсуждать что-то еще более горячо, чем до этого. Гомон нарастал. Василисса бросила взгляд на расшумевшихся красавиц.

Капитолина, повинуясь едва слышному приказу своей госпожи, выпроводила патрикий из беседки. Те прошелестели шелками мимо аптекарши, бросая на нее снисходительно-приветливые взгляды. Нина склонила голову в вежливом приветствии.

Зоста-патрикия махнула аптекарше, чтобы вошла в беседку. Ступив на мягкий, будто обнимающий ногу в тонких сокках, ковер, Нина опустилась на колени, приветствуя василиссу. Взгляда не поднимала. Мимо скользнула Капитолина, видимо, повинуясь жесту своей госпожи, за ней просеменила и Феодора.

Помолчав, Елена проронила низким глубоким голосом:

— Есть ли у тебя, Нина, средство, чтобы молодость вразумить, а сердце материнское успокоить?

Аптекарша осмелилась бросить взгляд на императрицу. Немолодая, уставшая от переживаний за своего сына женщина в роскошных шелках и тяжелых украшениях сидела перед ней в обрамлении шелковых подушек и ажурного мрамора беседки.

— Великая василисса, тебе ведомо, что у меня лишь снадобья для красоты и от мелких недугов. Чудес они не сделают. Для успокоения сердца я тебе приготовлю лучшее снадобье из всех, что знаю. — Она замолчала.

— Что может успокоить мое сердце, когда сына у меня Господь отнимает? Для того ли его в шелках и золоте растили, чтобы таверной девке отдавать? Как теперь быть? Кто его вразумит, направит да поможет властвовать? Глупая танцовщица?

— Не смею я тебе перечить, великая василисса. Только молодость, подобно весенним ветрам, переменчива, и, словно зимние дожди, своенравна. — Нина понизила голос. — Может ли такое случиться, что если никто не будет юному василевсу возражать и запрещать, то он и сам вскорости отступится?

— Для советов у меня слуги поумнее тебя есть. Не смей впредь говорить мне то, о чем я тебя не спрашивала. — От слов императрицы повеяло холодом подземелий.

Нина застыла, не понимая, зачем ее позвали. Молчала, не поднимая глаз. Елена, едва слышно выдохнув, вкрадчиво промолвила:

— Ты, Нина, верно, эту девицу знаешь. Может, она к тебе за снадобьями какими обращалась?

— Девицу видала. Но снадобья она у меня не покупала. — Нина прикусила язык, чтобы не сказать, что молодым красавицам ее снадобья без надобности. — Ежели ты, великая, спрашиваешь, не брала ли она у меня отвар, чтобы скинуть дитя, так я тебе как есть скажу — не готовлю я такое. Но она и не просила.

Отмахнувшись, василисса продолжила:

— А ты отнеси ей снадобье какое-нибудь. Раз она ночами танцует да клиентов ублажает, устает, наверное. Так и растерять красоту недолго. — Елена покачала головой в притворной заботе. — Она еще не знает, что твое притирание ей пригодится, ты ей объяснишь.

Нина, не понимая еще, к чему императрица ведет, недоуменно подняла взгляд. Нетерпеливо вздохнув, словно удивляясь глупости аптекарши, василисса произнесла:

— Конечно, вряд ли оно ей поможет. Она все же подурнеет или заболеет, а может, и преставится… Такое ведь часто с уличными девицами случается.

В повисшей тишине Нина почувствовала, как у нее перехватывает горло. Что бы она сейчас ни ответила, добра ей это не принесет.

— Великая василисса, не проси от меня невозможного. — Она подняла глаза. — Не стану я готовить снадобья, чтобы навредить кому-то. Хочешь казнить меня — твоя воля. Но отравительницей быть мне ни Господь, ни аптекарская моя совесть, ни память мужа не позволит.

Она опустила голову, ожидая гнева императрицы. Елена молчала. Ветер путался, шелестел ветвями розовых кустов, словно нашептывая угрозы. Ожидание было тягостным, страшным. Нина сжала зубы. Как бы ни гневалась василисса, а новой Локусты[61] она не получит.

— Слишком крута ты нравом для простой аптекарши, Нина. — Императрица говорила спокойно, белые пальцы ее терзали сдернутый с запястья узорчатый браслет. — Ты посмела отказать своей императрице, которая тебя возвысила. Понимаешь ли ты, чем тебе это грозит? Или ты думаешь, за тебя мой брат вступится?

— На то ты и василисса, чтобы справедливый суд вершить. Об одном молю тебя, не ставь меня рядом с тем, кто твоего сына и мужа отравить пытался. — Голос Нины дрогнул, пришлось вонзить ногти в ладони, чтобы унять волнение. — Прости мне слова мои, но отравление недостойно твоего величия. Ты мудра и справедлива, не хочешь брать такой страшный грех на душу.

Помолчав, она прошептала, уже мысленно прощаясь с жизнью:

— А ежели василевс-соправитель догадается, кто отдал приказ его возлюбленную отравить, не ожесточит ли это его против собственной матери и отца?

Императрица отшвырнула браслет. Серебро брякнуло о мраморный пол, застыв изломанной змейкой. Тишина, будто намокшая ткань, облепляла Нину, пригибала к земле, заполняла душу страхом. Молчание было долгим.

— Ты разозлила меня своим упрямством. Но в твоих словах есть правда, — устало вздохнула Елена. — Я не знаю, что мне делать. Не ведаю, как мне отвратить сына от недостойных увеселений, от грязных женщин, от лжи и ловушек. Уходи, аптекарша. Ты ничем не помогла сегодня своей василиссе.

Нина поднялась, едва не застонав от боли. Ковер для ходьбы мягок, а к коленям все же немилостив оказался. Но хоть своими ногами уходит, и на том спасибо.

Василисса вдруг спросила:

— Что это у тебя со щекой?

Нина невольно потянулась рукой к лицу.

— В горы за травами ходила поутру да о куст поцарапалась, — пробормотала она первое, что пришло в голову.

— Повезло тебе. А то мне донесли, что на какую-то аптекаршу в городе напали, поколотили. Но это, верно, не о тебе речь шла. Ты ведь под моей защитой пока еще. — Елена не отводила взгляда от лица собеседницы. У Нины по спине сбежала капля холодного пота. Умеют великие словами играть.

Аптекарша осторожно произнесла:

— Обо мне шла речь, великая. Женщины в городе пропадают, горожанки в отчаянии уже не знают, на кого кидаться. Но благодаря твоей защите стража вовремя подоспела, спасла меня.

— И давно они пропадают? — задумчиво произнесла Елена.

— Да уж, говорят, как с год, а может, и больше. Их, похоже, сперва беленой опаивают. Я тебя о милости просить хотела. — Нина смутилась, торопливо опустилась на колени. — Позволь мне, великая, в библиотеку при Большом храме снова пойти. Мне попалось растение, что, говорят, при отравлении беленой помогает. Да только надо почитать про него — как правильно приготовить да сколько давать.

Василисса раздраженно качнула жемчужными подвесками, спускающимися с венца:

— Ты смеешь просить меня о милости после того, как отказала мне?

Нина прижала к груди руки:

— Яд белены отравители часто используют. Если я найду противоядие, тебе же первой доложу. Не приведи Господь опять… — Она оборвала себя.

Изменившись в лице, Елена промолвила:

— Можешь сказать библиотекарю Серафиму, что я позволила. — И добавила, понизив голос: — И никому о нашем разговоре говорить не смей. Ступай.

Уставшая аптекарша уже в сумерках вернулась к себе в пропахшую маслами и травами каморку. Разожгла глиняный светильник. Растолкав девчонку, отправила ее на кухню за едой. За весь день поесть толком не удалось, только и зажевала одну из лепешек, что для декарха на кухне стребовала.

Нина насыпала лавандовых семян и цветков матрикарии в ступу, села их растирать. Вдыхая нежный, успокаивающий аромат, попыталась собраться с мыслями. Надо ей теперь как-то извернуться, чтобы и василисса не разгневалась, и Роман в подземелья ее не отправил.

А пока дворец интриги вокруг одной несчастной танцовщицы строит, в городе Мясник женщин ворует. Нина остановила пестик, задумалась. Марфу жалко — добрая девица была. Оставалась еще надежда, что не пропала она. Не попала в руки душегуба. Себя девица не слишком блюла, конечно, но с кем попало не путалась. В большом городе трудно одной, да еще и работать служанкой в таверне. Каждый норовит ухватить. Вот она и выбирала себе покровителя. Один уезжал — другой появлялся. Марфа была осторожна. Давеча заходила, про подругу свою рассказывала, которая, похоже, в нежеланной тяжести оказалась, спрашивала у аптекарши совета. Зря тогда Нина не догадалась расспросить ее. И Никон о пропавшей Марфе ничего вразумительного не сказал. Как он теперь будет похитителя искать? Если только сам сплетни собирать примется.

Вспомнив бледное тело Талии на песке, Нина зажмурилась. Что ей довелось пережить перед смертью? И ведь хороша была девица, хозяин ее к ней душой прикипел. Когда он начал Нину о средствах разных от нежеланного бремени выспрашивать, она сразу подумала, что Талия понесла от него. Еще порадовалась, подумав, что, может, предводитель теперь женится на своей служанке. Его жена третий год, как почила. Уже можно и другую под венец вести. Хотя тогда гильдия могла это использовать, чтобы другого предводителя выбрать. Женитьба на безродной девице не всем позволительна.

Внезапно дверь аптеки распахнулась, в дверях стояла закутанная в плащ фигура. Нина подскочила от испуга, едва не выронив пестик. Плащ сполз с плеча вошедшего, в отблесках светильника сияло золотое шитье далматики, украшенной жемчугом и сердоликом. На пороге стоял Роман в парадном облачении василевса-соправителя. Исходящий от него аромат розовой воды почти заглушал запах крепкого вина. Позади мялся кувикуларий[62], не зная, как быть с неугомонным наследником, прогнавшим охрану, что должна была торжественно сопровождать его в Хрисотриклиний[63] на обед, и отправившимся к аптекарше.