Прибежал запыхавшийся Фока:

— Нина, хорошо, что ты еще не ушла. Хотел тебе новость рассказать! На Мезе женщины на носилки Аристы напали, поколотили ее.

— За что же! — ахнула Нина.

— Да за пропавших девиц! Говорят, что это она их крадет да потом за большие деньги отдает на расправу Мяснику.

— Глупости это! Она хоть жива? Много их было?

— Да жива, что ей сделается. Их немного, шестеро баб — куриная армия. Крику больше, чем драки на самом деле. — Фока дернул презрительно плечом. — Да еще городские стражники вовремя вступились, разогнали женщин. Так те к дому эпарха побежали. Тот их насилу успокоил, пообещал, что равдухи его найдут душегуба. И велел поодиночке по улицам не ходить.

— А ты все это от кого узнал? — Нина насторожилась.

— Так я сам все и видел. И до дома эпарха тоже дошел, — хвастливо подбоченился парень. — Больно интересно было, как он с ними справится.

— Значит, вместо того чтобы поручения выполнять, ты куриные бои смотрел?! — Нина нахмурилась.

— Так ты же сама хотела узнать, кто девиц крадет. Вот я и пошел, — пожал плечами Фока.

— А в баню узел с одеждой отнес?

— Отнес. Со двора зашел, отдал Ерофею. За масло он просил тебя благодарить. И сказал, что не должна ты ему бакшиш приносить, ибо не за что.

Пожав плечами, Нина достала завернутый в тряпицу круглый сеидалитис[49], отрезала пару пышных кусков. Велела Фоке принести пахнущего специями вяленого мяса да рассыпчатого сыра из подпола. Отрезала край от хрусткого капустного кочана, посыпала крупной солью. Соленые маслины из глиняного горшочка дополнили незатейливую трапезу.

После Фока отнес оставшуюся снедь в подвал. Нина завернула в тряпицу хлеб, убрала на полку. Сытый подмастерье плюхнулся на сундук, зевнул во весь рот. Нина сидела задумавшись.

Мысли в голове крутились тревожные. Вот уже на лупанарии начали нападать. Как бы до больших возмущений и пожаров не дошло. Подумав, она подозвала подмастерье, протянула ему восковую дощечку:

— Ты вот что, возьми это сейчас и ступай разыщи Никона. Если у эпарха не найдешь, ступай к нему домой. Попроси его сказать имена всех пропавших девиц, о которых он знает. И откуда они. И запиши все. Да только по-тихому спроси, чтобы Евдокия не слыхала. А то понесутся опять крики и сплетни.

Фока, прижав к груди дощечку, кивнул. Глаза у него загорелись. Это тебе не травы толочь да отвары процеживать. Он уже шагнул за порог, как Нина ему крикнула:

— Стило-то возьми! Не пальцем же писать будешь. И вот тебе сума, положи туда. Целее будет. И чище.

Подмастерье смущенно вернулся.

В этот момент на пороге появился коренастый парнишка лет двенадцати в короткой, высоко подпоясанной тунике.

— Аптекарша Нина? Меня из лупанария Аристы послали за тобой. Велели прийти скорее. — Он запнулся. — И сказали, что ты мне милиарисий[50] дашь за то, что провожу.

Фока сердито на него уставился, уперев кулаки в бока:

— Ты, парень, никак головой повредился?! Из лупанария велели! Императорской аптекарше Нине лупанарии всякие еще указывать будут! Нина, ты слышала?! — Он возмущенно повернулся к ней. — Еще и милиарисий ему! Провожальщик нашелся!

Но Нина уже перевязала платок, набросила снова мафорий на голову. Строго глянула на Фоку:

— Ступай к Никону. Сама разберусь.

— Нина, от этой мерзкой Аристы тебе одна беда и хлопоты всегда. Не ходи к ней! — Фока взмахнул руками. Сума с тяжелой дощечкой подлетела, смахнув медную чашу с края стола.

— Сказала уже, — оборвала его аптекарша, провожая задумчивым взглядом звенящую на каменном полу чашу и кинувшегося за ней подмастерья.

— Ступай. А я в лупанарий пойду, вдруг с Дарией что случилось.

— Ага, — фыркнул Фока, разгибаясь. — Аристу побили, а зовут тебя к Дарии.

Он аккуратно поставил чашу на середину стола. Отошел на пару шагов.

Нина, не отвечая, повернулась к парню, мявшемуся на пороге:

— Пойдем, охранник. Про милиарисий забудь. Пару нуммиев дам, не больше.

Тот воодушевленно кивнул, выскочил на улицу. Подмастерье недовольно покрутил головой, шагнул тоже за дверь. Нина заперла аптеку, направилась за провожатым. Фока озабоченно проводил ее взглядом. Что-то, видимо, решив, торопливо зашагал прочь.

Сумерки уже расползлись по улицам, зазывая смелых горожан на ночной разгул. В окнах лупанария зажигались огни, манили дрожащим светом. Веселый дом готовился к приему гостей.

Нина свернула в проулок, чтобы подойти к задней калитке. Постучала. Старая немая Ненила открыла ей. Сунув провожатому обещанную плату и велев ждать, Нина проскользнула в просторный атриум. Старуха трясла головой, словно продолжала какой-то ей одной слышный разговор. Махнула скрюченной рукой в сторону узкого прохода, идущего по периметру двора. В доме Аристы тайные проходы были привычны, лишь этот, вокруг атриума, добавился недавно. Сквозь щели в плетеном заборе перехода виднелись расставленные по двору светильники, кадки с розовыми кустами. Нина разглядела и новинки — небольшие замысловатые фонтаны. Остановилась, приникла глазом к щели. Сидящий на краю невысокого бассейна фавн держался за гротескных размеров причинное место, откуда била вода, попадая во второй бассейн. А там сдобная девица из белого мрамора, непристойно расставив ноги, наставляла на фавна круглые, с дыню величиной, груди. Струи из них ныряли в бассейн к фавну. Подивившись смелости мастера, Нина поспешила ко входу в дом. Худенькая девочка-служанка с копной кудрей на голове проводила аптекаршу на второй этаж в комнату Аристы.

Перед входом Нина зажмурилась, вспомнив, как в прошлый раз оказалась в этой комнате. И через какой позор пройти пришлось благодаря рыжей змее[51]. Ариста потом и дары присылала, и Дарию к ней отправляла, прося не держать зла. Аптекарша зла держать не стала, про позор свой никому не рассказывала, тем более что Ариста, спасибо кристаллу Анастаса, и сама не помнила толком, что было. Но забыть и простить ее Нина не могла. Однако, раз уж пришла, хоть посмотрит на избитую злыдню, душу свою потешит.

В комнате Аристы было полутемно, горел лишь один масляный светильник. От курительницы в углу тянулся пряный запах благовоний. На резной кровати, покрытой расшитым покрывалом, лежала рыжеволосая красавица. Тонкий шелк туники словно стекал с ее тела, обволакивая богатые изгибы хозяйки. Служанка вышла, закрыла за собой дверь, оставив хозяйку наедине с аптекаршей. Нина в очередной раз подивилась, что в лупанарии и убранство богатое, и слуги шустрые, молчаливые, услужливые. Не хуже, чем в знатных домах и дворцах.

Ариста подозвала ее слабым голосом. Нина не сдвинулась с места:

— Говорят, досталось тебе, Ариста?

С кровати донеслось яростное шипение:

— Трухлявые бочки, набитые вонючими помоями! Толпой накинулись на меня! На меня! Ну ничего, я каждую запомнила. Мои молодцы их разыщут, каждую…

— Остынь, Ариста. Женщины напуганы, душегуба боятся. Прости им. Давай-ка я лучше посмотрю, чем тебе помочь можно. Где боль-то сидит? — Аптекарша шагнула ближе к кровати, взялась за ручку светильника, поднесла его поближе к лежащей. Тихо охнула, покачав головой. На белой коже наливался краснотой отек, расползающийся на весь глаз и часть щеки. Злость искажала правильные черты, уродуя красавицу сильнее любого синяка.

— Видишь, что они сделали?! Каждая, клянусь, каждая будет ползать передо мной, моля о прощении. — От ярости Ариста говорила с присвистом, брызгая слюной. — Я у каждой вырву волосы собственными руками, я их выпотрошу и заставлю сожрать собственные кишки.

От последней фразы у Нины ослабли колени. Она вгляделась в лежащую на высоких подушках женщину. Никогда еще Нине не доводилось видеть хозяйку лупанария в таком состоянии. Всегда прекрасная, издевательски бесстрастная, жестокая и изворотливая, сейчас она была похожа на одну из Эриний[52] — с разметавшимися огненными волосами и горящими жаждой мести глазами. Злоба прогнала всю красу с ее лица. Ариста откинулась на подушки, продолжая бессильно ругаться. Перешла на сдавленный шепот. Нина, не слушая ее, достала из сумы горшочек с мазью на арнике, что вытягивает боль и уменьшает отек. Нина уже поднесла мазь к лицу Аристы, собираясь нанести на синяк густую смесь, как в удивлении замерла. Из уголков глаз хозяйки лупанария стекали слезы, хрусталиками пробегая по вискам и прячась в рыжих волосах. Никогда еще Нина не видела эту женщину плачущей. Злой, насмешливой, ласковой, лживой — видела, но слезы Ариста не лила. Даже в давние времена, когда хозяйка лупанария, поскользнувшись на влажном мраморе, упала, вывихнув ногу, она, бледная от боли, лишь искусала губу до крови. Но ни слез, ни причитаний тогда себе не позволила.

— Ты от обиды сейчас плачешь, Ариста? Или болит у тебя что? — спросила растерянно Нина. Жалеть Аристу ей и в голову никогда не пришло бы. Но сейчас ей стало неловко за тихое злорадство, мелькнувшее в душе при виде изуродованного лица красавицы.

Та молчала, стискивала зубы, пытаясь, видать, обуздать свою слабость. Нина присела на резную скамью. Утешать хозяйку лупанария ей не хотелось, но и былая злость на нее уже пропала.

Ариста наконец приподнялась, опираясь на локти:

— Сделай что-нибудь, Нина. Мне надо, чтобы синяк скорее прошел. Только твои притирания и помогут.

— Они, может, и помогут, но чудес не сотворят. До воскресного дня не пройдет. Ты холодную воду с уксусом прикладывала?

— Прикладывала. Видишь же — не помогает.

Нина поднялась, нанесла щедрым слоем снадобье на опухшую кожу. Огляделась.

— Вот так намазывай четыре раза за день, болеть не будет, припухлость сойдет быстрее. — Она огляделась. — Есть у тебя чаша серебряная? Лучше маленькая. Или зеркало? Будешь прикладывать, авось не разойдется синяк твой.

Ариста махнула рукой в сторону узкого стола под окном. Там среди расставленных кувшинчиков, горшочков, разбросанных гребешков и палочек для подведения глаз и бровей поблескивало серебром зеркальце.

Нина не сдвинулась с места, посмотрела на Аристу внимательно. Та поморщилась:

— Прошу тебя, Нина. Подай мне зеркальце, сделай милость. И деньги там возьми за притирание и за то, что сама пришла. А то у меня голова кругом идет, как встаю.

— Тогда вставать тебе еще пару дней не стоит. На спине не спи, лучше на боку, — объясняла Нина, подавая зеркальце. Щедрая оплата звякнула, опускаясь в кожаную суму. — Что еще тебе повредили? Спина не болит, ноги и руки целы?

— Ничего больше, — отмахнулась Ариста. Она прерывисто вздохнула. После короткой паузы чуть повернула голову к аптекарше:

— Ты не слыхала, что за зазноба у наследника появилась?

Так вот почему в лупанарий аптекаршу зазвала — сплетни о дворцовых делах собрать. Ох, змея коварная. Нина безмятежно пожала плечами:

— Где наследник, а где аптекарша? С чего бы мне знать?!

— Ты же во дворец ходишь, императрицу лечишь, с патрикиями разговариваешь. Слыхала я, как Нину-аптекаршу во дворце уважают. Ты небось все знаешь и об императрице, и о наследнике-соправителе. Расскажи мне, Нина. Я в долгу не останусь, ты же знаешь.

— Я-то знаю, — усмехнулась горько Нина. — Только рассказать мне тебе нечего. Смешно даже думать, что императрица или наследник со мной разговоры задушевные вести будут. И патрикии со мной не сплетничают — притирания получили, вот и вся их забота. Ты лучше поведай, зачем тебе это?

Ариста фыркнула. Охнув, приложила ладонь к кровоподтеку:

— Может, ты от слуг что слыхала? Или на базаре?

— Слухи я на базаре не собираю. Сейчас все о пропавших женщинах болтают, до наследника никому и дела нет.

Ариста кивнула, поморщившись от боли. Нина продолжила:

— Может, ты что знаешь? Почему женщины на тебя накинулись? Кто им сказал, что лупанарий виноват?

— Не знаю я ничего! — Ариста, вспомнив, видать, нападение, снова стиснула от злости зубы. — Дуры они базарные, вот и накинулись! Они еще пожалеют.

Нина прервала ее:

— Выходит, ты за мной послала, чтобы про дворец вызнать?

— При чем тут дворец? Я бы и не послала за тобой, если бы не попортили мне лицо эти бестии. Надо, чтобы синяк прошел поскорее.

— Пройдет через седмицу. Да и что за беда с лицом? Ты, поди, к клиентам сама не выходишь, — пожала плечами Нина.

— Не твое дело, аптекарша, — пробормотала сердито Ариста. — Патрикии небось с кровоподтеками на лице не ходят. Ступай уже.

— И то правда. — Нина направилась к двери. — Мне и дела нет, что хозяйка городского лупанария с глузду двинулась, в патрикии себя записала. Притирание я тебе оставила, на пару дней хватит, после еще приготовлю. Пришли за ним кого-нибудь.

Она вышла, сердито закрыв за собой дверь. В коридоре наткнулась на заплаканную Дарию.

— Что случилось? И на тебя эти курицы накинулись? — Нина схватила ее за вышитый рукав.

Дария помотала головой, прошептала:

— Позже приду к тебе, расскажу. — И кинулась вглубь дома. Нина проводила ее взглядом, вздохнула, вышла в атриум.

Кивнув старой Нениле, аптекарша отворила калитку сама, выглянула в проулок. Парня там не обнаружилось. Решив, что он ждет ее у главного входа, Нина вышла на улицу. Провожатого и там не нашлось. Помянув нечистого, поняла, что делать нечего, придется одной добираться до дома. Ну да тут до Мезы недалеко совсем, а там уже и нестрашно.

Улицы уже погрузились во мрак. В небе перемигивались звезды, тонкий месяц робко выглядывал из-за крыш домов. Коренастые носильщики подносили к лупанарию паланкины, выпуская из шелковых недр богачей-посетителей: тучных, как набитые золотыми монетами кошельки, или тощих, закутанных в дорогие шелковые одежды. Подошла ватага хорошо одетых горожан, они шумели и, похоже, уже были навеселе. Ввалились в дверь, толкаясь и хохоча. Из приехавших носилок вышел молодой невысокий парень с капризным лицом, бросил взгляд вдоль улицы, торопливо шагнул под портик веселого дома.

Нина шла по улице, вспоминая слова Аристы. Неужто и правда она женщин ворует? Ариста с разбойниками дружбу водит — это всем известно. Ее головорезы за мзду хоть патрикию выкрадут. А она опять в стороне останется. Потому как покровители у нее в городе такие, что из любой распри она выберется. Взять хоть ту историю с кольцом царя Соломона — и те, что за кольцом охотились, у нее в лупанарии прятались, и Нину она едва не погубила. А смотри-ка, все преподнесла так, что во дворце ей еще и благодарны остались. Нина сжала мафорий у горла, запретив себе вспоминать ту историю. Однако, как эта рыжая змея умудряется между законами изгибаться, все же непонятно. И лупанарий ее все так же процветает, и Ариста, говорят, во дворцовые службы шастает. Уж какие там у нее дела и с кем — Нина и знать не хотела. С лишними-то знаниями можно и в подземелья отправиться.

Мягкие сокки аптекарши едва шуршали по каменной мостовой, когда позади она услыхала шаги. Шел кто-то, будто крадучись. Холод сковал Нине плечи, она ускорила шаг, прислушиваясь. Улица освещалась редкими светильниками у богатых домов, видать ждущих гостей или возвращающихся из таверн хозяев. Темные проулки глядели на Нину узкими ухмылками. Перед глазами встало видение бледного тела с разрезанным нутром. С трудом удерживаясь от крика, аптекарша дрожащей рукой нащупала спрятанный в плаще нож. Шаги за спиной слышались уже ближе. Подхватив повыше подол длинной столы, Нина бросилась по улице бегом, торопясь добраться до Мезы, которая уже близко — рукой подать. Там авось ночная стража ее увидит да защитит. Навстречу ей с главной улицы шагнули две фигуры в плащах. Увидев бегущую женщину, кинулись к ней. В голове у нее с запозданием мелькнула фраза учителя воинской школы: «Бегущий показывает свою слабость, поэтому на него нападет даже трус». Нина, взвизгнув, бросилась к двери ближайшего дома, заколотила в дверь кулаками. Один из нападающих остановился, произнес вопросительно:

— Нина?

Она узнала голос Никона. Едва не разрыдавшись от облегчения, опустилась у двери на каменную ступень. Ноги ее не держали. В этот момент за спиной у нее дверь распахнулась, и аптекарша, нелепо цепляясь за косяк, завалилась внутрь. Коренастый хмурый хозяин смотрел на барахтающуюся на его пороге женщину, пытающуюся одернуть непристойно задравшуюся одежду.