За деревянным столом на скамье с джутовыми подушками сидела Клавдия, оживленно толкующая что-то своей собеседнице — седой полногрудой женщине. Та кивала, соглашалась со сплетницей. Женщины, увидев Нину, замолчали. Аптекарша поздоровалась, прошла в конец стола, опустилась на скамью. Поставила корзинку рядом. Подмастерье подбежал, налил ей в глиняную чашу салепа.

Клавдия подобралась, многозначительно переглянулась с собеседницей. Кивнув сплетнице, пышнотелая горожанка опустила глаза к своей чаше. Клавдия подвинулась к аптекарше поближе. Бросив взгляд на корзинку, завела разговор:

— Нина, ты тут как оказалась? То все во дворце да во дворце, а тут я уж третий раз с тобой вижусь.

— Да так же, как ты, — сдобу пришла новую попробовать. Не могу устоять перед сладостями, что Гликерия печет, — доверительно сообщила Нина.

Хозяйка пекарни подозвала подмастерья, появившегося во дворе с широким блюдом, на котором исходила ароматом свежеиспеченная сдоба. Он водрузил блюдо на стол. Клавдия отвернулась, будто ей и неинтересно.

Взяв еще горячую булочку, Нина откусила пышный бочок, захватив нежную начинку. Закрыв глаза, прожевала. Подняла взгляд на подругу, ожидающую похвалы:

— Будто ангелы на языке поют. Как ты такие волшебные сладости печешь, Гликерия?

— Угощайтесь на здоровье, — сдерживая при посторонних улыбку, вымолвила хозяйка пекарни и, развернувшись, удалилась.

Клавдия, цапнув булочку, впилась в нее зубами. Потом переместилась ближе, сунула любопытный нос в корзинку.

— Что там у тебя в горшочках, Нина? Пахнет из твоей корзинки хорошо. Небось новое притирание для императрицы придумала. — Глаза ее бегали с Нины на корзинку и обратно.

Нина неспешно достала горшочек, сняла промасленную ткань, открывая ароматную, сливочно поблескивающую массу:

— Придумала. Я, прежде чем императрице подавать, на себе пробую. Чтобы кожу не жгло, чтобы намазывалось ровно…

Клавдия уже влезла пальцем в горшочек, подцепила нежное маслянистое притирание, размазала торопливо по обвисшим, покрытым темными пятнышками щекам.

— Вот и правильно, что на себе пробуешь, — торопливо бормотала она. — Будешь себя молодить, глядишь, и женится на тебе какой-нибудь достойный человек. Вон хоть Ерофей-банщик. На все руки мастер: и вывих вправит, и зуб, коли надо, выдернет, и мозоль срежет. И почтителен, меня вон даже вином угощал отменным.

— И часто он горожанок-то вином угощает?

— Не всех, а только кого жалует. Я с ним частенько беседую, советы даю. — Клавдия запнулась, бросила взгляд на Нину. — Он и сам уважаемый мужчина. К нему вон сам димарх прасинов захаживал однажды. Ты присмотрись к Ерофею-то. А я за тебя словечко замолвлю.

— С каких пор ты сводней сделалась?! — покачала головой Нина.

— Почему бы хорошим-то людям не помочь? Просто жаль, что ты одна мыкаешься. А тут еще этот душегуб одиноких женщин отлавливает!

Нина едва сдержалась, чтобы не уйти. Помолчала, будто раздумывая:

— Может, ты и права. Страшно вон одной-то жить. Слыхала про Талию?

Клавдия будто только этого и ждала:

— Ой, страх-то какой! Душегуб, говорят, ее на кусочки разрезал. Неужто с другими то же самое случилось? Не говорил тебе сикофант-то твой?

— Не мой он, — отмахнулась Нина. — Станет мне кто-либо что говорить. Это у тебя, Клавдия, дар — умеешь ты и выслушать, и вопросы задать верные. Вот поэтому все про всех знаешь.

Клавдия покосилась на аптекаршу, потерла нос костлявым пальцем:

— Что-то ты больно ласкова со мной сегодня. Не знала бы тебя, подумала бы, что тебе от меня что-то надобно.

— Да с чего ты взяла? — Нина пожала плечом, а сама мысленно чертыхнулась. И в самом деле перестаралась. Надо как-то выкручиваться.

— Я вот сейчас подумала про Ерофея твоего. — Нина понизила голос, глаза опустила. — Может, и правда присмотреться мне к нему надо.

Сплетница молча уставилась на Нину. Поджав губы, проронила важно:

— И то верно, что же тебе со своим сикофантом все путаться? Ерофей-то хоть замуж позовет.

— Да не путаюсь я с сикофантом! — Нина едва не вспылила. Но сдержалась. — И ежели ты Ерофею про меня лживые сплетни рассказывать не станешь, то, может, и позовет.

На лице старой сплетницы отобразилось праведное негодование. Видать, уже рассказала. Но прищурившись, она сладко протянула:

— А ты-то пойдешь? Свободу свою отдашь?

Нина с деланым смущением пожала плечами:

— Хорошо, думаешь, одной-то все время жить? У меня убитая Талия все из головы не идет. — Она покачала головой. — Ты не знаешь, водила ли она дружбу с другими пропавшими девицами? Кто еще пропал?

Клавдия задумалась. Выставила сухонькую ладонь с растопыренными пальцами:

— До Талии пропала прачка, Ксантипа. Тощая такая, типа тебя. — Она загнула палец.

— Погоди, это с третьего холма? Из швейной эргастерии?

— Да, она. Ты ее знала?

— Да, заходила ко мне как-то, — задумчиво кивнула Нина. — Так они с Талией знакомы не были вроде. И в церкви разные, поди, ходили. Кто до нее еще пропал?

— Не торопи меня, дай вспомнить. — Клавдия закрыла глаза, шевеля губами. — Десма, она приходила к мироварам подрабатывать. Жила далеко, у пятого холма. Сама ничего, а левая рука обожжена была когда-то — страх смотреть.

Нина вспомнила Десму. Она однажды пришла в аптеку. Долго мялась, объясняла что-то про боли в нутре. Пока не догадалась Нина, что за изгоняющим плод снадобьем пришла девица. Но такого средства аптекарша не делала никому. Особенно после того, как одного лекаря выгнали из города за такое зелье, погубившее и мать вместе с нежеланным дитя.

А Клавдия, не давая Нине вставить слово, продолжала:

— Алекса еще до того пропала. Она приходила к мясникам — прилавки мыла, кровь сбирала. Красивая деваха была.

— У Ираклия она же подрабатывала? Я думала, она уехала куда.

— Вот все так и думали раньше. А теперь вон что, — со значением произнесла Клавдия.

Со стороны донесся голос:

— Так ты, получается, всех их знала, Нина?

Нина обернулась. Пока они с Клавдией беседовали, вокруг собралось несколько женщин, внимательно прислушивающихся к разговору. Та, что спросила, подвинулась поближе, вытянув острый носик. Марфа, служанка из таверны Петра.

— Кого-то знала. Ко мне часто женщины приходят. Тебя вот тоже знаю, — пожала Нина плечами. Марфа и правда недавно к ней приходила. Какая-то мысль мелькнула, но тут же спряталась, аптекарша не успела ее поймать.

В наступившей тишине было слышно, как шумит улица за забором. Клавдия бросила взгляд на женщин. Глаза у нее забегали:

— Что-то, Нина, ты меня расспрашиваешь, будто сикофант какой, — скривилась она. — Что у тебя на уме-то?

— Да то же, что и у всех. Как уберечься от душегуба. Вот и пытаюсь понять, как этот Мясник их заманивал, где находил.

Женщины молча стояли вокруг. Клавдия дернула носом, отодвинулась от Нины немного. У Нины холодок тронул затылок. Она неспешно поправила мафорий, взяла корзинку.

— Что ж, спасибо тебе, Клавдия, за добрую беседу. Хорошего дня вам, почтенные. — Она поднялась, склонила голову, прощаясь, и вернулась в пекарню. Голос Гликерии слышался из подсобной комнаты. Хозяйка распекала за что-то мальчишку-разносчика. Нина заглянула к ней, отодвинув холщовую занавеску.

— Пора мне. Спасибо тебе за беседу да угощение.

Гликерия глянула на подругу:

— Во дворец сейчас пойдешь?

— Нет, в аптеку, — коротко бросила Нина, думая уже о том, какие дела на сегодня остались. — Надо бы отправить Фоку еще кое-что отнести в баню, что рядом с ипподромом. Но это уж на завтра оставлю.

Гликерия отвернулась, скрывая улыбку. Щеки у нее порозовели. Нина сердито прищурилась:

— Никак Галактионушка заходил к тебе. Видать, что-то смешное рассказал?!

Гликерия с усилием согнала улыбку с лица:

— Рассказал, что коновал их грубиян и невежа. На почтенных женщин орет.

Нина сложила руки на груди. Кивнула подруге:

— А еще что рассказал?

— Да больше ничего интересного, безмятежно улыбаясь, произнесла Гликерия. — Поведал, что коновал этот ученый, лекарем был когда-то. А когда жена у него родами померла, он помочь не сумел. Горевал, говорят, сильно, да решил, что не лекарь боле. И пошел на ипподром к тогдашнему коновалу в помощники. Тот уж стар был. Через год почти и помер. — Гликерия вздохнула. — Вот и остался Демьян коновалом. Да, видать, все одно недоволен. Вот ведь как бывает: ученый человек, а от горя потерялся.

— Ты никак его жалеешь?!

— Да с чего ты взяла? — Гликерия дернула округлым плечом. — Просто видный мужчина, ему бы жениться заново, а он на женщин, как пес, кидается.

Бросив быстрый взгляд на Нину, она опустила глаза и принялась старательно стряхивать крошки с груди.

Помянув мысленно недобрым словом всех видных мужчин, Нина шагнула на улицу, освещенную уже спешащим к закату солнцем.

Войдя в аптеку, Нина задумалась. Пришедшая на ум мысль о том, почему девицы пропадать могли, беспокоила, стучала в голове, будто пестик, дробящий в ступке семена. А время, словно мелкий песок, сквозь пальцы сочится. И заказов полна шкатулка, и с Анастасо поговорить еще надобно. Нина едва не стукнула себя по лбу. Как же она поговорит? Она даже не спросила у Галактиона, где искать эту девицу. И куда ей теперь бежать?

Нина подняла голову:

— Фока, услужи, сбегай-ка за Галактионом. Может он сегодня зайти ко мне?

— Зачем тебе он? — насупился Фока. — Ежели что помочь — скажи, я сам справлюсь. Бегать еще за ним, как за патрикием каким.

— Ты вряд ли поможешь, — пробормотала Нина. — Хотя погоди. Слыхал ли ты про танцовщицу Анастасо? Не знаешь, где ее найти можно? Вроде как отец ее таверну держит.

Фока отвел взгляд, щеки его порозовели.

— Я видал ее. — С нарочитым безразличием он пожал плечами. — Хорошо танцует.

— Подумайте, какой ценитель нашелся, — удивилась Нина. — Мал ты еще по тавернам-то гулять да танцовщиц оценивать.

— Ничего я не мал! — вскинул голову Фока.

Аптекарша примирительно отмахнулась:

— Так что за таверна? Как найти ее?

— А тебе зачем? — подмастерье вытаращил глаза. — Думаешь, Анастасо тоже украдет Мясник?!

— Да при чем тут это?! Просто интересно. — Нина сложила стопкой дощечки для трав, поправила бронзовые палочки и лопатки, торчащие из глиняного горшка.

Фока с подозрением смотрел на хозяйку, молчал. Та вздохнула:

— Ну не хочешь, не говори. Ступай тогда на ипподром, скажи Галактиону, чтобы зашел к вечеру. У него и спрошу.

— Таверну эту Кратер держит. — Парень отвел взгляд. — Недалеко от площади Вола, через три дома от лавки Ираклия-мясника.