Мраморный зал с порфировыми колоннами и изукрашенным потолком заливал солнечный свет. Высокие окна в резном обрамлении почти достигали фриза. От их скругленных наверший начинался мерцающий мозаичный узор из сплетающихся ветвей, ярких цветов и длиннохвостых птиц.

Императрица гневалась. Выгнала музыкантов, выставила за резную дверь патрикий, оставив при себе лишь Капитолину. Вышколенные слуги неподвижно стояли по бокам от входа в палаты, словно сливаясь со стеной. Василисса Елена ходила по залу, откидывая длинные, расшитые жемчугом рукава. Полные щеки ее подрагивали от сдерживаемой ярости. Обернувшись к зосте патрикии[47], она проронила:

— Где, говоришь, она служит?

Капитолина, с трудом удержавшись, чтобы не втянуть голову в плечи, глядя в пол, произнесла:

— В таверне. Отцу помогает.

— Значит, василевс, солнце ойкумены, избранник Божий, выбрал себе для утех плясунью из таверны? — Елена роняла слова, словно капли расплавленной смолы. — И решил, что на ней можно жениться? А его воспитатель…

Дверь бесшумно приоткрылась. Один из евнухов скользнул к Капитолине, зашептал ей на ухо, что великий параким…

— Да пусть войдет уже! — тряхнула головой василисса. Устыдившись своего неподобающего сану поведения, она медленно выдохнула и прошла к мраморному креслу с шелковыми подушками.

Василий вошел, опустив голову и сложив руки на животе. Перед самым креслом опустился на колени, ткнулся лбом в гладкий мрамор. Елена поморщилась:

— Встань, брат мой. Земные поклоны в храме будешь класть. А мне поведай сейчас не как императрице, а как сестре твоей. Как могло произойти такое, что мой сын так увлекся ничтожной танцовщицей?

Василий поднялся, сел на услужливо подставленную слугами резную скамью. Поднял глаза на сводную сестру, отмечая, как она осунулась за последние дни. Под глазами залегли тени, резче обозначились морщины. Еще когда отец был жив и правил Ромейской империей, Василий пообещал ему, что будет защищать Елену. Она единственная из детей императора Романа I любила бастарда Василия. И единственная была достаточно умна и осторожна. Жена Константина Багрянородного, дочь предыдущего императора, Елена стала наконец императрицей после долгих лет ожидания. И не без помощи Василия. Он не мстил братьям. Он всего лишь восстановил справедливость. Научившись от отца интригам, переняв его мудрость не только в управлении империей, но и в предотвращении заговоров, Василий сумел найти пути влияния и на знать, и на народ, оставаясь при этом в тени. Мятежных сводных братьев его, Стефана и Константина, отправили в монастырь к отцу. А престол заняли законный правитель Константин VII Багрянородный и его жена Елена Лакапина. И многие государственные решения принимались здесь, в стенах гинекея. Елена боготворила своего ученого и красивого, как сам Аполлон, царственного мужа. Она лишь помогала ему в нелегком деле управления огромной империей. Вместе с Василием.

Но сегодня она едва владела собой от гнева. Василий вгляделся в ее пылающее лицо, молча перевел взгляд на Капитолину. Та растерянно глянула на свою повелительницу. Повинуясь едва заметному жесту, поклонилась и проскользнула к выходу.

— Никак не выдать ее замуж, — пробормотала Елена, когда дверь закрылась за зостой патрикией.

— Все же лучше было бы отослать ее, — вздохнул Василий. — Но я знаю, ты не за тем послала за мной.

Елена свела широкие брови, молчала. Василий мягко спросил:

— Кто посмел донести тебе дурные известия раньше меня?

— Капитолина разговаривала с Иоанном Цимисхием. Он ей рассказал, что мой сын потерял сон из-за городской танцовщицы. И сказал, что собирается жениться на ней!

— Цимисхий рассказал ей? Ему не следовало этого делать. — Василий нахмурился.

— Раз ходят слухи среди патрикиев, значит, все зашло слишком далеко. Я не хочу, чтобы об этом узнал мой муж. Ему достаточно разочарований в сыне, не хватало еще, чтобы тот наградил его невесткой-танцовщицей. Роман должен понять, что это невозможно! Закон…

Василий молча покачал головой. Елена осеклась.

— Одному василевсу, как ты знаешь, ничто не помешало ввести в храм продажную девку, — бесстрастно произнес он. — Так что закон тут не поможет.

— И что ты предлагаешь? — Василисса наклонилась к нему, голос ее стал жестким. — Мне не нужна безродная невестка во дворце. Учитывая простое происхождение нашего отца, Роману надо укреплять свои права на трон. Нужна знатная и образованная невеста. Та, которая будет способна помогать ему, а не плясать на потеху толпе. Из дочерей тех патрикиев, на кого его власть будет опираться.

Брат осмелился положить ладонь на ее сжатый в гневе кулак. Лицо Елены смягчилось, она опустила плечи.

Василий негромко произнес:

— Надо просто найти, чем его отвлечь. Молодые люди забывчивы, легко отвлекаются на новые забавы. Надо поговорить с той служанкой, которая развлекала его, как ее зовут? Хлоя? Может, она сможет снова его увлечь.

— Он изрядно к ней охладел. Она уже стара для него. Стоит поискать во дворце девиц помоложе и покрасивее. Ты прав, среди блеска драгоценных камней жемчужинка и потеряется.

— Все же я побеседую с ней, если ты позволишь. Говорят, что отчаявшаяся женщина способна ради любви и море выпить. Она сможет нам помочь. — Василий вздохнул. — Только нельзя выпускать наследника из дворца хотя бы несколько дней.

Императрица подняла голову, взгляд ее загорелся:

— К нам прибыли послы. Мы назначим один за другим пиры и развлечения до поздней ночи на несколько дней. Я попрошу Романа присутствовать там, он не осмелится отказать матери в такой малости. А виночерпии проследят, чтобы после пиров ему было не до гулянок.

Она повернулась к Василию и твердо произнесла:

— Ты должен избавиться от этой плясуньи! Да так, чтобы мой сын никогда не узнал, что это мы этому поспособствовали.

— Твое повеление будет выполнено, императрица. — Василий склонил голову.

⁂

Нина переоделась в столу попроще. Фоке велела отстирывать и отмачивать испачканный шелк на заднем дворе. Краска была свежая, может, и не схватится.

Проголодавшись, пошарила на полках. Хлеба нет — видать, остатки подмастерье съел. Ну вот и оказия к Гликерии зайти. Заодно и обещанные снадобья для почтенного Феодора прихватит. Может, Гликерия какие новые сплетни слыхала про убитых девиц. Мелькнула было мысль, что не след сейчас одной по улицам ходить. Да Нина отмахнулась. Она уже в почтенном возрасте, на нее убийца небось не позарится. И, набросив мафорий, аптекарша ступила за порог.

В лавке при пекарне было пусто. Подмастерья сметали с прилавков крошки и муку, собирали и вытряхивали хлебные корзины, складывали покрытые мукой холстины. Гликерия вошла, держа на руках сынишку. Тот с увлечением сосал большой палец. Узнав Нину, малыш потянулся к ней. Она приобняла его и чмокнула в пушистую макушку.

— Как хорошо, что ты зашла! — обрадовалась Гликерия. — Я уж думала, опять пару седмиц только у твоего подмастерья и буду узнавать о твоих делах.

Нина достала мазь и мешочек с травами.

— Вот, для твоего батюшки принесла. — Она протянула снадобья Гликерии.

Та взяла подношение, расспросила, как настаивать да сколько пить. А Нину отправила на двор, где стояли столы под навесом. Там в кресле, закутанный в теплый плащ, сидел хозяин пекарни старец Феодор. В руках у него был вырезанный деревянный конек. Старик полировал игрушку шерстяной тряпицей.

Нина подошла, склонила почтительно голову, пожелала доброго дня. С годами слух у Феодора стал хуже, медник сделал ему воронку, чтобы к уху приставлять. Но сейчас воронки рядом не было. Нина заволновалась, что не поговорить будет, — как же она расспросит его, где и как болит? Но Феодор, поняв ее замешательство, махнул рукой, приглашая садиться. Произнес старческим, чуть скрипучим голосом:

— Ты, Нина, не волнуйся. Гликерия сказала, что уже говорила с тобой. Пугает ее, что я забывать стал много. Стар я, что ж поделать. Да еще мысли в последнее время тяжелые.

— О чем же твои мысли, почтенный Феодор? Ты же всегда другим помогал тяжелые мысли отогнать. Неужто они тебя одолели? Я там трав принесла…

— Спасибо тебе. Ты лучше поведай мне, что тебя тревожит.

Нина смутилась. Она, понятное дело, привыкла со старцем советоваться. Мудр он. Не только ей, но и всем соседям помогал всегда добрым словом да подсказкой какой. Но стоит ли о пропащих девицах упоминать? Стариков расстраивать не след, и так жизнь к ним неласкова. Но он зажмурился, провел рукой по седой, аккуратно подстриженной бороде:

— Мясник-убийца в городе живет, не о том ли поговорить хотела?

— Как ты догадался-то? Меня Никон попросил было помочь ему, слухи собрать, выведать, может, кумушки знают что, чем с ним не поделятся. А как нашли Талию с разрезанным животом, так не велел мне соваться в это дело.

Феодор покивал, произнес тихо, заглянув ей в лицо:

— Правильно. Но ты же его не послушала, пришла ко мне за советом?

Нина смутилась:

— Не хотела я, почтенный, тебя с этим беспокоить. Но твои советы всегда самые верные. А ну как не найдет он никого, а девиц так и будут резать. Может, ты посоветуешь, как этих душегубов найти.

Старец опять прикрыл глаза. Нина сидела, боясь пошевелиться. Наконец он снова заговорил:

— Позволь, Нина, расскажу тебе притчу. В одной деревне уродилось много дынь. Жители собрали их все в одну кучу и решили продать, но сперва разложить в разные телеги. И начали они спорить. Кто-то говорил, что класть надо по размеру, кто-то — по цвету, кто-то уверял, что надо круглые отделить от вытянутых. И так долго они спорили, что в дынях завелись черви и попортили их все. Понимаешь?

— Эта притча к тому, что надо было отделить подпорченные от нетронутых? — подумав, ответила Нина.

— Так тоже. Но главное ты не услышала. Разные есть дороги, но среди них всегда можно найти верную. Пораскладывать в разные телеги, чтобы понять, как лучше. Только поторопиться надо. Он уже, может, следующую караулит.

Нина поежилась. Будто вдруг холодным ветром с гор потянуло.

Поблагодарив за совет, Нина вернулась к Гликерии в пекарню. Та, уже накормив малыша, передала его няньке.

Подруги уселись на лавку, подмастерье по знаку хозяйки принес миску с лукумадесами, кувшин с разведенным горячей водой вином, чаши.

— Ох, хорошо у тебя, Гликерия. Так бы и сидела тут. В пекарне твоей будто ангелы поселились — так тут покойно, и душе тепло, и телу хорошо. А уж аромат твоих лукумадесов медовых… — Нина даже прикрыла глаза.

Гликерия рассмеялась:

— Ты просто давно не заходила, вот и соскучилась. И погоди, у нас сдоба новая — всех сегодня угощаем. Сейчас из печи следующую партию достанем, попробуешь да скажешь, хороша ли.

— Вот насмешила. Будто у вас сдоба плоха бывает! Но все ж лукумадесы мне ничто не заменит, — рассмеялась Нина.

Гликерия разулыбалась, довольная похвалой. Но тут же озабоченно нахмурилась:

— Ты с батюшкой разговаривала, как он тебе показался?

— Со мной разговаривал, как раньше. И притчу рассказал, и совет дал добрый, — пожала плечами Нина. — Но со стариками бывает, день на день не походит. Ты травы ему заваривай, разговаривай с ним. Дела ему какие-нибудь простые поручай. Когда руки заняты, и голова проясняется. Да от людей не прячь, пусть соседи заходят тоже поговорить с ним.

Та вздохнула. Вспомнив что-то, снова повернулась к подруге:

— Ой, Нина, забыла спросить. Соседка принесла, что Никон-сикофант вроде опять к тебе заходил? Что утопленницу в море выловили, а она вся порезана да кровь у нее слита. Что там было?

Нина покачала головой:

— Страшно было. Тебе рассказать, так ты потом спать не будешь. А что еще говорят?

— Да говорят, что это все лупанарии виноваты. Что они девиц воруют.

— А потом режут и в море скидывают? — фыркнула Нина. — Уж сами не знают, что плетут.

— Отчего же? Помнишь, был уже злыдень, что девиц в лупанарии резал?

— Так того злыдня там же и изловили. Не пойму я, зачем лупанариям сторонних девиц искать да резать?

— Да не знаю сама. Ходят, болтают, всю голову мне уже задурили! Особенно эта Клавдия! Вот как она еще у эпарха в соглядатаях не состоит — не пойму! — Гликерия сердито сунула в рот лукумадес и подвинула миску к Нине. Та застыла, задумавшись. Повернулась к подруге:

— Мне бы разузнать про девиц этих пропавших. Кто да как пропал, да с кем беседы вел. Может, мне и правда у Клавдии спросить?

— Даже не думай! Ты у нее спросишь, так она по всему городу разнесет, что аптекарша убийцу ищет. Он за тобой и пожалует, как в тот раз. — Гликерия даже схватила подругу за руку.

Нина поежилась, вспомнив, как ей с городской стены камень на голову сбросить пытались да в вино яд подмешали[48]. Подумав, произнесла:

— Так то ж ежели специально ее искать. А так встретились две кумушки, побеседовали. Ее и спрашивать ни о чем не надобно — только слушай и кивай. Надо лишь разузнать, где она.

— А чего там разузнавать? Вон она, сидит у меня за столом под навесом уже битый час. Как в нее только влезает столько? — раздраженно отряхнула столу Гликерия.

Нина непонимающе уставилась на нее, а хозяйка пекарни продолжила:

— Да все из-за новой выпечки. Там, понимаешь, начинку можно разную делать. А как понять, какая лучше продаваться будет? Так чтобы опробовать, батюшка предложил сегодня выносить по корзинке в пристройку, где клиенты любят посидеть, да бесплатно всех угощать, да спрашивать, какая кому нравится. Видать, до Клавдии донеслась весть. Вот как пришла к полудню, так и сидит!

Нина поднялась, подхватила корзинку.

— Это удача меня нашла! Я тогда туда и пойду. Вроде как тоже сдобу новую зашла попробовать.

— Ты только осторожно с ней, Нина. Она все вытянет, все выспросит, а как потом разнесет, не отмоешься, — вздохнула Гликерия. — А тут, чай, убийца по улицам разгуливает, ну как услышит чего.

Нина лишь кивнула, уже направляясь к двери, что ведет на двор. Гликерия покачала головой, шагнула за ней.