Служба национальных парков (СНП) ищет рейнджеров по охране порядка нового поколения – людей, которым будет доверена защита самых ценных ресурсов страны.

– Поскольку рейнджер Феррел скоро ложится в больницу, я хотела бы быть в курсе расследования по обнаруженным останкам.

Я сжимаю папку в руках с такой силой, что просто удивительно, как пальцы еще не проделали дыры в пачке из пятидесяти страниц плюс спрятанный между ними снимок полароида из моей второй поездки к месту захоронения. Больше снимать не понадобилось, потому что скелеты были упакованы в мешки и вывезены, а сама пещера – полностью вычищена.

Мои попытки выяснить, кто отдал такое распоряжение, оказались бесплодны. Фрэнк Феррел избегает любых мест, где наши пути могут пересечься во время пересменки. Старший рейнджер Аррингтон вернулся из отпуска в скверном настроении. Ходят слухи, что его «личные дела» были связаны с попыткой смягчить неприятные последствия интрижки с коллегой на предыдущей работе.

Надеюсь, что это не так, и поддерживать сплетни не собираюсь.

Теперь меня отправили на целый день в университет штата Оклахома в жаркой, липкой парадной форме раздавать брошюры Службы национальных парков на ярмарке вакансий для колледжей. Со мной едет начальник Аррингтона, управляющий парком, который одновременно ведает и «Тропой конокрада», и национальной зоной отдыха в центре штата. Он приехал выступить днем на собрании политически значимых персон после того, как завершится наша трехчасовая работа на ярмарке вакансий. Идеальная возможность выудить информацию о столь необычном обращении с захоронением! Такие важные вопросы никак нельзя утаить от управляющего. Если это сделать, то полетят головы.

– Это ведь сфера ответственности правоохранительной службы парка. Уверена, вам это известно.

Полученный ответ весьма расплывчат. Наш управляющий не относится к правоохранительной части системы СНП. А раз так, то он собирается возложить всю ответственность на нас, если возникнут проблемы.

– Феррел – из местных, насколько я понимаю. Он перешел из Лесной службы и имеет давние отношения с управлением шерифа и другими заинтересованными сторонами. Уверен, он все закончит еще до того, как ляжет в больницу. – Управляющий делает глоток кофе.

– Я понимаю, мы имеем дело не со свежим происшествием, но так спешить… не чересчур ли? Мне хотелось бы подготовиться, если придется принять дело в случае необходимости. Я уже со счета сбилась, сколько раз мне приходилось участвовать в расследованиях случаев гибели людей. Только на второй год работы в Йосемитском парке их было семнадцать, включая альпинистов, в которых ударила молния на Большом песчаном уступе Хаф-Доума.

Мне немного неловко, хотя упоминание о предыдущих расследованиях – обычное дело, когда зарабатываешь репутацию в новом подразделении. Это как нашивки за ранения, но я терпеть не могу выставлять свои заслуги напоказ.

Кроме того, упоминание о Йосемитском парке подводит слишком близко к важной истине: я активно работала там меньше двух лет, пока мы с Джоэлом не потеряли бдительность, в результате чего стали родителями. Я перешла на более скромную должность, позволявшую прогнозировать рабочее время и распределять смены. Только так мы с Джоэлом могли позволить себе уход за ребенком, государственную дотацию на скромное жилье при парке, детское питание и подгузники. Добровольный отказ от карьеры считался временным, пока Чарли не пойдет в школу.

– Вы участвовали в том случае с ударом молнии на Хаф-Доум? – Похоже, управляющий впервые действительно впечатлен.

– Поисково-спасательная операция. – Я обхожу тот факт, что сидела на вершине и сама не участвовала в работе спасателей; в обычных условиях не упустила бы шанс самой спуститься по веревке, но у меня была тайна: я знала, что беременна. – Я оказывала медицинскую помощь на месте, потом связывалась с семьями погибших альпинистов. Тяжело иметь дело с таким горем.

Управляющий с завистью смотрит на меня поверх очков. Судя по коротко стриженным седеющим волосам, он – реликт совсем другой эпохи.

«Радуйтесь, что получаете зарплату и носите форму, юная леди» – ему хочется это сказать, и лет десять назад он так бы и сделал. Но он понимает, что, с принятием новых законов против дискриминации на рабочем месте, он больше так поступить не может. Наверное, ему пришлось долго протирать штаны на семинарах по этому самому вопросу. Не сомневаюсь, что каждая минута ему была ненавистна.

– Ну-у-у… – медленно тянет он, нарочито глядя в стол. – Мы ведь тут не в Йосемитском парке, верно? Какие‑то кости столетней давности, безымянные, в пещере. Несравнимая ситуация. Потерпите, Борен, возможно, в следующий раз у нас найдется для вас настоящий труп.

– Борен-Оделл. Я использую двойную фамилию, – говорю я, но не лишаю его иллюзии, что прихожусь родней сенатору Борену, если он, конечно, такую иллюзию питает.

– Принято к сведению, – спокойно отвечает он. – Потерпите, Борен-Оделл. Трупы будут. Парочка самоубийц, турист, сорвавшийся с обрыва, тепловые удары, утопленники, перевернутые внедорожники, парашютист, сорвавший джек-пот на высоковольтной линии. Пару лет назад в Уачите беглый преступник убил двух туристов. – Поправляя стопку брошюр, управляющий смотрит перед собой на информационные листы и берет бесплатную ручку. – Подождите немного. У вас еще появится возможность применить свои… навыки и подготовку для работы с серьезными происшествиями. – Он с улыбкой кивает на ручку, довольный тем, что поставил меня на место. – Едва ли придется связываться со скорбящими семьями из-за груды костей, пролежавших не меньше века.

Я не нахожусь что ответить. Он уже дважды упомянул, что прошло сто лет. Кости из пещеры очень удобно попали в категорию «перезахоронение разрешено».

– Сто лет назад здесь еще была территория племени чокто, Индейская, – продолжает он, глядя, как в дверь заходит новая группа студентов. – Уайндинг-Стейр… Да все эти горы были настоящим бандитским раем. Джесси Джеймс, банда Руфуса Бака, Бель Старр, Були Джули, куча других прятались на территории индейских племен. Суды племени не имели власти над пришлыми. Все, что могла легкоконная полиция чокто, это выгнать их со своей территории или передать федералам. Федеральные маршалы имели право входить на Индейскую территорию в погоне за кем‑нибудь, но их всегда было слишком мало, а тех, кому хватало на это духу, еще меньше. Читали когда‑нибудь «Железную хватку»? Действие происходит в Уайндинг-Стейр. В настоящей жизни Томов Чейни и Счастливчиков Недов Пепперов хватало… а вот Задир Когбернов – нет. – Впервые с тех пор, как начался разговор, я вижу, что у него загорелись глаза.

Внутри меня тоже что‑то шевелится, распространяя волны глубокой и нежной ностальгии.

– Это был один из любимых фильмов моего отца. – Я и не думала, что новая работа ведет меня в земли Мэтти Росс, ее верного пони и охоты на убийцу ее отца, Тома Чейни; в Йосемитском парке я даже назвала свою первую патрульную кобылу Чернушкой в память о лошади героини субботнего фильма, который мы посмотрели с папой на мой восьмой день рождения как раз перед тем, как он отправился во Вьетнам.

Воспоминания бурлят во мне, пока управляющий не подает голос снова.

– Не фильм, книга. Оригинал. Ее написал Чарльз Портис. Вы ее читали? Когда снимали фильм с Джоном Уэйном, не придумали ничего лучше, чем сделать это в Колорадо, а не там, где все должно было происходить! Посетители парка будут об этом спрашивать. Сюжет у Портиса вымышленный, но книга стала частью истории. А это привлекает туристов.

– Я ее прочту. Спасибо за совет.

– Мы ведь все знаем, как это бывает. – Его взгляд снова скучнеет. – Довольные туристы – это доллары, доллары в карманах местных предпринимателей, доллары в кассах парка, доллары финансирования от Конгресса. Важным шишкам нужно спокойное плавание. Никаких противоречий. Никаких противоречивых заголовков в газетах. Никакой шумихи вокруг погибших в парке.

– Да, и я понимаю, что те останки появились здесь уже давно, но…

Я даже не успеваю закончить, как он встает, готовясь приветствовать студентов, которые еще не вошли в зал.

– В общем, в старые времена тут болтались сотни нищих поселенцев и торговцев участками, которые пытались арендовать или присвоить земли племени. По старой военной дороге шли толпы иммигрантов, еще слишком неопытных, чтобы понимать, насколько опасны эти места. Здесь творилось множество безобразий, о которых правительство сейчас не хотело бы вспоминать. В общем, с тремя маленькими девочками сто лет назад в этих местах могло случиться что угодно.

– Понятно.

«Три маленьких девочки и сто лет».

– А откуда мы знаем, что останкам больше ста лет? Вызывали ли археолога из округа…

– Это относится к сфере ответственности правоохранительной службы.

– Мы точно знаем, что это не представители коренного населения? Потому что археолог мог бы…

Я удостаиваюсь долгого пристального взгляда.

– Я вам так скажу: старший рейнджер Аррингтон и рейнджер Феррел держат ситуацию под контролем.

– Кто‑нибудь изучал…

Он делает резкий вдох, и я холодею.

– Если пес вцепился в кость, ему лучше выпустить ее, пока он… не подавился. Это один из тех самых случаев, мисс Борен… Оделл.

Студенты входят в кабинет, я беру со стола свою форменную шляпу, надеваю ее и изображаю улыбку. День пролетает одним смазанным пятном рассказов наивным детям, особенно девочкам, о том, какие невероятные карьерные возможности открываются для них в национальных парках Америки. Я сама себе кажусь картонной фигурой – такая же фальшивая и плоская, но мое присутствие доносит нужную идею: в Службе парков могут работать и девочки.

Потом, шагая по студенческому городку к своему драндулету, я пытаюсь думать о чем‑нибудь более приятном, но без толку. Несмотря на ораву студентов, несущихся мимо с рюкзаками на плечах, одиночество подкрадывается и охватывает меня. Это происходит так стремительно и решительно, что я захвачена врасплох.

«Что я делаю в Оклахоме, вдали от родных, работая с людьми, которые меня не знают и знать не хотят?» Чувство, которое я надеялась вернуть, ощущение приключения в дикой природе, смысла жизни и безграничных возможностей, ушло безвозвратно. Мое время безумной молодой любви и беззаботной жизни в палатках и раздолбанных домах-прицепах закончилось. Всему пришел конец, когда погиб Джоэл.

Он забрал все это с собой, забрал лучшую часть меня. Он не собирался, просто так вышло. Получилось, потому что он полностью отдавал себя работе, беззаветно любил поисково-спасательные операции и у нас рос маленький сынишка, а десятилетний сын пострадавшего туриста пробежал несколько миль за помощью после того, как его отец свалился в узкий каньон, куда просто так не спустишься. Задействовать вертолет оказалось невозможно из-за плохой погоды. Единственный путь с медицинской аптечкой лежал через обрыв по обледеневшему скальному склону, а погодные условия на высоте двух тысяч метров становились хуже с каждой минутой. Пострадавший находился в состоянии шока. Требовалось стабилизировать его состояние и не допустить переохлаждения до того, как утром мы вытащим его наверх. Руководитель спасательной группы очень хотел спасти туриста. Джоэл вызвался. И полез в каньон. А назад не выбрался. Он не хотел, чтобы наша идеальная жизнь закончилась вот так, но именно так и вышло.

Опустившись на скамейку, я смотрю в бескрайнее небо над величественными кирпичными зданиями университета и терзаю себя вопросами. «Зачем я здесь?» Жизнь с Кеннетом была бы во многих отношениях проще. Но разве я вправе допустить, чтобы Чарли воспитывал мужчина, считающий его «инородным телом» – слишком разговорчивым, слишком любознательным, слишком шумным, довольно надоедливым? Это несправедливо. Чарли не нужен новый отец. Ему нужно просто начать жизнь сначала. И мне тоже. Если сильные мира сего решили дать мне символическую роль на «Тропе конокрада», по необходимости взяв на работу женщину и сделав ее рейнджером лишь на бумаге, я готова принять этот бой. У нас с Чарли будет собственное приключение – то самое, которым мы хвастались на фотографиях похода, рыбалки и нашего жилища, которые отправили моей маме и бабушке в эти выходные вместе с письмами. Здесь Чарли сможет расправить крылья и взлететь, как и хотел бы Джоэл.

Звон колокола вырывает меня из задумчивости. Оглядываясь, я понимаю, что прошла мимо поворота к стоянке и села перед университетской библиотекой. Покосившись на здание, прикусываю губу и думаю, как поступить дальше. Меня ожидает долгий путь домой. Пора ехать. Нужно прислушаться к совету управляющего парком. Прикачу в участок как раз вовремя, чтобы закончить оставшуюся бумажную работу, связанную с переездом, и все же…

«Пес, вцепившийся в кость», – вспоминаю я и усмехаюсь про себя, направляясь к изящному старому зданию с арочными окнами и высоким белым шпилем. У меня нет студенческой карточки, но я знаю, что униформа Службы национальных парков открывает почти любые двери.

Библиотека имени Эдмона Лоу – не исключение. Проходит всего пятнадцать минут, и я получаю в свое распоряжение временный читательский билет и энергичную аспирантку по имени Хейди, которая радостно стремится мне помочь. Она даже готова пристроить меня в кабинку для индивидуальной работы, где удобно разложить материалы по любому вопросу, который меня интересует.

– А что вы ищете? – спрашивает она с очаровательной прямолинейностью студентки. – Скорее всего, я смогу посоветовать нужного библиотекаря, если узнаю, что вы ищете.

– Территория племени чокто, время образования штата, горы Уайндинг-Стейр. Пытаюсь немного разобраться в местной истории, отделить реальные события от баек и все в таком роде. Но у меня всего…

– Вам нужен мистер Воуда! – Моя ретивая помощница срывается с места с изрядной скоростью прежде, чем я успеваю добавить, что у меня есть в лучшем случае час.

Не имея представления, идти мне за ней или ждать, отправляюсь следом. Мы проходим через служебную дверь и едва ли не бежим по коридорам, уставленным пыльными шкафами и неиспользуемыми карточными каталогами, поднимаемся на два этажа, потом спускаемся, расспрашивая по пути о мистере Воуде. И наконец находим его в крошечном служебном кабинете.

Пока Хейди объясняет причину моего появления, мистер Воуда тянет шею, чтобы получше разглядеть меня. Я вижу перед собой невысокого мужчину в бежевом кардигане, клетчатых полиэстеровых брюках, вышедших из моды году в семьдесят пятом, мягких кожаных туфлях и суконной шляпе-федоре. В очках с толстенными линзами, увеличивающими ярко-янтарного цвета глаза, и носом картошкой, он напоминает что‑то среднее между мистером Магу и Томом Лэндри. Живой призрак библиотеки.

Неожиданно для себя я начинаю с извинений. Это на меня совсем не похоже – бабушка учила, что женщины не обязаны постоянно извиняться за то, что занимают место в этом мире. Но в облике мистера Воуды есть что‑то пугающее.

– Что именно вы хотите знать об Уайндинг-Стейр? – резко спрашивает он. – В ваших местных библиотеках и музеях можно найти полную информацию. Незначительные факты, которые стоит рассказывать туристам.

– Уверена, так и есть… Но меня интересует более подробная информация о конкретном случае, – мямлю я. – Кое-что… о чем я слышала в городе.

– Я вас слушаю.

– Не знаю, как правильнее это назвать. Страшилка, легенда… сказка?

– О чем? – Морщинистая рука описывает круги в воздухе, словно говоря: «Давайте быстрее. Я очень занят».

– Человеческие останки, захороненные в горах. Безымянные.

Его подбородок утыкается в шею. Мистер Воуда смотрит на меня поверх очков.

– Вы же знаете, что в тех местах было очень опасно. Ручьи и горные склоны, лошади и фургоны, несчастные случаи и болезни, хищники: и дикие звери, и представители рода человеческого. Наличие могил где угодно неудивительно. Сами того не подозревая, мы каждый день топчем историю ногами. Спим на ней. Кладя голову на подушку ночью, мы не знаем, сколько людей покоится под нами.

У меня по спине бегут мурашки.

– Разве существовал обычай хоронить человека без личных вещей? Без одежды, без погребального инвентаря? Вообще никаких погребальных предметов. – Хейди вопросительно вскидывает брови, и я добавляю: – Я слышала историю именно в таком виде.

Мистер Воуда обдумывает вопрос, шевеля губами, словно пережевывая хрящ.

– Это необычно, но, если путник попадал в засаду, умный грабитель мог забрать с собой все пригодное для опознания тела. Одежду, обувь, карманные часы, бумажник, полотенце, котелок. К тому же в те времена все эти вещи считались ценным ресурсом. – Он проверяет мою реакцию; легчайшая тень улыбки мгновенно меняет его деловой вид. – Немало неупокоенных душ блуждает в горах в поисках своих сапог.

Снова мурашки. И снова я это скрываю.

– А если речь идет о детях?

Лицо мистера Воуды снова становится серьезным.

– Продолжайте.

– Были ли там поселения… что‑то, где жили семьи?

– В долинах городки лесорубов возникали с тысяча девятьсот десятых до тридцатых, пока земли не были вырублены и выжжены до такой степени, что единственным покупателем на аукционе оказалось правительство Соединенных Штатов, приобретшее по доллару и сорок два цента за акр общей площадью сорок восемь тысяч акров, – осторожно и взвешенно отвечает он. – Опять же, уверен, вам это известно.

– Да. – Эта информация есть в наших брошюрах и на стендах в парке. – Но высоко в горах, вдали от людных мест? Детские захоронения? – Хейди вздрагивает, и я понимаю, что слишком близка к правде. – Или это просто страшилка, чтобы бойскауты по ночам не вылезали из палаток?

Мистер Воуда поправляет очки и смотрит на меня так, словно только сейчас понял, что я на самом деле расспрашиваю не о байке, рассказанной у костра.

– Наверное, вам следовало бы начать с женщин.

– С женщин?

– Да, – протяжно произносит он, складывая указательные пальцы домиком. – И с того, что некогда бестолково называли «индейским вопросом». Разумеется, в наши дни никто не стал бы использовать такое дурацкое выражение, но ваша история вполне может привести именно к этому… К Кейт Барнард и женскому клубу и к Гертруде Боннин, которая приехала чуть позднее. Боннин, индианка из племени янктон-сиу, была известной писательницей, а в Оклахому приехала в качестве исследователя от имени Комитета по делам индейцев Всеобщей федерации женских клубов. Вы что‑нибудь слышали об этом? Или, например, читали работу Энджи Дебо по этому вопросу?

– Нет, не читала. – Возникает такое чувство, будто мы где‑то свернули на другой путь, но я готова к поездке, куда бы он ни вел.

Взгляд золотисто-карих глаз мистера Воуды становится ярче – кажется, что в его глазах зажигаются огоньки.

– Моя тетя, Алва Грубе, была видным членом Оклахомской федерации женских клубов. Она воспитывала меня вместе со своим пасынком Бо после того, как моя мать умерла, а отец бросил. Тетушка была изрядной скандалисткой. Она настаивала на создании передвижной библиотеки женского клуба и иногда сама ездила с ней на фургоне по холмам и долинам в крошечные городки, где не хватало книг. Весьма смелое предприятие для женщины в те дни, когда порядочные женщины не выходили из дома в одиночку! Она общалась с мисс Кейт и с Гертрудой Боннин и обожала женщин, которые выходили за отведенные им рамки. Скандальных женщин. Я провел с ней большую часть детства и сам стал восхищаться такими женщинами и обожать их, – мистер Воуда всматривается сквозь толстые линзы в мой значок и нашивку с именем, довольно улыбается, и я понимаю, что принята в клуб женщин, готовых выйти за отведенные им рамки. – Вы сегодня здесь надолго, рейнджер Борен-Оделл?

Я смотрю на часы и морщусь.

– Увы, минут на пятнадцать-двадцать, не больше. – Мистер Воуда тут же расстраивается так же сильно, как я сожалею о необходимости уезжать, но это неизбежно. – Мне предстоит трехчасовая дорога домой, и еще нужно забрать сына.

– Ох… Такова жизнь, – вздыхает он. – Я не успею так быстро собрать для вас нужные материалы. Они немного подзабыты и затерялись в пыли истории. – Он бросается к двери, и его кардиган на мгновение развевается, словно плащ супергероя; я думаю, что на этом аудиенция окончена, но он добавляет: – Оставьте ваши контакты этой юной барышне. Я пришлю вам пакет – записи Гертруды Боннин, Энджи Дебо и некоторых других. Но не прямо сейчас. На следующей неделе я уезжаю на экскурсию в Европу.

Не произнеся больше ни слова, мистер Воуда вылетает за дверь, оставляя нас с Хейди стоять, словно мимо нас только что пронесся торнадо, и мы ошарашены, что до сих пор живы.

– Я же вам говорила, – наконец произносит аспирантка. – Вам нужен был мистер Воуда.

Я с улыбкой достаю из кармана блокнот, записываю почтовый адрес домика и номер своего телефона и передаю листок Хейди.

– Кажется, так и есть.

Выходя из библиотеки, я чувствую себя намного легче. Я больше не изгой, а член тайного общества слегка скандальных женщин. Иду по их стопам. И мне нравится это осознавать.

Идея укореняется в моей голове, и даже долгая и душная поездка на драндулете не способна приглушить ее сияние. Я еду домой под старые песни по радио и позволяю себе фальшивить сколько душе угодно. В пейзаже за окном прерии, и заросли можжевельников сменяются холмами, горными склонами и высокими соснами.

Наконец вдали поднимаются вершины Уайндинг-Стейр. Впервые со времени переезда сюда у меня возникает смутное ощущение, что я на своем месте в этих обступающих меня горах.

По радиорации приходит сообщение, едва я оказываюсь в зоне досягаемости, и, вздрогнув, слышу, что работники энергетической компании нашли на стоянке в начале одной из троп брошенный седан «форд».

– Есть тут кто‑нибудь? – растягивая слова, выдает в эфир Мама Лу. – Машина на десять – тридцать семь, стоит уже три дня. Ключи на сиденье, дверь открыта, шины не спущены, но никаких следов водителя. Прием.

Микрофон оказывается в моей руке прежде, чем мозг успевает сообразить. Эта стоянка находится в отдаленном углу парка площадью в двадцать шесть с половиной тысяч акров, но я довольно близко.

– Семьсот… пять-четыре-девять. Нахожусь в этом районе. Я этим займусь.

– Пять… четыре… кто? – спрашивает Лу, наш диспетчер.

Она успела произвести на меня впечатление по ежедневным разговорам по радио. Носится со всеми, как мать, но далеко не добрая и пушистая. Не терпит пустой болтовни. Парни называют ее Мама Лу, но только за глаза.

– А… Пять-четыре-девять, – повторяет она, вспомнив недавно выданный мне позывной. – Ты уверена? Милая, это стоянка у кольцевой тропы далеко в лесу. Не думаю, что парни из энергетической компании еще там…

Она не заканчивает предложение, намекая, что мне, одинокой женщине, соваться туда, наверное, небезопасно.

Это полная противоположность разговору с мистером Воудой. Хотя, конечно, кое‑какие причины для тревоги есть. Брошенные машины в глухих местах обычно означают неприятности – заблудившийся или травмированный турист, сорвавшаяся сделка наркоторговцев, браконьер, эмоционально нестабильный человек, решивший уйти в леса, беглецы от проблем с законом или потенциальный самоубийца, ищущий подходящее место. Кольцевая тропа ведет к ручью Холсон, который течет через сотни акров заповедника для водоплавающих птиц, впадает в реку Фурш-Малин и с ней, наконец, в озеро Уистер. Недавние дожди залили все вокруг. Не исключено, что придется иметь дело с утопленником.

– Я десять – семьдесят шесть. Прием.

Я разворачиваю драндулет и ощущаю легкий прилив адреналина. Мне не хватало этого чувства.

– Ты уверена, пять-четыре-девять? У кольцевой тропы радиосвязи не будет. Давай проверю, кто может тебя там встретить.

– Не надо. Я сообщу, когда осмотрюсь. Пять-четыре-девять, конец связи.

Брошенная машина стоит три дня. «Едва ли это разумно назвать горячим следом», – напоминаю я себе, съезжая с шоссе на гравийную дорогу. Драндулет скрипит так громко, что вспугивает пару пасущихся оленей. Кто бы ни был на тропе, о моем приближении он узнает заранее. «Если, конечно, жив».

Когда я подъезжаю к стоянке, там тихо. Никаких следов электриков, если не считать колеи от машины и выброшенной банки из-под «Маунтин дью». Серебристый «форд» стоит в углу с распахнутыми багажником и пассажирской дверцей. Стая ворон, сидящих на соседнем дереве, верный признак, что людей рядом нет. Но еще вороны не прочь полакомиться мертвечиной.

Я выхожу, не убирая руки с рукоятки оружия, и делаю несколько шагов в сторону машины. Птицы разлетаются. Зеркальная тонировка, какую любят наркоторговцы, мешает заглянуть в машину, но выглядит она обычно. Ей всего несколько лет. За ней хорошо ухаживали.

Кто открыл дверцу? Если ее нашли в таком виде электрики, они бы наверняка сказали Лу. Она бы передала эту информацию мне. Кто побывал здесь после отъезда электриков?

Снова осматриваю лес и по широкой дуге иду к машине. Нервы напряжены до предела.

– СНП! Охрана порядка!

Всматриваюсь, прислушиваюсь. Ответа нет, только гравий скрипит под подошвами.

Я уже почти могу заглянуть внутрь машины, когда замечаю три характерные отметины у ручки двери и в грязи пустую тубу из-под «Принглс». Этого достаточно.

– Медведь, – шепчу я, ни к кому не обращаясь. – Ладно.

Черные медведи умеют открывать незапертые двери, багажники, окна в домах, холодильники и почти все виды упаковок. Они быстро учатся и мастерски владеют любыми приемами, приближающими их к еде.

Почти смешно: вломившийся медведь привел меня в состояние полной боевой готовности. Только это никак не объясняет появление «форда» на площадке. В салоне машины чисто, никаких следов крови или борьбы. На зеркале заднего вида висит связанный крючком ангел. На полу валяется детская заколка, раскрашенная в цвета радуги с единорогом в середине. Это семейная машина, на какой чей‑нибудь отец мог ездить на работу в банк или страховую компанию.

Подходя к лесу, я ищу отпечатки ног на тропе, но нет никаких признаков, что здесь недавно кто‑нибудь был. На краю стоянки потревоженная трава показывает, что кто‑то не то шел, не то скользил по покрытому мхом и лесной подстилкой склону. Пройдя немного по следу, я окликаю:

– Эй? Есть тут кто‑нибудь? Служба парков!

Ответа нет, если не считать отражения моего собственного голоса от усеянного булыжниками склона, на котором следы заканчиваются. Обратный путь к тропе не дает ничего, кроме следов медведицы с медвежатами.

Тени удлиняются, и я возвращаюсь на стоянку, чтобы осмотреть машину и описать ее содержимое. Присаживаюсь на корточки над тубой из-под «Принглс» на случай, если в ней было что‑то кроме чипсов, и, подняв голову, над царапинами от медвежьих когтей на виниловом покрытии дверной ручки, над идеальным засохшим отпечатком лапы на рулевой колонке вижу солнцезащитный козырек.

За угол козырька заткнута фотография. Лицо на ней мне знакомо.