Случай… относится к разряду тех, когда опекун, судя по всему, был заинтересован главным образом, если не исключительно, в имуществе индейского подопечного… и означенное дитя… скончалось вследствие голода и недостатка внимания.

Мы с Нессой стоим и смотрим, как поезд уходит вдаль, а кошки растаскивают остатки еды. Нам нет нужды бороться с ними. У нас есть мешочек с ветчиной и колбасой, коробка из-под кукурузных хлопьев «Келлог» с жареными кукурузными лепешками и жестянка с водой. Убедить железнодорожников поделиться с нами едой оказалось нетрудно. После того, что я им рассказала, они были даже рады. Люди любят слушать истории, которые дают им возможность совершить добрый поступок.

Этому научил меня папа. Киз Рэдли был лучшим рассказчиком на свете. Он умел придумать такую историю, что лавочник сам бесплатно добавлял лишний ярд ткани, меня угощали пакетиком грошовых конфет, а ехали мы в вагоне с бархатными креслами, хотя билеты были в обычный.

– Дайте мне минутку, – говорил он мне и маме, гладил меня по голове большой сильной ладонью или целовал в макушку. – А теперь стойте здесь с грустным видом. Будто вы потеряли любимого щенка. Сможете?

– Конечно, – отвечали мы с мамой.

Он подхватывал меня на руки и взваливал на плечо, где я болталась так, будто мне и впрямь плохо, пока папа разговаривал с нужным человеком. Он отлично это умел и вызывал расположение. Людям хотелось верить ему, и он с легкостью этого добивался.

– Киз Рэдли, ты волшебник, – говорила мама.

– Ты слишком добра ко мне, Сейди Джейн, – отвечал он. – Ты слишком добра ко мне.

Теперь эта магия Рэдли перешла ко мне. Железнодорожники были рады помочь двум воспитанным девочкам, которые направлялись в город, чтобы привезти лекарства и продукты для больной мамы, когда вдруг их пегий пони испугался и сбежал.

– Мы знаем дорогу, – заверила я их. – Когда доберемся до фермы моего дяди у Тускаомы, он нам поможет. Просто… пони сбежал вместе с вещами и едой. Пришлось ночевать в лесу, и мы очень проголодались, – я умоляюще смотрю на них, а они рассматривают меня.

По нашей грязной одежде и исцарапанным рукам и ногам видно, что мы попали в передрягу. На Нессу железнодорожники смотрят хмуро, потому что она похожа на тех детей, в которых они минуту назад кидались углем, только на ней хорошая одежда, пусть и грязная. В этом мире очень важно, как ты одет. Папа меня этому не учил. Я сама додумалась.

– Она сирота, – спешу пояснить я. – Мама присматривает за ней, потому что у нее больше никого нет, а ей всего шесть лет. Она очень милая, только сейчас очень замерзла и хочет есть. И все из-за меня. Это я упустила пони.

Железнодорожники глянули на часы – из-за нас они выбились из графика. Быстрее всего им оказалось собрать немного еды.

Машинист погладил меня по голове, как когда‑то папа.

– Будьте осторожны на дороге, малышки. Говорят, на линии на Арканзас бесчинствует банда негодяев. Ночные налеты, грабежи. Они могут и сюда прийти.

– Я буду осторожна, и спасибо, что предупредили. Мы даже пешком легко доберемся до дядиной фермы. Гадкий старый пони уже наверняка вернулся в родное стойло, – и добавляю через плечо: – Шельма!

Мужчина смеется так, что у него трясется живот.

– Если бы мы ехали в ту сторону, я подбросил бы вас на поезде. Так было бы безопаснее. А теперь поспешите к дяде, слышите? И поосторожнее с этими мелкими поганцами, которые отбирали еду у кошек. Подойдут близко – киньте в них камнем или возьмите палку и бейте.

– Да, сэр. Мы их уже один раз отпугнули. – И это правда, хотя мы и приняли их за эльфов, которые собирались съесть нашу печень.

Я обняла коробку из-под кукурузных хлопьев и сказала железнодорожнику, что он милосерден, как святой. Плакать не собиралась, но из глаз покатились слезы. После почти двух лет жизни с Теско Пилом очень приятно встретить человека, способного на доброту. Мне было грустно смотреть, как он садится в поезд и уезжает.

– Там на дне коробки даже осталось немного кукурузных хлопьев, – говорю я Нессе и чувствую, как у меня текут слюнки.

Мне очень хочется этих хлопьев. В них лежит жеваный кем‑то окурок сигары и парочка использованных железнодорожных билетов, поэтому я думаю, что коробку оставил в поезде какой‑то пассажир. Но я так голодна, что мне все равно. Я выкидываю сигару и сую билеты в карман платья, хоть они и использованы.

– Нам сегодня повезло, Несси. Можем немного поесть.

– Ура! – Розовый язычок Нессы высовывается на месте выпавших зубов. Она опасливо косится на шелестящие можжевеловые кусты.

– Лучше отойти подальше от путей и позавтракать, – я кладу ладонь на плечо Нессы. – По пути можем съесть лепешку, чтобы немного подкрепиться.

Можжевельники снова зашелестели, и я успеваю различить чьи‑то глаза, носы и тусклые волосы. На долю секунды я думаю, не так ли выглядели Несса и Хейзел, когда папа нашел их. Он никогда об этом не рассказывал. К тому времени, когда он привез девочек к нам домой, они были вымыты и накормлены, но все еще казались нервными и напуганными.

Воспоминание заставляет меня сделать то, за что Теско бы возненавидел. Прежде чем достать по маленькой лепешке для себя и Нессы, три я кладу на траву. Потом засовываю коробку из-под хлопьев себе под платье, а мешочек – под платье Нессы и беру жестянку с водой.

Мы пускаемся в путь, жуя лепешки, но, едва пройдя поворот, я оглядываюсь и вижу троих тощих детей и большого рыжего кота, идущих за нами следом.

– Кыш! – машу я на них рукой. – Уходите, пока не заблудились!

Все четверо, трое детей и кот, останавливаются и смотрят на нас. Старый кот повидал много боев на своем веку: оба уха разодраны, а от хвоста осталась половина. Дети выглядят не лучше. Волосы спутаны и полны травинок и веточек, торчащих во все стороны. Старшая, которая лишь чуть выше Нессы, замотана в остатки большого женского платья, которое когда‑то, похоже, было розовым. На поясе оно перетянуто шпагатом. Глаза у нее большие и темные, как у лани, а щеки ввалились. Оторванный подол платья открывает ее тонкие, словно веточки, ноги и грязные, сбитые в кровь ступни.

Ребята поменьше еще одеты по-детски, только не в рубашонки, а в мешки с вырезанными отверстиями для рук и шеи, они тоже босоногие. У всех троих на спинах привязаны тонкие домотканые одеяла. Их‑то я и приняла за капюшоны, когда напугалась этим утром. Эти одеяла они накидывали на голову, чтобы согреться.

Самый маленький – мальчик. Волосы у него длинные, как у девочек, но он поддергивает кулачком «рубашку» на груди, и я вижу, что у него есть мальчишечьи части, как у того младенца мамы и Теско, который умер. Поглаживая живот, мальчик смотрит на выпирающую из-под моего платья коробку хлопьев и показывает пальцем на свой рот, делает вид, что жует, а потом кричит:

– Халито!

– Килимпа! – говорит средний из детей.

Я уверена, что это девочка. У нее нет передних зубов, как и у Нессы, но она худенькая и маленького роста.

– Якоке! – произносит старшая; у нее уже выросли взрослые передние зубы.

Я знаю на языке чокто всего несколько слов, но разбираю «как дела», что‑то про еду, а последнее слово старшей девочки – «спасибо». Киваю и хватаю Нессу за руку, чтобы уйти, но не успеваю двинуться с места, как несносная девчонка начинает говорить на чокто быстрее, чем я могу понять, и дети подходят к нам. Все трое, вместе с котом.

– Несса! – кричу я. – Нам не нужно, чтобы они шли за нами.

Но они что‑то спрашивают, и Несса им отвечает. Она говорит больше, чем я от нее слышала за все время, пока мы жили вместе. Если бы Теско Пил слышал ее сейчас, он бы всыпал ей по первое число.

– Скажи им… Скажи им, что мы дадим им еще три… нет… две лепешки, если они оставят нас в покое, – я слегка сжимаю руку Нессы. – Передай им это, и хватит болтать. Они нам не друзья. Нам нужно идти дальше и убраться подальше от дороги, пока не пошел новый поезд. В следующем могут ехать пассажиры, и они будут смотреть в окна.

Несса вырывается из моей хватки и тянется под платье за мешочком с соленой свининой и ветчиной.

– Не доставай! – Я пытаюсь перехватить ее руку, но проливаю воду из банки на платье и чулки и, бормоча ругательства, принимаюсь отряхивать капли, пока они не стекли в ботинок. Когда я поднимаю голову, кота рядом нет, а троица детей бежит к деревьям. Несса бросается за ними.

– Несса! – Что она творит? – Несса! Вернись!

Она останавливается лишь для того, чтобы быстро оглянуться на меня, потом улыбается и бросается дальше, ловко уклоняясь от кустов ежевики и прошлогодних чертополохов.

– Несса! Остановись!

Я бегу следом за ней. А что еще делать? Она – одна, а их – трое. Они могут сделать с ней что угодно, лишь бы заполучить еду.

Бродяги и Несса, скрывшись в зарослях кустарника, направляются к каменистому склону, который поднимается к высоким деревьям. Немного не добежав, мы натыкаемся на ручей, в котором вода журчит мимо больших плоских камней, сложенных так ровно, словно какие‑то гиганты пытались построить башню. Троица лезет наверх, Несса – за ними.

– Несса! Спускайся! Сейчас же! – Я стою, уперев кулаки в бедра, у подножия башни, красная от злости.

– Олли! Лезь сюда! Посмотри!

Она, тяжело дыша, взбирается на плоский камень и начинает бродить и болтать с другими детьми, показывая куда‑то вдаль. Я слышу несколько знакомых слов на чокто: дерево, птица, дом, еда.

– Нам некогда играть, Несса. Они могут столкнуть тебя оттуда, и ты свернешь себе шею. – Я жмурюсь на утреннем солнце.

Растрепанный мальчишка высовывается из-за края камня, затыкает большими пальцами уши и начинает корчить мне рожи. Потом улыбается и протягивает руки, словно хочет втащить меня наверх, садится на корточки и хлопает по камню. Его мальчишечьи части снова на виду. Никому до этого нет дела, а ему – и подавно.

– Ну, держитесь…

Я хватаю юбку в охапку, просовываю ее между ног и затыкаю за пояс, чтобы не зацепиться. Наверное, все же хочу посмотреть, что им видно оттуда.

Камни сырые после тумана, и подошвы моих ботинок скользят, но я больше них всех, и забираться наверх мне не так трудно. Результат стоит усилий. На вершине мы похожи на пиратов посреди бескрайнего океана. Я вижу над зарослями можжевельников, ежевики и жимолости окрестности до самой водонапорной башни и даже за нее. В другой стороне рельсы проходят по деревянной эстакаде над ручьем и идут дальше по долине реки Киамичи. В той стороне я замечаю что‑то похожее на дымовую трубу.

– Это дом? – спрашиваю я у старшей девочки; присмотревшись к ней поближе, обнаруживаю, что она примерно моего возраста, но такая крошечная, что ростом едва выше Нессы. – Вы там живете?

Девочка смотрит, куда я показываю, но, понимает меня или нет, неизвестно; потом она переводит взгляд на Нессу, и они говорят на чокто.

– Дом, но это не их, – говорит Несса.

– А кто там живет?

Новый ответ.

– Охойо ачукма. – Я вспоминаю, что «ачукма» означает «добрый».

– Добрая женщина, – отвечает Несса.

– А где они живут? – я киваю на детей, и Несса задает вопрос на чокто.

Девочка поворачивается вокруг своей оси, показывая тонкими пальцами на долину, на небо и на холмы, возвышающиеся по обе стороны долины, будто ребра огромного кита.

– Везде… – Она произносит это слово так медленно, что мне едва удается его разобрать; если она и ходила в школу, то очень недолго: учителя разрешают говорить только по-английски, таковы правила. – Везде.

– А где вы спите? – я складываю из ладоней подушку, кладу на нее голову и закрываю глаза. – Где ваши мама и папа?

Мальчик хмуро смотрит на девочку в розовом платье. Та, что помладше, обнимает себя за плечи, поднимает их, потом опускает. Девочка в розовом платье смотрит на холмы по ту сторону долины, потом в небо.

Мы с Нессой печально переглядываемся.

– Ох, – шепчу я, и воцаряется молчание.

Теперь ясно, почему эта троица выглядит так плохо, почему никто не шьет им одежду и не расчесывает волосы. Кто бы ни присматривал за ними, ему нет никакого дела до сирот.

– А где вы ночуете? – я снова жестами показываю сон, потому что в голове зреет план.

Старшая девочка отвечает на чокто, и Несса переводит.

– Она может показать, когда поедим. Хорошо, Олли?

Конечно, ей и прочим нужна наша еда, и мне это не нравится, но я знаю, что так будет правильно. Именно так поступал мой папа – помогал людям, которых встречал в своих странствиях. Был добрым. Не таким, как Теско Пил.

Маленькие оборванцы садятся на камень, и Несса с ними, и они смотрят на меня и ждут.

– Ох… Хорошо, – говорю я. – Пожалуй, здесь неплохо.

Во всяком случае, отсюда мы увидим издалека любого, кто решит подойти, ветер дует не сильно, а камни нагрелись на солнце. Я передаю Нессе жестянку.

– Принеси нам воды. Эти лепешки очень сухие. Конечно, жаль, что у нас нет костра, чтобы разогреть мясо. Тогда оно стало бы намного вкуснее.

Несса говорит старшей девочке, все начинают суетиться, и выясняется, что не только у нас под одеждой есть припасы. У детей на шеях висят полые тыквы для воды, а у старшей девочки в кармане платья спрятана женская сумочка на шнурках. Она была в употреблении так долго, что голубой бархат облез, как мех на старом псе, но в ней лежат жестяная коробка со спичками, лезвие ножа без рукоятки, гнутая столовая ложка и медальон с изображением Девы Марии на порванной цепочке. Меня это не удивляет, потому что многие чокто религиозны и часто собираются в церквях и часовнях, и у них даже есть Библия и гимны на языке чокто. Я предполагаю, что родители сирот были католиками, но вопросов не задаю.

Младшие дети спускаются к ручью и возвращаются, наполнив тыквы и жестянку, а заодно прихватив охапку веток. Прямо на Корабельной скале, как я называю это место, мы разводим небольшой костер. Старшая девочка кладет ладонь себе на грудь и называет свое имя: «Тула». Она находит несколько плоских камней, мы моем их, чтобы использовать вместо тарелок, и расставляем рядом с несколькими влажными листьями, которые служат салфетками.

А потом завтракаем на Корабельной скале с видом на можжевелово-ежевичное море. Пока мы едим, я выясняю, что Туле двенадцать лет и она всего на год старше меня, а младшим, Пинти и Кои, – четыре и пять, чуть меньше, чем Нессе. Они – сестры и брат.

Тула смотрит, как младшие дети спускаются вниз, чтобы порезвиться в ручье.

– Хороший был завтрак, – говорю я ей.

Она улыбается и кивает. Похоже, понимает.

– Да.

Она гладит себя по животу, и я вижу, что он выпирает, будто дыня, хотя руки и ноги у нее костлявые. У других детей, а они, спустившись к ручью, скинули свои рубашки из мешков и носятся в холодной воде голые, как младенцы, то же самое. Я ничего по этому поводу не говорю, но мне начинает казаться, что у детей глисты. Худое тело, выпуклые животы, тусклые волосы. В нашей школе учительница поила таких настоем тыквенного семени и полыни и зажимала им рты, пока не проглотят настой. Школьные хулиганы всегда говорили, что учительница покупала снадобье у какой‑то ведьмы чокто и что это яд, но я ни разу не видела, чтобы от этого кто‑то умер.

– А что у тебя завернуто в одеяло? – спрашиваю я, потому что замечаю какое‑то уплотнение там, где оно свисает с пояса Тулы.

Ее глаза сверкают, и она вытаскивает оттуда что‑то черное и гладкое. Я сразу узнаю, что это. Недавно железнодорожники им кидались.

У меня вырывается смешок.

– Вы забрали их уголь?

Лицо Тулы расплывается в улыбке.

– Да.

Я снова смеюсь.

– Человек, – говорит она и показывает жестами, будто бросает камень.

– Да, так он и сделал, – киваю я, и мы обе продолжаем смеяться. – А ловко ты придумала. Потом сможем развести настоящий костер.

Я, конечно, видела, как дети подбирают высыпавшийся из тендера паровоза уголь, но впервые при мне они специально дразнили железнодорожников, чтобы те принялись кидаться.

Тула кивает, не переставая улыбаться.

Мы еще немного хихикаем над этим. Тула мне нравится. Она общительная и веселая, не то что тихая и печальная Хейзел. Если бы мы с Тулой познакомились в школе, стали бы подругами… если бы Теско разрешил, а на это рассчитывать не приходилось.

Пока остальные дети плещутся в ручье, мы с Тулой лежим и смотрим на облака, птиц и весенних бабочек. Показываем друг другу на самых красивых. На Корабельной скале очень красиво, и на мгновение мне хочется остаться здесь, но мы с Нессой не можем этого сделать.

– Думаю, теперь ты должна показать, где вы живете, – это важно для моего плана.

– Да. Идем… покажу, – отвечает Тула и встает.

Мы вдвоем пробираемся на вершине Корабельной скалы и с удовольствием складываем посередине наши «тарелки», но, прежде чем спуститься, я подбираю всю стопку и скидываю ее в песок. Лучше не оставлять следов на случай, если Теско не решил, что мы погибли в реке.

Потом собираем малышей, и становится понятно, что камни-тарелки – наименьшая из наших проблем. Мы оставили отпечатки ботинок в грязи вдоль ручья рядом с следами босых ног сирот. Любой случайный прохожий прочитает это.

Чем дольше тянется день, тем больше следов я замечаю. Тула, Пинти и Кои протоптали тропинки туда-сюда и теперь таскают нас по всей округе, и я постоянно напоминаю Туле об обещании отвести нас туда, где они живут.

– Где вы спите? – все время повторяю я, но в результате мы лезем на платан за птичьими яйцами, потом – в заросли ежевики, а еще собираем листья одуванчиков. Есть все это сироты не собираются, поэтому я предполагаю, что это для того, кто о них заботится.

Наконец я обнаруживаю, что мы направляемся в сторону трубы, которую видели вдалеке. Тула говорила, что это не их дом, но, наверное, там живут взрослые чокто, и я смогу обсудить с ними свой план в обмен на шесть пятицентовиков, которые Несса забрала из маминой жестянки. Мне не хочется расставаться с этими деньгами, но ничего не поделаешь.

Мы подходим к дому. Особого впечатления он не производит, но все же выглядит достаточно добротным, а животные – упитанными и ухоженными. Есть курятник, пятнистая дойная корова, огород и несколько акров полей, на которых уже всходит будущий урожай.

Сироты прячутся в кустах и приседают на корточки.

– Ты знаешь этих людей? – спрашиваю я Тулу.

Приложив палец к губам, она просит меня помолчать.

Мне это не нравится, и я начинаю думать, не собираемся ли мы здесь что‑нибудь украсть.

Я тянусь к Нессе, потому что мне не нужны такие проблемы, но Тула хватает меня за руку и указывает сквозь ветки на женщину, выходящую из-за дома, чтобы выплеснуть корыто. Она высокая, светловолосая, одета скромно, но вполне прилично: в синюю хлопчатобумажную юбку, коричневую блузу и ботинки на пуговицах. Шляпка висит на шее на завязках. Она не молода, но и не стара.

Тула заворачивается в одеяло, накидывает его край на голову и беззвучно, словно тень, проскальзывает во двор дома. Оказавшись на ступеньках, разворачивает сверток с нашей добычей и выкладывает ее, чтобы женщина увидела. Та уносит все это в дом, а Тула прячется в траве. Спустя несколько минут женщина выходит на крыльцо со свертком, передает его девочке и прогоняет ее. А потом озирается, словно опасаясь, что ее могли заметить.

Как только Тула возвращается в наше укрытие, становится ясно, что она совершила выгодную сделку. У нас – три сваренных вкрутую куриных яйца, немного сыра и пара ломтей хлеба. Немало за птичьи яички, несколько пригоршней ежевики и зелени одуванчиков.

Женщина стоит возле дома и, прикрыв глаза от солнца ладонью, смотрит в сторону нашего убежища.