«Маленький народ» устраивает себе дома на деревьях в лесу, и эти дома можно обнаружить по особенно густым зарослям и маленьким веточкам в кроне деревьев, но не на каждом дереве есть такой дом. Если «маленький народ» не тревожить, они не причинят вреда.

Они напоминают маленьких худеньких детей, сидящих на корточках рядом с нашим убежищем, только они – не те, кем кажутся. Не могут быть. Только не здесь, далеко в лесу задолго до того, как первые лучи солнца пробьются сквозь деревья. Их головы укрыты капюшонами, скрывающими черные блестящие глаза.

«Они приходят в тумане, едут на нем. Так у эльфов принято. Протягивают костлявую руку – и опа! Они съедят твою сочную маленькую печень и твое мягкое маленькое сердце, выпьют кровь и сварят глаза. Им нравятся глаза, потому что своих у них нет», – произносит голос Теско в моей голове.

Тонкие пальцы тянутся к нам, и я вдруг понимаю, что Несса уже проснулась. Это она потянула меня за платье, чтобы разбудить.

«Отрежь твари руку, – шепчет Теско. – Пусть уносится с воем обратно в туман».

Я пытаюсь нащупать в опавшей хвое папин нож. Его там нет.

Рука эльфа почти дотянулась до Нессы. Ее дыхание учащается, и она дрожит, прижимаясь к моему животу.

Кончики тощих пальцев дотрагиваются до нее. Если ничего не сделать, существо заберет ее сердце.

Я снова сую руку в хвою и натыкаюсь на ножны. Ладонь ложится на рукоятку из оленьего рога.

Несса хнычет.

«Отрежь руку! – говорит Теско. – Давай! Сейчас же!»

Я одним махом поднимаюсь над Нессой, прижимая ее к земле, и врезаюсь головой в бревно, служащее нам потолком. Из глаз сыплются искры, но я взмахиваю ножом. Он что‑то обрубает, прорезая до самой земли.

– Убирайтесь! – раздается рев, напоминающий звериный, и я понимаю, что это мой собственный крик. – Убирайтесь! Прочь! У меня нож! У меня нож!!!

Звук глохнет в тумане.

Прямо над нашим убежищем хлопают крылья. Что‑то взлетает. Что‑то большое.

Они летают, как и говорил Теско. Они летают на тумане. Но я порезала одного из них. Отрубила руку.

Я не хочу смотреть, знать, могут ли они истекать кровью, но все же поднимаюсь и пытаюсь вглядеться в полумрак. Никакой крови. Никакой отрезанной руки. Никаких следов эльфов.

«Упавшая ветка. Только и всего. Рассеченная надвое папиным ножом».

Пахнет вытекающей сосновой смолой. Хороший запах. Спокойный запах рождественской елки, которую мы с папой срубили в Уайндинг-Стейр, а мама украсила бумажными снежинками и самодельными ангелами с орехами гикори вместо голов. Я хочу закрыть глаза, чтобы запах унес меня туда, но не могу. Могу только сидеть в обнимку с Нессой, прижавшись к стенке нашего убежища, и бодрствовать в ожидании утра.

– Сиди здесь! – шепчу я девочке, когда становится светлее.

Потом я вылезаю с ножом, стою неподвижно и дрожу на утреннем холоде. Ниже по склону метрах в пяти от нас лежит туман, густой, словно пахта в тазу, но вокруг достаточно светло, чтобы увидеть, что вокруг нет никого, кроме отдыхающего на ветке большого старого ворона. Он не сидел бы здесь, если бы рядом таилась опасность. Наверное, мне все приснилось.

– Несса, ты их видела? Тех, кто разбудил нас?

Она отвечает «да» на языке чокто. Учительница ударила бы ее за это указкой по руке, а Теско выпорол бы. Говорить на чокто нельзя, но я никогда не доносила на нее и Хейзел за это. Иногда я прислушивалась к ним, чтобы понять, сколько слов смогу разобрать, когда Хейзел шепотом рассказывала Нессе сказки.

– Они хотя бы боятся папиного ножа. В этом ноже есть волшебная сила. Великое волшебство! – говорю я достаточно громко, чтобы услышали эльфы, если они затаились где‑нибудь в тумане.

Поглядев вниз, я вижу на земле следы. Отпечатки маленьких босых ножек, меньше, чем у Нессы, но такие мог бы оставить обычный человек. Три цепочки следов тянутся по серебристой росе, лежащей на опавших прошлогодних листьях. Эльфы все же не обратились в туман и не улетели. Они убежали друг за дружкой. Я вижу, что их следы спускаются по склону холма.

– Лучше нам справить нужду и идти дальше, – говорю я Нессе. – Теперь все в порядке. Эльфы не могут выйти на солнце.

Так однажды сказал нам Теско, когда напугал нас так сильно, что мы боялись пройти от дома до сарая.

– Хорошо, Олли. – У Нессы бурчит в животе, когда она, пошатываясь, поднимается на ноги. – Мы уже давно не видели ягод, да?

– Да, знаю. – Я так голодна, что голова, кажется, отрывается от тела, но боль от ударов о бревна в реке еще со мной. – Скоро найдем. Это точно.

Глядя на следы на утренней росе, я думаю, куда они могут вести.

«Держись звериных троп и иди вниз по склону в лощины, – учил меня папа, когда мы становились лагерем в лесу, охотясь на индеек, белок или кроликов во время поисков пещер с сокровищами. – Дикие животные знают, где течет вода и где можно найти еду».

Можно ли эльфа считать диким животным, вроде птицы или рыси? Или это дух, облачко дыма? Похоже, нет, он оставляет следы. «Все, что оставляет следы, должно что‑нибудь есть» – этому меня тоже папа учил.

Мы с Нессой собираемся в дорогу, продрогшие и усталые, потом пускаемся в путь через холм и вниз, в туман. Когда земля становится скользкой и влажной, у меня начинает колотиться сердце, и приходится убрать нож в ножны, чтобы не порезаться, если я упаду. В тумане может таиться что угодно.

Следы на росе снова сворачивают в сторону и тянутся вдоль склона к месту, где эльфы остановились у прозрачного ручейка, стекающего со скал. Мы с Нессой напиваемся вдоволь, потом наполняем фляжку и идем дальше, потому что роса быстро тает, а с ней и следы. Они ведут нас вниз по склону в долину, где последние клочья тумана встречают утреннее солнце. Следы эльфов поворачивают через луг, заросший можжевельником, терном и кустами ежевики с наливающимися весенними листьями.

Я понимаю, куда ведут следы, еще до того, как вижу это место. Вдалеке слышится глухой и ровный рокот. Мы идем к железной дороге на Фриско. Зачем эльфам понадобился поезд?

Но их следы поворачивают направо, к высокой круглой водонапорной башне с буквами СЛСФ: «Железная дорога Сент-Луис – Сан-Франциско». Рядом с ней стоит маленькая будка путевого обходчика. Лохматый черный кот ждет нас на пороге с таким видом, будто он – пассажир с билетом.

При виде башни я вспоминаю, как папа вез нас с мамой на поезде, когда мы проделывали последний этап пути из Форт-Смита, чтобы поселиться в Уайндинг-Стейр. Мама так широко улыбалась, когда он рассказывал нам о новом месте в высокогорной долине, где мы будем дышать полной грудью, потому что места там просто прекрасны. Развесистые дубы, старые, как окрестные холмы, утесы, поросшие мхом, папоротниками и дикими фиалками, цветущими прямо на поверхности камней, и ручей, где ничего не стоит поймать любую рыбу или куда можно окунуть ноги посреди лета, чтобы почувствовать бьющие из глубины холодные ключи. Я вспоминаю, как смеялась мама, помню корзинку с сыром, солониной, хлебом, яблочным повидлом и пеканами, которые папа начистил в дорогу. Вспоминаю, как счастливы мы были.

Поезд на Фриско приближается, а воспоминания, наоборот, отступают. Чух-чух-чух становится медленнее. Значит, паровоз собирается остановиться у башни, чтобы долить воды.

– Спрячься в кустах и не двигайся, пока я не скажу, – шепчу я, и мы с Нессой прячемся. – Лучше никому не показываться на глаза.

В поезде может быть Теско, или шериф Годи, или кто‑нибудь из людей мистера Локриджа. Но в моей голове снова начинает зреть план. Если получится понять, как останавливается поезд на Фриско, то, может, когда он пойдет в обратном направлении, мы, забравшись в него, быстро проедем много миль, если повезет – до самой Талиайны.

По ту сторону путей колышутся кусты, и выходит парочка котов: полосатый кот и рыжая кошечка. У кошечки – котята. Они садятся на краю гравия и ждут.

Кусты шевелятся снова, и я думаю: «Да сколько же там кошек?!» И тут всего на мгновение я вижу лицо. Человеческое. Маленькое. Кажется, человек тоже меня заметил.

Лицо исчезает, но я продолжаю высматривать его, пока поезд на Фриско не останавливается прямо между нами. Поезд короткий – только товарные вагоны, лесовозы и цистерны. Пассажирских вагонов нет. Значит, Теско на нем нет. Если мы собираемся пробраться на поезд, нужно ждать такого же, чтобы было поменьше посторонних глаз, но идущего на север.

Кочегар спешит к тендеру. Стремительный, словно чих через москитную сетку, он подтягивает шланг от водонапорной башни к горловине, потом тянет за цепь, и льется вода. Пока тендер заполняется, на ступеньках появляется машинист. Коты подходят к нему. И он с удовольствием разбрасывает для них кусочки еды с квадратной жестяной тарелки. Прилетают несколько ворон, и кочегар достает из кармана мешочек, из которого начинает подкидывать что‑то на поживу воронам, ловящим еду прямо в воздухе. Коты вскакивают, пытаясь добраться до кусочков первыми и отогнать ворон. Железнодорожники смеются и тычут пальцами, перекрикивая шум паровоза и льющейся воды, делают ставки, кто добудет больше, пока наконец кочегар не перекрывает кран водонапорной башни и не кричит напевно: «По-о-олный бак!»

Шланг начинает подниматься к башне, и тут я слышу крик кочегара:

– Кыш! Кыш! Не трожьте, черти! Прочь!

Он бежит к топливному бункеру и начинает кидать в кого‑то куски угля, но я не вижу в кого. Лежа на земле, я заглядываю под поезд и вижу троих маленьких детей с тусклыми черными волосами, которые бегают вокруг, пытаясь отбить у ворон и кошек еду. Они все босы, а один скорее раздет, чем одет.

– Кыш! Кыш! – снова кричит кочегар. – Это не вам! Убирайтесь, негодные грязнули!

Уголь летит во все стороны. Вороны разлетаются, кошки шипят и мяукают. Дети увертываются и продолжают подбирать еду, пока кусок угля не попадает самому маленькому из детей в голову. Он вскрикивает и падает.

– Есть один! – радостно кричит кочегар, спускаясь по лестнице. – Я вас отучу таскать собственность железной дороги!

Двое детей постарше пытаются оттащить маленького, но они слишком медлительны, и кочегар их едва не нагоняет.

В следующий миг я вскакиваю из своего убежища, бегу к поезду и кричу:

– Эй! Эй вы!

Все замирают, и кочегар с машинистом смотрят на меня, стоящую посреди путей и размахивающую руками. Их рты широко открываются, словно они видят привидение.