Смерть маленькой Ледис Стечи, девочки-миллионера, покоящейся в безмолвных холмах округа Мак-Кертейн, окружена завесой тайны.

– Гляди-ка, приятель, указатель говорит, что до Парижа всего тридцать семь миль. Неплохо, да? – Я бросаю взгляд на Чарли, надежно пристегнутого в детском кресле. – Я всегда обещала твоему папе, что отвезу тебя в Париж. Там мы с твоим папой когда‑то полюбили друг друга. Париж…

Конечно, указатель имеет в виду тот Париж, что в Техасе, так что шутка получилась так себе, но само слово навевает воспоминания. Мы с Джоэлом были беспечными дикарями, отмечавшими в Париже окончание военной службы и собиравшимися отправиться в поход по горам Европы, прежде чем пойти каждый своей дорогой. Ели французскую еду, упивались французским вином, глядели друг на друга в мягком свете мирной парижской луны… и поженились.

– Кеннету или моему настоящему папе? – Лицо Чарли слишком задумчиво для мальчишки, только что окончившего первый класс.

– Твоему папе.

Мне вдруг становится неловко. Последние несколько лет я жила как в тумане и была несправедлива к Кеннету, его сыновьям-подросткам и Чарли. Позволила Кеннету потихоньку занять место отчима моего сына: мы все впятером жили в соседних домах как одна большая неофициальная семья. Походы на игры детской лиги, в кино, в пиццерию по пятницам. Чарли не помнит Джоэла, если не считать возможных смутных впечатлений в возрасте от рождения до трех лет и моих рассказов в раннем детстве. В какой‑то момент я дала этой двери закрыться – так было легче.

Чарли смотрит в окно – россыпь темных веснушек под курчавой светлой шевелюрой.

– Париж, который в «Котах-аристократах»?

– Тот самый.

Он наконец‑то немного оживился после того, как я забрала его из дневной группы для полуторачасовой поездки. Учитывая предупреждение Роя по поводу моих фотографий захоронения, экспресс-фотомастерская подальше от дома казалась лучшим вариантом, чтобы проявить пленку. Поэтому мы и едем в Париж, что в штате Техас.

– А мы сможем купить «Котов-аристократов»? – Чарли почувствовал возможность извлечь пользу из путешествия.

– Посмотрим. Зависит от того, будет ли фильм в «Уолмарте» и сколько он стоит.

Сын шумно вздыхает, и я вспоминаю девочку, которую встретила утром на обзорной площадке, Сидни. Хочу завтра разыскать ее и попросить свести с Бабушкой Уомблс, той, которая знает всю округу и все, что связано с Уайндинг-Стейр. Чем раньше я начну обзаводиться местными связями, тем быстрее смогу работать по-настоящему эффективно.

Мне нужно доказать свое право на должность. Я уже занималась охраной порядка в Йосемитском парке. Это возможность для меня вернуться в игру. Изучение фотографий и кое‑какие археологические консультации по старым связям помогут мне разгадать тайну этих костей.

«Если только проявка фотографий не сыграет против тебя. – Эта мысль оглушает меня. – Выяснится, что ты путаешься под ногами в чужом расследовании, и следующие полгода будешь разбираться со скунсами в мусорных контейнерах, разгромленными туалетами и прочими противными делами – просто как напоминание, что не стоит совать нос не в свои дела».

Мы пролетаем еще несколько миль, пока я мысленно прокручиваю содержимое пленки: арендованный домик в «Лост пайнс», я в форме (эту фотографию сделал Чарли), мы вдвоем возле таблички «Тропа конокрада».

По пленке легко установить, кто я такая. А заканчивается она тремя снимками костей, застывших во времени.

А вдруг проявщик не просто прогоняет пленки, лишь бы сдать поскорее? Вдруг он действительно смотрит на фотографии?

«Эта поездка – не лучшая затея». Реализм берет верх как раз у последнего съезда с платной дороги. Я сворачиваю в сторону Хьюго, в Оклахому.

– Мам? Париж в той стороне! – протестует Чарли. – Указатель…

– Знаю, – соглашаюсь я, когда мы выезжаем на сельское шоссе. – Давай сегодня поедем в маленький «Уолмарт» в Хьюго. Там нет фотомастерской, но пленку мы проявим как‑нибудь в другой раз.

– Класс! – Чарли с радостью соглашается на более короткую поездку… но ненадолго. – Только мы же обещали отправить прабабушке и бабушке фотографии дома и всего остального, помнишь? Ты сама говорила.

Паренек растет слишком смышленый на свою же голову. Он почувствовал, что наш переезд вызвал трения в семье, и хочет показать бабушке и прабабушке, что нам здесь очень здорово.

– Может, сам нарисуешь домик для них? Они будут рады получить картинку в письме.

Уныние проявляется сначала на лице Чарли, а потом и во всем его теле.

– Когда они приедут к нам погостить?

Я чувствую укол совести. Не знаю, как исправить всю ту ерунду, которую натворила за последние несколько лет.

– Давай сделаем так: раз сегодня фотографии нам не напечатают, купим пленку для твоего чудо-фотоаппарата и отправим бабушке и прабабушке мгновенные снимки?

– Круто! – Чарли обожает свой полароид неонового цвета – роскошный подарок на день рождения от Кеннета и напоминание о том, какой жизнью мы могли бы жить вместе с ним; этот фотоаппарат я люблю и ненавижу, потому что цены на пленку для него кусаются.

«Но у него есть вспышка, а пленка не требует проявки». Мысли о новом подходе к костям в пещере обретают форму, когда мы останавливаемся у «Уолмарта» и выходим из машины. Чарли берет меня за руку и радостно раскачивает ее на ходу. Мальчика ничуть не смущает, что он прилюдно идет за руку с матерью. Это так мило, что мне не по себе, ведь я вот-вот должна буду начать неприятный разговор. Я сдерживаюсь до тех пор, пока мы не оказываемся в отделе фототоваров.

– Только, пожалуйста, оставь мне четыре снимка в рулоне, хорошо?

– Мам, но это же… – Чарли считает на пальцах, пока я беру коробку. – Но это… половина! Мы можем взять двойную упаковку.

– Нужно экономить, малыш. Помнишь? – Заработки у сотрудников национальных парков, даже с доплатами для работника охраны порядка с сертификатами коронера, первой медицинской помощи и психолога-консультанта по экстренным ситуациям, не способствуют расточительности. – Так что… Ладно, давай тогда… Три снимка – мои?

– Ну… Ладно, – он разворачивает тележку, в которой лежит кое‑какая еда и бытовые товары, чтобы посчитать на пальцах, и произносит вслух: – Восемь минус три…

Это занимает сына как раз на столько времени, сколько нужно, чтобы взять «Котов-аристократов» и направиться к кассе.

– Привет!

Шумное приветствие Чарли удивляет женщину средних лет за кассой. Мальчик готов говорить со всем, что достаточно долго стоит на месте. Это одна из тех странностей, которые мне в нем нравятся, и проблема, создававшая массу неудобств, когда мы жили рядом с Кеннетом и его детьми. Расспросы Чарли сводили их с ума. Мне постоянно приходилось его сдерживать.

В «Уолмарте» в Хьюго я радуюсь, что не подавила жизнелюбие в этом малыше. Он такой же любопытный и неуемный, как и его отец. Это нормально. Более того, это прекрасно!

– Сколько будет восемь минус три? – спрашивает он у кассира.

– Пять, – она говорит с акцентом и немного тянет гласные – «пя-а-ать».

– Но если счетчик начинается с десяти, первый и последний кадр – пустые, а нужно сберечь три для мамы… – он закатывает глаза. – Все равно пять?

Я кладу ладонь на кудрявую голову сына, словно на баскетбольный мяч, и направляю его в зону упаковки.

– Полароид – это его фотоаппарат. Мы делим снимки.

– Понимаю, – кассир снова оборачивается к Чарли. – Да, все равно пять, юноша, – она упаковывает пленку отдельно и, подмигивая, добавляет: – Но я бы попробовала договориться с мамой. Все‑таки камера твоя, а это почти половина пленки.

– Вот видишь! – протестует Чарли. Я вручаю ему пакет, и мы уходим, нагруженные, словно вьючные мулы.

На выходе из магазина меня посещает странное чувство. Мне уделяет слишком много внимания компания мужчин, собравшаяся вокруг ржавого пикапа в зоне погрузки. Сначала кажется, что они глазеют на мою форму – собираются отпустить пару неуместных шуток про женщин-рейнджеров. Потом я понимаю, что дело не в форме. Обычно мне нравится ощущение анонимности, которое дарит гражданская одежда. Но уже на самой границе слышимости я улавливаю слова: «рейнджер», «Тропа конокрада» и «федералы» – и оборачиваюсь. Парень, стоящий одной ногой на бампере и опирающийся локтем на колено, замечает мой взгляд и касается кончиками пальцев своей бейсболки.

Остальные начинают толкаться и поддразнивать его. Он предлагает им заткнуться, только в куда менее вежливой форме.

Я иду дальше, не желая связываться с парнями, но не могу избавиться от ощущения, что должна выяснить, кто он, тип в бейсболке… или что он, во всяком случае, знает обо мне. Меня тревожит это потому, что со мной Чарли, а если уж мне придется столкнуться с какой‑нибудь ерундой, связанной с охраной порядка, то не хочется, чтобы мой сын оказался втянут в заварушку.

Я спешу усадить его в машину, и он обнимает новую видеокассету, блаженно улыбаясь, и смотрит в окно. Мы выезжаем из Хьюго, отсчитывая милю за милей сначала до шлагбаума, потом по двухполосному шоссе мимо Антлерса. Поездка на закате восхитительна – пики гор Киамичи и Потейто-Хиллс вырисовываются на фоне неба, словно скомканная бумага.

Возле Талиайны я замечаю кафе «Сардис шорс», о котором краем уха слышала на работе. Косая вывеска у входа предлагает блюдо дня – сома за четыре доллара и девяносто пять центов. Мы с Чарли можем взять одну порцию на двоих, а звучит куда заманчивее, чем замороженная пицца.

Когда я въезжаю на стоянку, сын вскидывает кудрявую головку. Похоже, он задремал, а значит, мысль сделать остановку удачна вдвойне. Если он поспит сейчас, уложить его в кровать будет трудно, да и завтрашнее утро тоже не станет легким. А я хочу снова съездить на место захоронения и сделать свои три снимка на полароид, пока мои коллеги сидят по домам.

– Эй! Нынче блюдо дня – сом, – я киваю в сторону обшарпанного здания. – Давай перекусим, а потом поедем домой.

Чарли облизывает губы и довольно мычит. Мы выходим из машины и идем, держась за руки и любуясь сверкающими водами озера Сардис. Покрытый пятнами ржавчины пикап с грохотом въезжает на парковку и останавливается у входа в кафе. Я не обращаю на него внимания, пока в дверях мы не сталкиваемся с пассажиром и водителем машины.

– Вы приехали раньше, – говорит один из них.

Я смотрю на него, но не могу как следует разглядеть лицо – мешает свет фонаря за его головой. «Это что, та машина со стоянки “Уолмарта”? Парни из той компании?» Мы с Чарли коротко благодарим их и проскальзываем внутрь.

Только оказавшись внутри и читая меню, я слышу, как один из парней рассеянно постукивает пальцами по столу, потом замечаю краем глаза, как он снимает бейсболку. Наконец в голове все сходится. Смотровая площадка «Эмералд-Виста». Индеец-полицейский. Наверное, разглядывал меня на парковке «Уолмарта», потому что пытался вспомнить, откуда я ему знакома.

Сделав заказы, мы встречаемся возле салатной стойки.

Он удостаивает меня любопытным, излишне пытливым взглядом, словно все еще пытается сообразить, кто я такая. Решаюсь сэкономить ему немного времени.

– Мы виделись на площадке «Эмералд-Виста». Вы ведь из полиции племени, верно? – Я касаюсь ладонью своей груди: – Служба национальных парков.

– Знаю. – У него милая улыбка: дружелюбная, искренняя. Как мне и думалось на стоянке. – Вычислил. Хотя поначалу малыш меня немного сбил с толку, – он кивает в сторону Чарли, сидящего в нашей с ним кабинке.

– Мой напарник со второй смены.

Парень смеется глубоко и мелодично. Думать, что мне нравится этот смех, я не хочу, и тем более демонстрировать это, но он… в общем… приятен уху, а налаживать отношения с местными – дело хорошее. В охране порядка это приносит больше пользы, чем любые следственные методы.

– Похоже, он справится. – Любопытный взгляд в сторону Чарли.

– Будущий рейнджер. Его отец тоже был рейнджером. – Я одергиваю себя: «Это уже слишком личное». – Кстати, о детях, вы не подскажете, как найти ту девочку, которая приезжала на смотровую площадку с церковной экскурсией? Сидни, кажется? До того, как вы появились, она упоминала, что ее бабушка – Бабушка Уомблс, верно? – знает все об истории и населении этого края.

– Бабушка Уомблс? – Он давится от смеха. – От нее толку мало, если только вы не хотите узнать свежие сплетни и сюжет мыльных опер на этой неделе.

– Ну… Сидни говорила, что ее бабушка…

– А… – Он берет из стопки тарелку и протягивает ее мне, словно я у него в гостях. – Наверное, Сидни имела в виду свою настоящую бабушку, Сороку Блэквелл. Она много лет заседала в законодательном собрании штата, поэтому общалась со всеми и знала все дела. И свое мнение она тоже высказать не забывает. Сами понимаете, прозвище вроде Сороки может получить только женщина особого склада.

– Представляю. Но хотела бы повидаться с ней. Поболтать немного. Узнать побольше об этих местах.

Кто‑нибудь, хорошо знающий историю, может придать контекст найденным в пещере костям. Был ли поблизости городок, лесопилка, шахта, церковь, дом?

Полицейский с любопытством смотрит на меня.

– Сомневаюсь, что это получится. Говорят, миссис Блэквелл болеет и не может больше растить внуков. Они – не чокто, поэтому не имеют права на поддержку племени. Подушка безопасности, видимо, оказалась недостаточной. В результате Сидни оказалась в приюте миссис Уомблс, а ее старший брат, насколько я слышал, живет у друга семьи и работает у него. Брейдену семнадцать или ближе к восемнадцати. На будущий год – в выпускной класс. Сколько я их знал, они росли хорошими детьми. Конечно, это заслуга Сороки Блэквелл, потому что у Джейд, их матери, были проблемы. Плохо, что Брейден и Сидни лишились бабушки. У них больше никого нет.

Я чувствую досаду из-за того, что дети оказались в паршивом положении не по собственной вине.

– Ох… – Накладывая салат в тарелку, я думаю о других возможных путях к разгадке тайны захоронения в пещере. – А есть в этих местах историческое общество?

– Историческое общество?

– Или музей? Или библиотека? Какое‑то место, где хранятся документы из этих мест. Скажем, газетные архивы?

– Хм…

Он следует за мной, забирая почти все, что остается от салатов, и облегчая тем самым работу пареньку с пластмассовым тазом, который собирается разобрать эту стойку. Тарелке полицейского не помешали бы борта повыше. А еще он любит соус ранч. Очень любит.

– Округ Пушматаха, Ле-Флоре или Мак-Кертейн?

– Любой. А может, и все три.

– Есть музей в Пото, Историческое общество округа Пушматаха в депо в Антлерсе и железнодорожный музей в Хьюго. Библиотеки тоже, конечно, есть. Вы ищете что‑то времен старого племени чокто или уже после образования штата?

– Пока не знаю.

Мы встречаемся взглядами, и я задаюсь вопросом: догадывается ли он, что я задумала.

«Где‑нибудь в пыльной папке лежит газетная статья о трех пропавших без вести детях?» Почему бы нет?

Тарелки для салатов полны, и я понимаю, что окно возможностей закрывается.

– Откуда вы узнали о костях?

Его глаза глубокого орехового цвета на миг косятся в сторону, потом снова смотрят на меня.

– До меня дошли слухи. Зачем вы мне о них рассказали?

Он решил просветить меня… или пытается использовать, чтобы посеять раздор между властями племени и парком?

– Мам! – зовет меня Чарли, когда официант приносит заказ.

– Эй, Кертис! – кричит парень за его столом. – Еду принесли.

«Кертис», – запоминаю я.

– Решил, что вы должны знать, – отвечает он, глядя мне в глаза.

Мы расходимся, но странное ощущение меня не покидает, пока персонал кафе прибирается, мы с Чарли уминаем гору рыбы, а потом ждем контейнер, чтобы забрать остатки с собой. Когда индеец-полицейский проходит мимо, направляясь к двери, мы с ним обмениваемся неловкими взмахами руки. Еще с минуту я смотрю ему вслед.

Официантка, крепкая девица лет двадцати, ставит на наш стол два пенопластовых контейнера.

– Осторожнее с ним, – произносит она и уносится прочь без дальнейших объяснений.