Мистер Уайтман, судя по всему, опасаясь утратить контроль над подопечной, потребовал вернуть ребенка, и Ледис Стечи, подвергшуюся стольким мучениям, вернули законному опекуну.

Мы с Нессой не увидели, что кто‑то едет, но услышали топот копыт на дороге, которую мистер Локридж распорядился вымостить гравием, чтобы можно было доехать на его новеньком родстере «бьюик» прямо до нашего маленького лесного городка. В прошлый раз, когда мы с Хейзел помогали кухаркам подавать роскошный ужин в большом доме, мистер Локридж пообещал своим друзьям и деловым партнерам, что вскоре построит дороги повсюду. Он сказал, что чокто слишком долго попусту занимали эти прекрасные земли. Теперь, когда территория Оклахома и Индейская территория объединились в новый, сорок шестой штат, настало время приспособить эти места для нужд современной промышленности и людей высшего сорта.

В тот же вечер, пока мужчины ели мороженое на веранде, мистер Локридж удивил шерифа Годи, подарив ему чистокровного гнедого коня и седло. Это была награда за усмирение банды Змея – группы индейцев, недовольных решением Комиссии Дауэса раздробить земли племени и раздать каждому чокто собственный участок земли. Годи арестовал парочку смутьянов и дал всем понять, что в округе Пушматаха отныне не будут убивать скот, палить амбары, разбирать железнодорожные пути и поджигать штабеля древесины.

Новое седло было таким жестким, что скрип кожи доносился даже из конюшни, а одна из подков разболталась, поэтому каждый четвертый шаг сопровождался шлепком. По этим признакам я и понимаю, кто нас нагоняет. Двум девочкам и пегому вьючному пони никак не спрятаться, поэтому я тороплюсь что‑нибудь придумать.

– Несса, не говори ни слова, только повторяй то, что говорю я. Поняла?

Я беру ее за руку и чувствую, что девочка дрожит. Мы отходим в сторону в надежде, что шериф Годи проедет мимо. Я начинаю петь, чтобы легконогий конь не шарахнулся в сторону при виде нас, когда выскочит из-за поворота.

Вы не видели девчонку, девчонку, девчонку?

Вы не видели девчонку,

Что ходит кругом?

Туда и обратно,

Туда и обратно,

Вы не видели девчонку,

Что ходит кругом?

Несса косится на меня, слыша, как я пытаюсь унять дрожь в голосе и тяжесть в груди.

– Вы не видели мальчишку, мальчишку, мальчишку…

Здоровенный конь фыркает, едва завидев нас. Он закусывает удила, когда шериф Годи натягивает поводья.

– Сегодня что, суббота?

– Нет, сэр. Конечно, нет.

– Значит, прогуливаете школу? Вы же знаете, штат постановил, что образование обязательно, и теперь это закон, – старый Годи, краснолицый и потный, рвется в бой. – Теско разрешает вам прогуливать? Это нарушение закона.

Годи плевать на школу и закон, но ему очень хочется прищучить Теско. Он хочет пристроить на место мастера в доме мистера Локриджа собственного никчемного сына.

Несси безуспешно пытается спрятаться за мою юбку. Я сжимаю ее ладонь сильнее, пока она не замирает.

– Мы не прогуливаем, сэр… Мы выполняем задание учительницы.

– Учительницы… – Годи сплевывает это слово вместе с жевательным табаком. – Что за задание вы можете выполнять здесь, да еще и с этой мелкой крысой, которую в Техасе кому‑то вздумалось назвать пони?

Мои мысли бегут со всех ног, словно курица за сверчком.

– Мы собираем листья. – В бревенчатом здании школы учительница сушит листья, а потом развешивает их по стенам рядом с бумажками, на которых написано название растения из научной книги. – А еще ловим бабочек.

– И для этого нужен пони?

– О нет, сэр. Но мы еще собираем камни. Интересные. Когда закончим, пошлем их в коллекцию штата для Всемирной выставки. – Глаза Годи превращаются в две щелочки, и я понимаю, что увлеклась. – Что, если мы…

Остальное заглушает свисток груженного лесом товарного состава. От свиста и грохота новый конь Годи начинает плясать и натыкается на кусты. Сухая ветка колет его в ногу, и конь пятится обратно к дороге, где врезается в моего пегого пони. Скиди срывается с места, разбрасывая нас с Нессой в стороны, вырывает поводья из моих рук, и мы обе падаем на гравий. Подняв голову, я вижу, как мой пони уносится галопом, хлопая переметными сумками по бокам и размахивая белым хвостом.

Содержимое нашего мешка вываливается на дорогу. Я спешу затолкать все обратно, а Несса хватает полную пригоршню грязи вместе с рассыпавшимися спичками.

– Нужно поймать пони! – кричу я, пока Годи пытается сладить с конем, потом хватаю Нессу за руку и кричу ей: – Бежим!

Я даже не оглядываюсь. Пускаюсь вперед со всех ног в надежде, что Годи все же вылетит из новенького седла. Слышу, как сзади топочут по гравию короткие, но крепкие ножки Нессы. Звуки становятся все тише и тише по мере того, как я перепрыгиваю лужи и колеи, оставленные фургонами. Даже с мешком в руках я бегу быстро. Наконец в ушах остается только шум ветра, и мне хочется просто бежать и бежать дальше и никогда не останавливаться. Я это могу. Мама говорила, что я могу бежать целую вечность. Ей это нравилось, пока она не пристрастилась к выпивке и порошкам. Когда я бегу, я могу отправиться куда угодно, оставить позади что угодно, и никому меня не поймать.

Несса окликает меня, и поначалу я просто хочу бежать дальше. Но голос Нессы полон мольбы, слез, соплей и боли. Я решаю, что Годи ухватил ее за шкирку, поэтому останавливаюсь и поворачиваю обратно. Но когда подбегаю к ней, оказывается, что Несса споткнулась и упала и пытается что‑то мне сказать, только не может перевести дух.

Я слышу грохот и тарахтение ниже по долине и понимаю, что она твердит: «Машина». В больших городах их много, но здесь раз-два и обчелся. И две принадлежат мистеру Локриджу.

– Бежим! – Я поднимаю Нессу, но она подворачивает ногу и вскрикивает.

Я снова рывком поднимаю ее и тащу в заросли можжевельника. Мы забираемся в самую гущу и боимся лишний раз вздохнуть, глядя, как машина пыхтит, чихает и плюется, словно старый медведь, пытаясь въехать на холм.

Едва миновав нас, она издает громкий хлопок, вздыхает, будто живое существо, пронзительно скрипит… и все, дальше она не едет.

Подняв голову, я выглядываю сквозь ветки. Во всяком случае, это не родстер мистера Локриджа. Эта машина постарше, из тех, что похожи на конный экипаж, только без лошадей. Водитель в высоком стетсоне с круглым верхом сидит на высоком сиденье в облаке дыма, и его вопли заглушают шипение двигателя. Сначала я не могу разобрать ни слова, потом понимаю, что это язык чокто. Должно быть, за рулем один из индейцев, разбогатевших на лесе и нефти. Многие чокто в наших местах живут в простых хижинах и ухаживают за небольшими полями, но некоторые владеют магазинами, ранчо и лесопилками. Теско ненавидит и тех, и других, но богатых – сильнее.

Мальчишка примерно моих лет спрыгивает с сиденья и пытается завести двигатель рычагом. Когда это не помогает, они с мужчиной становятся позади машины и пытаются закатить ее на вершину холма. Если получится, они смогут скатить ее вниз, набрать скорость и завести двигатель. Я такое видела.

«Эта машина может быстро увезти нас отсюда, – думаю я. – А нам нужно убираться, и поскорее». Освободившись, Скиди отправится прямиком в родную конюшню. Когда Теско найдет его, в упряжи и с переметными сумками, сразу догадается, что мы задумали, и бросится в погоню. Тогда беды не оберешься.

– Давай предложим им помочь толкнуть машину… – шепчу я Нессе на ухо.

Меня прерывает скрип нового седла и стук копыт с разболтавшейся подковой. Годи идет по нашему следу.

– Тише, – шепчу я и укрываю Нессу своим телом.

Годи проезжает мимо, потом спрашивает мужчину и мальчика, не видали ли они двух девочек и пегого бело-гнедого пони. Мужчина качает головой, и они с Годи еще немного говорят по-английски. После этого шериф привязывает машину к коню с помощью аркана и начинает тянуть ее вверх по склону, словно большого старого черного быка, а водитель с мальчиком продолжают толкать. На вершине холма мужчины обмениваются рукопожатиями. Шериф так дружелюбен лишь потому, что водитель ведет дела с мистером Локриджем. Да, нам повезло, что мы не попросили нас подвезти.

Но на этом удача заканчивается, потому что Годи снова садится в седло и на полном скаку несется в город. Не увидев нас на дороге, он отправится в школу и поговорит с учительницей. Потом разыщет Теско и с огромным удовольствием сообщит ему, что мы прогуливаем.

До этого нам лучше уйти отсюда подальше, углубиться в леса. Но я не знаю, как мы справимся без пони. Для путешествия нам понадобится каждая вещь, упакованная в переметные сумки Скиди.

– Сиди здесь и массируй ногу, – говорю я Нессе, когда мы выбираемся из можжевельника и укрываемся за деревьями на вершине холма. – Может, Скиди остановился где‑нибудь попастись. И тогда я найду его.

Она трясет головой, глядит испуганными глазами и хватает меня за руку.

– Я вернусь. Никуда не уходи, – говорю я, но отцепить ее удается с трудом.

Обхватив руками колени, Несса утыкается лицом в юбку. Оставив ее в такой позе, я осторожно пробираюсь среди деревьев, чтобы найти, где Скиди сошел с дороги. Следы его копыт не поворачивают к конюшне, как я думала. Пони идет звериной тропой вдоль ручья, потом возвращается через пологую долину. В конце концов я оказываюсь почти на том самом месте, где оставила Нессу.

Только ее нет.

У меня внутри все холодеет.

– Несса? – шепчу я.

Ветер шуршит в деревьях еле слышно, словно чей‑то голос – так мать баюкает дитя. Я слышу шум, оборачиваюсь, но не вижу ничего, кроме сухой хвои, заросших мхом серых камней, похожих на могильные плиты, и ветвей, отбрасывающих обманчивые тени. Я кого‑то замечаю, быстро оборачиваюсь… Никого.

– Несса? Несса, это я. Выходи.

В ветвях раздается шелест. Я озираюсь, чувствуя на себе чей‑то взгляд. Но если бы это была Несса, она бы отозвалась.

«Олли, но нас же в лесу поймают… – слышу я мысленно ее голос. – Эльфы».

В голове всплывают рассказы Теско о ведьмах, духах, эльфах с блестящими черными камешками вместо глаз. Они выходят к дому, похожие на оборванных ребятишек, просят еды и ночлега в тепле. Но если пригласить их внутрь, они убивают коз и кур, пьют кровь, уносят в ночь детей. Теско любит такие истории, говорит, что видел таких эльфов своими глазами.

– Несса… – я прижимаюсь спиной к дереву. – Несса?

Я замечаю маленькое цветное пятнышко на фоне побуревших прошлогодних листьев. Бледно-розовое. Платье Нессы. Я осторожно и тихо крадусь туда и замечаю среди размытых корней вяза девочку, свернувшуюся калачиком и уткнувшуюся лицом в собственную юбку.

На мгновение мной овладевает мысль: «А вдруг это вовсе не она? Вдруг эльфы уже забрали ее, а один из них надел ее платье?»

Она протягивает ко мне руку со сжатым кулачком. Между пальцев, стекая по руке, сочится что‑то красное. Я замираю на месте.

– Н-несса?

Она разжимает пальцы. На ладони лежит с полдюжины раздавленных ягод ежевики.

– Несси-Бесси, посмотри на меня. – Я хочу убедиться, что глаза у нее человеческие, а не черные и блестящие, как стекло; у меня перехватывает дыхание, но нет, они обыкновенные, просто покрасневшие и заплаканные. – Ты можешь идти?

Она кивает, и я поднимаю ее на ноги. Щиколотка еще побаливает, но девочка ковыляет рядом со мной, и мы идем по звериной тропе, где следы пони отпечатались поверх следов оленей, рыси, койота и кучки медвежьего помета, от которого меня пробирает дрожь.

Но Скиди хотя бы отправился прочь от дома Теско, поэтому мы следуем за ним, внимательно приглядываясь и прислушиваясь на случай, если кто‑нибудь… или что‑нибудь… бросится нас преследовать. Скиди идет в обход города и дальше на север и запад. Не понимаю, почему так, пока он не выходит со звериной тропы на грунтовую дорогу, проложенную воловьими упряжками лесорубов. Мы долго идем по ней, разок прячемся от одинокого всадника, а потом добираемся до развилки, где криво прибитые на дереве указатели показывают один в сторону Стэнли, другой – на Клейтон. Следы Скиди поворачивают на север к Клейтону, и только тут до меня доходит, что папин старый пегий пони действительно отправился в родную конюшню, но только не в ту, что дома у Теско. Скиди собирается выйти на старую военную дорогу и пойти по ней в Уайндинг-Стейр, так же как и в тот раз, когда беда постигла моего отца и пони пришлось возвращаться домой одному.

– До реки недалеко, – подбадриваю я Нессу, но она уже несколько часов ковыляет за мной и совершенно выбилась из сил. – Наверняка Скиди остановится у воды, чтобы подкрепиться свежей травой. Тогда мы сможем поймать его, и к ужину у нас будет не только половина блинчика, которая лежит у меня в мешке. Как тебе?

Я так голодна, что начинает болеть голова.

– Угу.

– Нужно идти, Несса. Иначе Теско нас найдет.

– Знаю.

– Река близко. Попробуем поймать на ужин рыбу. Здорового старого толстого окуня, или сома, или луноглазку, или уклейку, или плотву, или… – я продолжаю перечислять всех рыб, которых только удается вспомнить, чтобы Несса не теряла надежды.

Запас слов у меня иссякает еще до того, как тени становятся резче, а день начинает клониться к закату. Воздух прохладен, и в деревьях уже заводят песню ночные насекомые, а дорога идет под гору, откуда доносится звук бегущей воды. Пройдя сквозь кусты, мы оказываемся на берегу извилистой Киамичи, несущей свои воды, такие же розовые, как и вечернее небо.

На песке у самого берега я вижу следы папиного пони, искавшего место для переправы, но река здесь слишком глубокая и быстрая. Отпечатки копыт снова поднимаются на берег и скрываются среди можжевельников и багряников.

– Наверняка Скиди уже нашел себе место для ночлега. Он любит ночевать у реки, как делал папа, когда искал золото. Мне тоже нравится ночевать у реки. А тебе, Несса?

– Угу.

Несса никогда ни с кем не спорит. Ну и Теско позаботился о том, чтобы она опасалась возражать.

Я подбираю длинную палку – отгонять змей, – и мы продираемся через кусты, пока наконец темнота не скрывает следы Скиди и у нас не остается другого выбора, как остановиться. Местом для ночлега нам служит гнилой остов каноэ, наполовину утонувший в листьях и во мху. Здесь мы открываем мешок, пьем воду из папиной фляжки и съедаем последний блинчик, который Теско оставил у плиты, пока готовил завтрак. Я даже не отрываю то место, где он откусил блинчик, пока готовил. Слишком голодна, чтобы тревожиться из-за слюны Теско. Ветер стихает, и воздух доносит до нас запах костра и смех и крики людей. Где‑то недалеко город или лагерь лесорубов.

– Тише, – шепчу я Нессе. – Нельзя, чтобы они нас нашли.

Когда мы с папой однажды ночевали у реки, к нашему костру вышли трое лесорубов. Поделились с нами едой и самогонным виски. И долго не ложились спать, смеясь и рассказывая разные истории. Перед самым рассветом они пытались завернуть меня в одеяло и утащить, но папа ударил одного из них ножом, и они убежали.

Я кладу тот самый нож у изголовья и укрываю нас обеих старым папиным армейским шерстяным одеялом. Оно все еще пахнет кожей, сеном и папиным непромокаемым плащом. Мы укрываемся с головой, и я нащупываю нашивку на одеяле: «Рэдли, испано-американская война, 1898 год». Это год моего рождения.

Сон захватывает меня в тот момент, когда я вспоминаю папины рассказы о том, как он сражался вместе с Тедди Рузвельтом и его «Мужественными всадниками».

Утром я просыпаюсь оттого, что Несса дрожит, а до нас доносится голос Теско, выкрикивающего мое имя. Сажусь и закрываю рот Нессы ладонью.

– Тише…

Он близко. Другие люди тоже.

Несса распахивает глаза, но не издает ни звука. Мы обе прислушиваемся и пытаемся понять, с какой стороны слышатся крики. Она указывает пальцем, и я киваю. Потом закидываю на плечи мешок и одеяло, и мы начинаем карабкаться через кусты. На нас падают холодные капли росы, и мы наверняка шуршим ветками. Теско услышит, если перестанет орать.

Нужно двигаться быстрее, но, если мы встанем и побежим, нас сразу заметят.

Треск в кустах заставляет меня резко остановиться. Я хватаю Нессу, толкаю ее в ивовый куст, хотя в нем разве спрячешься? Он идет. Он уже совсем рядом. Я закрываю своим телом Нессу, и папино одеяло укрывает нас обеих.

В паре шагов от нас из кустов вылетает что‑то бурое. Олениха. Молодая, едва годовалая. При виде нас она шарахается, разворачивается одним стремительным движением, бросается в куст цветоголовника и съезжает по обрывистому берегу к воде.

– Туда! – кричит кто‑то из мужчин.

Мы с Нессой на животах скользим по склону следом за животным через заросли цветоголовника, пока не оказываемся на гальке у самой воды. Олениха фыркает на нас и стремительно взлетает обратно по откосу через кусты, спасаясь бегством. Голоса рассеиваются и доносятся со всех сторон.

– Нужно переправиться через реку, – шепчу я на ухо Нессе. – Прямо сейчас.

Перед нами раскинулась Киамичи, разделенная на протоки камнями и галечными отмелями. Протоки у берегов мелкие, а ближе к середине могут оказаться глубокими и быстрыми. Ниже каменистой стремнины река широко разливается, и в ней плавает множество свежесрубленных деревьев. Вдоль всего берега тянутся напоминающие улиточьи следы глинистые откосы, по которым лесорубы сталкивают их в воду – они своим ходом доплывают до лесопилки. Если нас унесет туда, точно раздавит плавающими стволами. Но здесь оставаться больше нельзя.

– Снимай ботинки и чулки и подоткни повыше юбку, – шепчу я Нессе.

У меня так сильно трясутся пальцы, что справиться с шнурками, а потом накрепко привязать ботинки и чулки к нашим телам удается с трудом. Наконец я распускаю бант на поясе своего платья и завязываю концы на запястье Нессы.

– Крепко стой на ногах. Но если упадешь, цепляйся за пояс и бей ногами что есть силы. Ты хорошо плаваешь. Я помогу тебе перебраться на тот берег.

Несса кивает, и я хватаю лежащий на берегу ствол молодого деревца с остатками корней, чтобы бороться с течением. Очень надеюсь, что справлюсь, но, по правде сказать, что будет дальше, зависит от реки.

Вода холодная, будто по снегу идешь голышом, но до первой галечной отмели мы добираемся легко. Следующая протока глубже, и на дне ее лежат большие камни, скользкие и острые. Я прощупываю путь палкой и подтягиваю Нессу за собой. «Прощупать, шагнуть, потянуть. Прощупать, шагнуть, потянуть». Думать могу только о мелочах. О холоде. Хочется оглянуться, не видит ли нас Теско, но я сдерживаюсь.

Трясусь всем телом, когда забираюсь на следующую отмель, подтаскивая за собой Нессу. Мы вместе балансируем на островке, где едва хватает места нам обеим. Со всех сторон несется вода, создающая такой шум, будто весь мир – это река. Я перестаю бояться человека, который преследует нас, и начинаю тревожиться о том, что ждет впереди.

Иссиня-черный цвет воды говорит, что следующая протока – глубокая и быстрая. Я опускаю в нее палку, и она уходит под воду на всю длину, даже не задев дна корнями. Возле островка протока завихряется вокруг большого плоского камня под самой поверхностью воды. Если допрыгну до него, то, наверное, смогу перетащить и Нессу. Если промахнусь, упаду в реку и уволоку ее за собой.

Сердце колотится. Я отвязываю пояс от запястья Нессы, даю его конец ей в руки и наклоняюсь к самому ее уху.

– Держись за него, но, если река меня унесет, отпускай. Сразу. Поняла? Отпускай, – говорю я ей.

Она кивает, но по глазам видно, что очень напугана.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» – думаю я, кладу палку, отступаю на пару шагов и пытаюсь перелететь через полоску воды. Прыжок дается легко, а вот приземление – нет. Я соскальзываю и начинаю что есть сил бить ногами, а течение тянет меня за мешок и срывает папино одеяло с плеч. Одеяло оплетает ноги, а я едва не выламываю ногти, цепляясь за скользкий камень. Наконец мне удается зацепиться как следует, вскарабкаться и встать на колени. Я оглядываюсь на Нессу.

Концы пояса колышутся в воде, словно длинные голубые ленты. Мне никак не подтащить Нессу к себе, вернуться обратно у меня не выйдет, а ей так далеко не прыгнуть, она слишком мала. Я бросила ее одну посреди реки.

Несса хватает мою палку, словно собирается идти вброд, но останавливается на краю островка, берется за корни и резко, словно валит дерево, роняет палку другим концом мне. Я вытягиваю руки и ловлю его. Теперь между нами есть мост. Нессе нужно только держаться покрепче, пока я тащу ее к себе. Сидя на камне, я упираюсь ногами и готовлюсь тянуть.

Звук, похожий на раскат грома, перекрывает шум воды, потом разносится над рекой. Там, откуда мы пришли, в небо поднимается дымок, и от берега за нами идет Теско, держа пистолет над головой.

Несса оглядывается и замечает его. Следующее, что я успеваю осознать: она прыгает, но я не готова, и ее вес сталкивает меня с камня. Мир вокруг превращается в круговорот воды и неба. Я цепляюсь за палку и пытаюсь сделать хоть глоток воздуха. Барахтаюсь изо всех сил и кричу Нессе, чтобы держалась, но она меня не слышит. Я вижу деревья, воду, проносящиеся мимо камни и Теско. Потом он исчезают из вида – нас уносит в заводь, полную бревен. Водоворот у самого дна подхватывает нас, раскручивает и выплевывает на поверхность.

Нас кружит и кружит, я ударяюсь спиной о бревно. Из меня вышибает дух, все вокруг чернеет. Вода заливает лицо, но там, в глубине, стоит тишина. Что‑то цепляет меня за ноги, и из памяти всплывают сказки чокто, которые рассказывал мне старик Изом Мангоу, которому я помогала на конюшне в доме Локриджей. Оква-нахоло, «белый народ воды», похищающий детей и превращающий их в прозрачных водяных духов. «Маленьким детям нужно быть осторожными около воды, – говорил старик. – Не забывай об этом, Олли». Пусть уж лучше меня заберет водяной народ. Все лучше, чем Теско.

Воздух, оставшийся в папином мешке, вытягивает меня на поверхность, словно поплавок. Я всплываю рядом с Нессой. Она хватает меня за руку и подтягивает к палке, за которую я снова цепляюсь. Бревна вокруг ходят ходуном, бьются друг о друга. Я пытаюсь ухватиться за одно из них, но оно поворачивается и начинает утаскивать меня под воду. Я отталкиваюсь. В первое бревно врезается второе, и, когда оно отскакивает, мы оказываемся зажатыми между двумя стволами; только корни на той палке, за которую мы держимся, не дают им раздавить нас или утащить под воду.

Я переплетаю пальцы с пальцами Нессы, смотрю ей в глаза и думаю: «Не отпускай. Только не смей отпускать». Вода заливает рот. Голова Нессы скрывается под поверхностью, потом выныривает снова. Бревна прижимают мешок к моей спине и сдавливают грудь так, что становится невозможно дышать. Река то ослабляет хватку, то стискивает снова. Несса скрывается под водой, с трудом выбирается на поверхность. Моя нога касается дна, скользит по камню…

Река несет свои воды, деревья и нас все дальше, в низину. Мир вокруг то светлеет, то темнеет, то светлеет снова. Бревна вокруг то теснятся, то расходятся, пока наконец не расплываются по поверхности; течение замедляется. Краснохвостый сарыч пролетает над нами, начинает кружить, постепенно опускаясь, потом ныряет, скрывшись среди бревен, и взлетает с рыбкой в клюве.

«Вниз», – думаю я. Сарыч – это вестник, защитник. «Сюда! Здесь течение медленное, а река широкая. Проплывите под бревнами». Вот что хочет сказать мне птица. Другого шанса может и не быть.

На поверхность воды падают тени деревьев. Значит, мы у самого берега. Подтянувшись поближе к Нессе, я говорю ей, что нам надо сделать, и показываю на ветки. По глазам видно, что ей очень страшно, но она кивает, и я хватаюсь за спинку ее платья. Один глубокий вдох, мы подныриваем под стволы и плывем изо всех сил. Легкие начинают гореть, но тут мы касаемся песка, и река выплевывает нас прямо к корням граба. Мне хочется просто лечь здесь, ощущая под собой твердую землю, и надышаться вдоволь, но я понимаю, что этого делать нельзя.

– Нужно идти дальше, – выплевываю я из себя слова вместе с водой. – Подальше от реки.

– Т-теско, – откашливается Несса, дрожа всем телом.

Мы надеваем мокрые ботинки и чулки и ковыляем между деревьев, потом по лугам, потом снова среди деревьев. Я держусь спиной к утреннему солнцу, пока далекий свисток поезда не оповещает меня, что мы недалеко от старого военного тракта, который идет вдоль железной дороги на Фриско [5] в сторону Талиайны. Если нам повезет, Теско решит, что мы погибли в реке. Но мы не решаемся выйти на дорогу, поэтому держим путь вдоль нее, укрываясь за деревьями. Время от времени свисток поезда, грохот фургонов или конское ржание дают нам понять, что мы не одни.

Мы шагаем, останавливаемся, прячемся, чтобы передохнуть, и продолжаем шагать, держась рядом с дорогой. Когда одежда высыхает и день становится теплее, у меня перестают стучать зубы, но от голода начинает болеть голова. Из съестного мы находим всего несколько ягод ежевики и немного ямса среди розовых цветков клейтонии.

К концу дня я не чувствую под собой ног, а Несса ковыляет так медленно, что мы почти не движемся с места. Но больше никаких следов Теско Пила. Наверное, все еще ищет тела у реки. Или уехал домой.

Перед самой темнотой мы натыкаемся на пещерку под гнилым бревном, где, судя по остаткам углей, до нас ночевал какой‑то охотник или путник. Спички безнадежно испорчены, и я могу только растолочь немного угля и рассыпать его возле входа, чтобы, если поблизости окажется медведь, он учуял уголь, а не нас.

От вечернего холода нас снова начинает трясти, но папино одеяло унесла река, поэтому мы зарываемся в листья и хвою. Несса от усталости тут же засыпает.

Я держу в руке большой охотничий нож и слушаю вой койотов вдалеке. Где‑то ухает неясыть.

В воздухе пахнет камнем и водой, как в пещерах, куда меня водил папа. Он надевал мне и себе на голову фонарики со свечкой, потом мы брали в руки факелы, и он говорил: «Прямо как шахтеры. Теперь не пугайся, Олли-Огги. В здешних местах мальчишки твоего возраста работают в шахтах. Дробильщики, которые отделяют сланец от угля на конвейерах, и дверовые – они сидят одни в темноте и открывают и закрывают вентиляционные двери. Они не боятся, вот и ты не бойся. Девочка Рэдли не может оказаться слабее мальчика-шахтера, верно? Теперь подержи факел».

Я закрываю глаза. Мне кажется, что я – дверовой в глубокой шахте. Открываю дверь и проваливаюсь сквозь нее.

Где‑то посреди ночи я просыпаюсь от шума, нащупываю нож и подтягиваю его поближе, пока койоты тявкают, воют и бегают прямо над нашим убежищем.

Когда все стихает, засыпаю снова. На этот раз я – не дверовой. Я – рыба-солнечник, гладкая и блестящая, переливающаяся всеми цветами радуги. Потом мне снится, что я – девочка, но при этом умею летать. Лечу над землей, и повсюду, где мои крылья касаются ее поверхности, поднимаются горы. На горах растут деревья. В деревьях живут птицы и звери. Наконец я складываю крылья, чтобы устроиться на отдых среди ветвей, но темнота по-прежнему полна звуков.

Мне снятся медведи, Хейзел, Теско, черноглазые эльфы в плащах с капюшонами. Проснувшись рядом с Нессой, я вижу, как трое из них наблюдают за нами.