Рейнджер должен быть готов рисковать своей жизнью ради спасения другого.

Осторожно поднимаясь и спускаясь по склонам среди скал и засохших деревьев при свете фонарика и тоненького серпа луны, я остро ощущаю тревогу. Серьезные неприятности могут поджидать нас впереди или следовать по пятам. Если в лагере Брейдена и Рэйчел хранятся собранные доказательства, ребята в опасности. Как и мы. Ощущение безопасности нам не светит, пока дело не будет предано огласке. Не исключено, что и после ничего не изменится.

В этом округе Элтон Паркер – большой человек. Он на короткой ноге со всеми важными персонами, а его бизнес, как минимум хотя бы некоторые направления, куда сомнительнее, чем мне казалось. Кто его сообщники? Кто знает обо всем, но закрывает глаза? Кто‑то из моих коллег? Или из тех, кто наблюдал, как Эдвина грузят в скорую помощь? Что они знают?

Размышляя об этом, я спускаюсь и поднимаюсь по склонам, форсирую ручьи, шагаю по залитым звездным светом лугам, глядя на освещаемые светлячками горные гребни.

«Мы поставили федералов на место, – говорит он себе. – Леди-рейнджер будет знать, как связываться со старым Элтоном Паркером».

Мне нужны доказательства, если они существуют. Я готова почти на все, в том числе и сунуться черту в пасть.

Даже в темноте начинаю узнавать места – мы искали тут Брейдена. Все это время он прятался прямо у нас под носом. Хочется одновременно свернуть мальчишке шею и поздравить его. Когда он ведет нас вдоль тихо журчащего ручья, в воздухе начинает ощущаться запах дыма, костра, разведенного где‑то неподалеку.

Кертис оглядывается и указывает пальцем вверх. Его чувства обострены, как и мои.

Мы минуем поворот, и лагерь оказывается ровно на том месте, где я и предполагала. Костер отбрасывает пляшущие тени на нависающий скалистый выступ, похожий на испещренное морщинами лицо. Я знаю, что мы увидим, когда преодолеем кусты и валуны: остатки старой землянки, укрытой полуосыпавшейся стенкой, сложенной из камней в стародавние времена. Мы рыскали здесь. Видели следы недавнего пребывания людей. Вероятно, Брейден и Рэйчел время от времени меняли стоянку, чтобы их не засекли.

«Брейден и Рэйчел… И тот, кто следит за костром».

Брейден кричит козодоем. Человек в лагере отвечает. Кертис заметно напрягается. Я тоже. «Мы готовы», – проносится у меня в голове.

Но нет, к тому, что ждет нас, когда лагерь наконец становится виден, никто из нас двоих не готов. У костра, скрестив ноги, на плетенной из соломы циновке сидит женщина, укутанная в цветастое одеяло. Она медленно поворачивается в нашу сторону, и свет костра очерчивает контуры лица – старого, но не иссохшего. Щеки у нее по-прежнему мягкие и округлые, губы – полные. В ее темных глазах отражается пляска огня. Она изучает нас, наши рации, форму и оружие, не выражая никаких опасений.

От нее исходит необъяснимое чувство… умиротворенности. Кажется, она – порождение окрестных лесов и всегда была здесь. Трезво рассуждая, это вряд ли так: не могу себе представить, как старуха оказалась здесь, если только эти дети не знают более удобной дороги.

– Подойдите, – говорит она; ее голос звучит одновременно повелительно и ласково, необъяснимо заставляя подчиниться. – Я как раз о вас думала.

– Миссис Блэквелл?.. – неуверенно спрашиваю я, поскольку видела фотографии бабушки Сидни и Брейдена. Высокая строгая женщина с седой косой и в ковбойской шляпе, крепкая даже в преклонном возрасте. Женщина, которая станет носить прозвище вроде «Сороки» как знак отличия.

Этот крошечный, тихий лесной дух, укутанный в одеяло, точно не она. Когда старуха отвечает, в ее голосе слышится слабый акцент, который я не могу определить.

– Сорока теперь в безопасности вместе с Хейзел.

– С… Хейзел Раск? – Мозг начинает связывать все воедино. – Это имя значится в документах на землю, разоренную лесорубами. Судя по всему, полагаю, у них нет разрешения на вырубку.

– Нет, разумеется. Это ужасно неправильная ситуация. Я приехала разбираться только вчера.

– Значит… вы – родственница Хейзел Раск?

– И да и нет. Зависит от того, какую именно Хейзел вы имеете в виду.

Усталые ноги начинают протестующе стонать, когда я присаживаюсь на корточки. Игры в загадки мне не по вкусу.

– Садитесь, – говорит старуха, потом обращается и к Кертису: – Хаттак химитта… бинили.

Еле слышно рассмеявшись, он усаживается у костра.

– Прошу прощения. Я не очень хорошо говорю на чокто, – говорит ему старуха. – Много лет жила далеко отсюда. Очень далеко. И для меня вы молоды. Вы все – химитта, молодежь. А эта битва для молодых, вся эта борьба с вырубками. Я уехала отсюда очень давно, когда была еще моложе вас. Но, полагаю, если бы старая женщина тогда назвала меня молодой, тоже рассмеялась бы. Я бы могла назвать вас красавчиком, но не помню нужного слова. Так давно уехала из этих мест. Плохо говорю на чокто.

Кертис качает головой почти смущенно.

– Я тоже не очень хорошо говорю на чокто. Но «молодой» меня вполне устраивает. С каждым годом нравится все больше.

– Ха! Это вы еще до моего возраста доживите! – Она благостно улыбается, глядя на огонь, и на мгновение кажется завороженной. – Когда‑то в этих местах я повстречала очень старого человека. Он рассказывал истории и пел песни о войне, в которой сражались разные штаты. То была его война. Я подросла, и у меня была своя война. Эти деревья – ваша и их война, – она указывает на Брейдена и Рэйчел, которые сосредоточенно выкапывают из земли металлический контейнер вроде тех, в которых туристы хранят еду и припасы. – Но мои сестры не простили бы мне, если бы я не вернулась, чтобы сражаться.

– Значит… Хейзел Раск – ваша сестра? – Я достаю блокнот и ручку и открываю чистую страницу.

– Да… и нет.

– Но она – ваша родственница?

– Долгая история. – Ее глаза улавливают мерцающий огонь и направляют его в мою сторону. – Пусть эти юные люди покажут, что они нашли. Они – умные солдаты. А потом, если вы захотите слушать, я расскажу свою историю… и историю этого места.

– Все равно мы здесь до утра, – встревает Кертис.

Я начинаю возражать, но вообще‑то он прав. Выводить двоих подростков и пожилую женщину из леса, стараясь избежать засады, разумнее при свете дня. Кроме того, мне хочется услышать рассказ этой женщины. Полностью.

– Я разделю еду, – она тянется к котелку, висящему над костром. – Принесла деревянную ложку. Дьюи вырезал ее из ветки давным-давно на этом самом месте, но я пользовалась ею везде. Этот Дьюи был несносным мальчишкой, но ложку вырезал хорошую.

Брейден и Рэйчел подзывают нас к остаткам каменного убежища, где поверх легкого брезента разложены их спальные мешки. Открывают контейнер и начинают раскладывать фотографии, записки, схемы лагеря лесорубов, схемы дорог.

– Мы всегда хранили контейнер здесь, – объясняет Брейден; лицо у него открытое, на удивление мальчишеское. – Если бы они нас поймали, то не заполучили бы все доказательства. Понимаете? Сидни могла найти дорогу сюда в случае необходимости. Бабушка Сорока часто нас сюда приводила.

– Сидни послала меня, – вздыхаю я, пораженная объемом документов, которые собрали Брейден и Рэйчел. – Просила отыскать тебя, но не что‑то еще.

– Если бы Сидни пришла сама, она бы нашла. У нас с сестрой есть система знаков. Мы играли в охоту за сокровищами: зарывали что‑нибудь и оставляли друг другу подсказки. Но Сидни должна была оставаться в доме миссис Уомблс и держать уши востро, а рот на замке, пока точно не убедится, что я выбыл из строя. Сидни сильна как мул и так же упряма, а еще очень болтлива. Поэтому я не рассказывал ей, чем мы с Рэйчел тут на самом деле занимаемся, а велел: «Если будут задавать вопросы, просто выдумывай».

– Она знала достаточно, чтобы до смерти перепугаться за тебя, – отмечаю я. – Приехала ко мне за помощью среди ночи на попутке.

Брейден встревожен, и это старит его.

– Зачем она впуталась во все это? Я думал, Паркер просто продолжит гоняться за мной, но он искал меня в том конце парка, где я оставил машину, а мы с Рэйчел скрывались здесь. Машина – отвлекающий маневр.

– Это не игра, – говорю я. – Паркер забрал твою сестру у миссис Уомблс и пытался выбить из нее правду.

У меня пока все это в голове не укладывается. Как Брейдену и Рэйчел удалось нащелкать такие отличные фотографии? Снимали явно с хорошим объективом, иногда даже лица удается различить. Ребятам крупно повезло, что их не поймали.

Я восхищена их работой. И здорово расстроена.

– Почему вы отсиживались тут? Почему не пошли со всем этим в Службу парков?

Брейден и Рэйчел молча обмениваются взглядами, хмурясь друг на друга. Он склоняет голову, она кивает.

– Из-за бабушки Сороки, – отвечает Брейден, снова повернувшись к нам. – Я понял, что мама в записке соврала о том, что у бабушки Сороки случился инсульт и ее отвезли в «Город веры» в Талсе. Позвонил Рэйчел, а она, типа: «Серьезно? Эту больницу закрыли».

Стянув с головы бейсболку и высвободив мокрый светлый хвостик, Рэйчел охотно вступает в разговор:

– Я ему сказала: «Брейден, эта твоя ведьма-мамаша брешет. Она просто пытается снова добыть денег». А потом подумала: а что, если она пытается заполучить все деньги? Ну, типа, насовсем? Но Брейден сказал, что его бабушка Сорока в завещании все оставляет ему и Сидни.

– Джейд об этом знала? – отрывается от фотографий Кертис.

– Все знают. Это не секрет. – Брейден приглаживает густые рыжие волосы и съеживается, словно вынужден раскрыть постыдную семейную тайну в кабинете директора школы. – Всякий раз, когда мама появлялась дома, бабушка Сорока говорила ей: все пойдет по-другому, если возьмешься за ум. Мама пыталась какое‑то время, потом снова уходила, и из дома пропадали вещи. Несколько месяцев назад вернулась вся в синяках, объясняла, что после автомобильной аварии. Мы не видели ее… наверное, года четыре? Бабушка Сорока сказала ей: «Джейд, это в последний раз. Я уже слишком стара, да и ты тоже. Этим детям нужна мать».

Брейден подбирает с земли кусочек коры и начинает отламывать от него по крошке, наблюдая, как они падают на землю.

– Мама сказала нам, что начала ходить на собрания «Анонимных алкоголиков» и нашла работу в доме престарелых в Хьюго. Они с бабушкой по вечерам пили чай, разговаривали о ранчо, купили новую мебель, сделали современную кухню и все в таком роде. Потом решили позвать Паркера починить сарай и дамбу у пруда. Сидни была счастлива, а я радовался, что они с бабушкой не останутся одни, когда я уеду в колледж или в армию. Мы все начали в это верить, понимаете?

Губы Брейдена чуть заметно вздрагивают. Он проглатывает ком в горле, прежде чем продолжить.

– Только зря. Сидни – всего лишь ребенок, а бабушка Сорока уже старая, но я‑то должен был догадаться. Я ведь видел, что с мамой что‑то не так. Она стала все чаще задерживаться после работы, приходила в странном смешливом настроении. Иногда на кухне я заставал ее у телефона. Она сразу вешала трубку и говорила: «А, это просто по работе». Скверно, что я в тот вечер убежал на свидание с Рэйчел.

– Ты же не знал, Брейден, – Рэйчел находит его руку. – Всем хочется любить свою маму. Это Джейд поступила неправильно. Не ты.

Брейден напрягается, словно отрицая прощение. На его семнадцатилетних плечах лежит бремя заботы о семье.

– Мама просто искала возможность вывезти бабушку из дома и в тот вечер, когда я ушел, начала действовать. Она достала таблетки то ли в доме престарелых, то ли еще где и обманом заставила бабушку Сороку их выпить, а нам оставила записку, что они поехали в «Город веры». Потом прикатил Паркер, начал говорить всякое: «Ой, Джейд так хорошо заботилась о моей бедной старой мамочке в доме престарелых. Я перед ней за это в большом долгу. Они с Сорокой теперь мне как семья. Я обещал, что помогу вам, дети, если понадобится».

Я торопливо пишу в блокноте при тусклом свете походной лампы.

– Значит, он хотел, чтобы вы двое поехали с ним, и вы согласились, надеясь найти бабушку?

– Отказа Паркер не принимал, – стиснув зубы, отвечает Брейден. – Совал нам бумагу, подписанную бабушкой. Объяснял, что не хотел, чтобы мы опасались или тревожились, и что все законно. Сидни заплакала, у нее случилась истерика. Я утащил ее в спальню и заставил собрать чемодан. «Если мы хотим вернуть бабушку Сороку, нам придется подыграть им». Спросил у Паркера, можно ли забрать из сарая рыболовные снасти – там есть телефон. Позвонил Рэйчел и рассказал о происходящем.

– Тогда мы начали разбираться, что к чему. – Рэйчел пододвигает несколько фотографий поближе к лампе. – Брейден сказал Паркеру, что хочет уйти из школы и работать в «Паркер констракшен», чтобы заработать на квартиру, а я приехала сюда и начала колесить по городам, кемпингам, больницам и домам престарелых в поисках «шевроле-субурбана», на котором Джейд покинула ранчо, когда увозила Сороку.

Я перестаю писать и смотрю на Кертиса.

– Мотель в Пото, – говорит он.

– Вот зачем ты туда приехала, – добавляю я.

– Не сразу, – отвечает Рэйчел. – Я попробовала в Антлерсе, потом в Хьюго. Безрезультатно. Джейд очень хорошо затаилась, но я решила, что, где бы она ни оказалась, ей захочется веселья. Начала вечерами ходить по барам. Так и оказалась в Пото.

Кертис заходится кашлем, будто чем‑то поперхнулся. В этих краях хватает глухих притонов, в которых девочке из колледжа совсем не место.

Рэйчел смотрит на него убийственным взглядом.

– Мне восемнадцать. Выпивку не продадут, но я имею законное право входить.

– Законное право – это одно дело. Другое дело, что это не самая удачная идея, – замечает Кертис.

– Я могу за себя постоять. И я нашла Джейд, так что идея сработала. – Ответ сопровождается высокомерно задранным подбородком: Рэйчел себя в обиду не даст. – И вот я в этой дыре у черта на куличках вижу ее. Она живет с каким‑то парнем. Из бара они уезжают на новеньком «Форд Ф‑150», и я следую за ними до задрипанного маленького двухквартирного дома через дорогу от того мотеля в Пото. На следующий день парень уезжает на лесовозе, а я следую за Джейд до автокафе, а потом – до большого старого белого дома за городом. Когда она укатывает, снова проезжаю мимо старого дома и спрашиваю какого‑то мужика у дороги, что это за дом на углу. Он говорит, что хозяйка содержит дом престарелых. И вот я стучусь в дверь и говорю: «У меня машина сломалась. Можно от вас позвонить?» Они меня не впускают. После этого я еще несколько раз слежу за Джейд. Каждый день, утром и вечером… до того же самого дома с едой из забегаловки.

– Пичкала мою бабушку наркотиками, чтобы та не понимала, где находится, – добавляет Брейден.

Меня это известие очень тревожит.

– Сейчас твоя бабушка в безопасности?

– Да, мэм. Но позавчера понадобилась помощь двоюродной бабушки и адвоката, чтобы вызволить ее оттуда. Хозяйка сказала, что мама привезла бабушку Сороку со всеми нужными документами и у них в архиве лежат все копии. Но наш адвокат нагнал на них страху. Они вывезли бабушку Сороку в кресле-каталке прямо к дверям, и мы уехали.

– Почему вы не обратились в полицию? – в очередной раз спрашиваю я. – К шерифу округа? В Департамент социального обеспечения? Куда‑нибудь! Пока мы прочесывали десятки тысяч акров, разыскивая вас, почему не обратились к нам?

Лицо Брейдена обретает зловещее выражение.

– Паркер здесь всех знает. Перейдешь ему дорогу – скорее всего, закончишь свой путь под асфальтом на какой‑нибудь новой улице. Ему нужен был лес с земли моей семьи, и он хотел убрать нас с дороги.

Я удивленно смотрю в свой блокнот, где написано: «Он хотел убрать нас с дороги…»

Паркер решил сколотить небольшое состояние на древесине. Причем захваченный им участок давал скрытый доступ на федеральные земли – дополнительная возможность, слишком заманчивая, чтобы ее упускать.

– Это все организовал Паркер. Джейд его соучастница, – шепчу я.

Джейд, съехавшаяся с водителем лесовоза. Джейд, вдруг раскатывающая на новом фордовском пикапе. Джейд, которой не светило получить наследство, но которая могла получить деньги, помогая украсть древесину где‑то на полмиллиона долларов.

– Значит, ваша бабушка присматривает за этими землями? Но та принадлежит члену семьи?

– Это долгая история. Мы всегда присматривали за этой землей, поэтому я думал, что она принадлежит бабушке Сороке. Не знал всей правды, пока двоюродная бабушка не приехала из Талсы, чтобы помочь нам доставить бабушку Сороку в безопасное место. – Заглянув за полуобрушившуюся стенку, Брейден показывает на старуху, укутанную в одеяло: – Она может вам рассказать.

Мы неохотно оставляем тайник с доказательствами и возвращаемся к костру. Брейден извиняется за все причиненные неприятности и за то, что люди Паркера стреляли в лошадь Эдвина.

– Мы не хотели, чтобы случилось что‑то подобное. Мы просто… должны были добыть доказательства против Паркера – фотографии его или его грузовиков на месте вырубки. Я ведь перешел ему дорогу, понимаете? Единственный способ для нас остаться в безопасности – раздобыть доказательства. Неизвестно, со сколькими еще людьми он проворачивает такое. Старики или молодые, владеющие землей, но не живущие на ней… Бригада Паркера приезжает, забирает их лес и уезжает. Грузовики и оборудование, которыми он пользуется, постоянно перекрашивают.

– Цистерна с инсектицидом, улетевшая в кювет в долине Холсон, – бормочу я. – Так и знала, что здесь что‑то неладное. Никто не использует глифосат в таких количествах для борьбы с сорняками при благоустройстве территорий.

Я разгневана до глубины души. Взбешена. Мне хочется оказаться за своим рабочим столом со всеми доказательствами, взять телефон и вернуть специального агента отдела расследований, вызвать ФБР, бюро расследований Оклахомы, представителей властей и СМИ, чтобы придать это дело максимально широкой огласке. Мы можем преследовать Паркера на федеральном уровне, где у него нет надежных друзей, как в штате и округе.

В голове кружится список возможных обвинений, а тем временем старуха предлагает нам жаркое в вощеных кофейных стаканчиках, на которые смотрит с презрением.

– Вы их используете, а потом выкидываете в мусор. Это очень плохо, вам не кажется? Когда я была маленькая, если мы находили жестяную банку, то делали из нее кастрюльку, или миску, или ведерко для сбора ягод, или игрушку. Если в банке оставалось немного сладкого сиропа, мы его ели. А стеклянные банки наполняли светлячками и делали фонарики. Теперь люди просто все это выбрасывают.

Брейден и Рэйчел робко принимают одноразовые чашки.

У меня в животе все так перекручено, что я отказываюсь.

– Нет, спасибо. Не могу есть.

Кертис перехватывает чашку и вручает ее мне.

– Ешь, – говорит он, пристально глядя на меня.

Я беру чашку. Она приятно согревает ладони.

– Как вы сюда попали? В это место. Брейден, как ты приходил и уходил, чтобы проявить фотографии?

Парень сидит с набитым ртом, поэтому отвечает его двоюродная бабушка:

– Старая дорога, по которой раньше ездили фургоны. Те из нас, кто ходил по ней в те времена, когда она была именно дорогой, все еще помнят путь сюда. Но вы даже не знаете, куда именно «сюда». Где вы находитесь.

– Я недавно в парке, но приблизительно знаю. – Я изо всех сил стараюсь, чтобы это не звучало как оправдание.

– Это невозможно, – она говорит ласково, даже чуть легкомысленно. – Все эти годы место было тайным.

– И все же, кто именно владеет тем участком, где сейчас валят деревья? Брейден сказал, вы расскажете. Это важно.

Я ставлю чашку на землю. Кертис пододвигает ее ко мне и, слегка пожав плечами, шепчет: «Ешь давай».

– Больше никто не знал о Лесном приюте, – говорит старуха.

Сдвинув бейсболку на затылок, я тру усталый лоб. «Лесной приют», или «шелтервуд» – «полог», – так в лесоводстве называют иногда старые большие деревья, которые защищают молодую поросль у их корней. Слово мне знакомо. Я могу дать определение, но это мне мало чем поможет. Кертис, похоже, озадачен не меньше моего.

– Давным-давно жили на чердаке три девочки, – начинает старуха. – Две были из племени чокто: Хейзел тринадцати лет и Несса шести, сироты. Жили на попечении владельцев дома, а спали комнате на чердаке с дочерью хозяйки, Олив, одиннадцати лет. Кроме матери у Олив был отчим, мастер с ранчо мистера Э. Найлза Локриджа, человека, чье имя можно увидеть на фасадах зданий и в учебниках истории. Вероятно, вы о нем уже слышали? Но никогда нельзя верить тому, что пишут в учебниках истории о влиятельных людях. Богачам дано право самим излагать собственную историю, как им заблагорассудится. Сегодня я расскажу вам правду о том, что пережили эти три девочки, если вы хотите знать.

Она встречается взглядом со мной и словно заглядывает в душу. Я вспоминаю пакет мистера Воуды – нечистые на руку судьи, разбиравшие дела по опеке во времена основания штата, и дети, у которых украли право на землю и полезные ископаемые.

– Я знаю об опекунах и дельцах… обо всей поганой системе.

Старуха протяжно вздыхает, словно впитывая историю из окружающего воздуха.

– Тогда вы знаете, что это было опасное время для землевладельцев из числа Пяти племен. Когда их дела перешли в ведение судов по опеке, нечистые на руку дельцы начали стекаться сюда толпами, надеясь разбогатеть за счет аренды и опекунства. Особенно ценились дети, потому что опека над ребенком означала опеку над его землями и доходами. Так и Хейзел с Нессой оказались под контролем людей, которые не приходились им родственниками, но, надо заметить, относились по-доброму. Но мужчину убили, а его вдова вышла замуж за Теско Пила. Две сестры чокто и Олли оказались в доме, полном страха, ссор, побоев и ругани. Но даже здесь Хейзел и Несса оставались рядом. «Я всегда буду заботиться о тебе и защищать тебя», – обещала Хейзел, и Несса, тогда еще слишком маленькая, верила ей. «Однажды мы вернемся домой к семье», – говорила Хейзел, но чем дольше Несса оставалась вдали от кровных родственников, тем хуже помнила их самих и маленькую ферму, где они жили все вместе. Однако держалась за сестру: они вместе играли, смеялись и старались быть детьми, когда была такая возможность. Иногда они принимали Олли в свою компанию, но Теско Пилу это не нравилось. У Олли, все еще оплакивавшей смерть отца, не было никого. Даже матери, пристрастившейся к опиумным порошкам, как и многие местные женщины в то время, когда врачи прописывали их как средство от нервов и меланхолии. Для маленьких девочек, даже если они не сироты или чокто, небезопасно. Понимаете? Теско Пил был очень плохим человеком, работавшим на другого плохого человека. Через суды Найлз Локридж получил опеку над десятками детей чокто, а с ними – и контроль над землями, нефтью и лесами. Он строил большие дома, заказывал частные железнодорожные вагоны, покупал прекрасные новые автомобили, одевал жену и дочерей по последней парижской моде. В молодом штате Оклахома благоденствовали тысячи людей вроде него – сколотившие состояние за счет тех, кого им, прямо скажем, было проще видеть мертвыми, чем живыми. Три девочки на чердаке, конечно, ничего этого не знали. Да и откуда? И вот однажды Хейзел пропала…

Слова старухи отзываются в душе словно пощечины. Дальше мы с Кертисом внимательно слушаем, как она рассказывает историю о двух девочках-беглянках, пегом пони и беспризорных детях, подбиравших еду, выброшенную с проходивших мимо поездов, о жене фермера, которая подкармливала их, о том, как Олли использовала имя Хейзел, чтобы скрыть собственное, и как к ним присоединялись новые товарищи.

Ночь сгущается, а старуха продолжает плести словесную нить: теперь речь идет о том, как дети пришли в Талиайну, где Олли встретила голубоглазого газетчика.

– О… – смеется старуха. – Она основательно влюбилась в него! Ни за что в этом не призналась, но это было видно. Привела его к стоянке бесприютных детей. Амос, Несса, Тула и маленькие Пинти и Кои поделились с ним своими историями, а он рассказал им о мисс Кейт Барнард, первой женщине, избранной на государственную должность в новом штате, которая была готова бросить вызов дельцам. Мисс Кейт приехала выступить в Талиайну по приглашению Федерации женских клубов Оклахомы. Железнодорожники, шахтеры, участницы этих самых клубов съехались в Талиайну тысячами. Самые разные люди – чокто и отпущенники, переселенцы времен бума и иммигранты, все еще разговаривающие на языке своей заокеанской родины. У мисс Кейт нашлись слова для каждого, и с этими словами пришла надежда. Люди радовались так громко, что на многие мили разносились их смех и голоса. Возможно, крики доносились и до этих самых гор.

Старуха машет рукой на лес над нами, где в деревьях внимательно слушают светлячки, а сосны перешептываются, словно эта история им знакома, они даже шелестели ее нам, просто мы не слышали.

– Было здорово думать, что эта крошечная женщина спасет всех беспризорных детей Оклахомы. Но пока газетчики пишут, а политики обсуждают, малышам нужно что‑то есть.

Улыбка старухи быстро гаснет, и история приобретает более мрачный оттенок: женщина с тяпкой и мальчик с ружьем, ужасное бегство среди бури, раненый друг.

– Здесь они и оказались, когда Амос больше не смог идти. Олли знала это место, старую землянку, где они останавливались с отцом. Здесь дети начали строить собственный мир. Мир для племени детей, которые не могли доверять никому.

Она показывает в темноте, где размещались школа, загон для лошадей, банк; тычет в Дозорное дерево Олли, рассказывая о том, как выбирали вождей и делали фонарики из светлячков. Вспоминает о старом-престаром солдате в поисках утраченной любви.

– Дети прожили здесь все лето. – Старуха улыбается и ворошит костер, глядя на потрескивающие угли. – Старшие работали в городе, добывая деньги, а младшие собирали хворост и дары леса. Когда темнело, все рассаживались на этом самом месте и рассказывали у костра истории. Самые разные. Потому что у каждого сироты она своя.

Над головой ночной ветер качает ветви, и блики лунного света, будто лесные духи, завороженные темнотой, ветром и историей, скачут по ним.

– Они были больше чем просто сироты или беспризорники, все эти маленькие жители лагеря Лесной приют – такое имя дала этому убежищу Олли, избранная уполномоченным по именам. Осенью дети собирались, покинув временный приют, подняться высоко в горы, к маленькой хижине, построенной отцом Олли в прекрасной долине. Собирались там построить новый дом с церковью и школой и назвать его Город хранителей леса. Это была мечта. Прекрасная мечта. Дети верили в нее, как могут верить только мечтатели, только дети. Это ведь звучит так чарующе, верно?

Старуха глядит в огонь. Он завораживает ее, а облик рассказчицы – нас.

– Но пусть сказочное название вас не обманывает. Дети, отринутые миром, живут нелегкой жизнью. Желудки их часто пустуют. Чем дольше существовал Лесной приют, тем меньше становилось вокруг хвороста и даров леса. Младшим приходилось с каждым днем уходить все дальше в поисках съестного и дров для костра. Но дети есть дети, и они даже труд превратили в игру и, разделившись на команды, спорили, кто принесет более богатую добычу. Часто выбивались из сил, перетаскивая вязанки с хворостом на многие мили на усталых ногах.

Я смотрю в лес, представляя себе детей, которые одни борются за выживание в этих местах со всеми их опасностями.

– Но есть одна вечная истина… и вам, молодым, лучше запомнить ее, даже если больше не запомните ничего из моих слов. – Рассказчица по очереди смотрит нам в глаза. – Ваша ноша нередко становится вашим спасением. Только по этой причине, из-за необычайно тяжелого груза хвороста, две девочки с чердака, Олли и Несса, не разлучились в тот вечер, когда был уничтожен Лесной приют. В тот день Несса возвращалась домой с маленьким Кои. Оба они брели по дороге, согнувшись под грузом вязанок, когда услышали ржание коней, собачий лай и крики. Взрослые люди приехали, чтобы захватить и увезти беспризорников. Несса и Кои забрались под упавшее дерево и спрятались в листьях. Просидели там всю ночь, опасаясь выйти. Утром услышали, как Олли зовет их… Только лагерь Лесной приют больше не существовал. Все их труды были уничтожены. Все мечты – разрушены. Но времени оплакивать их не было. Сироты быстро понимают, что слезами горю не поможешь.

Она дрожит, кутаясь в одеяло.

– Олли, Несса и маленький Кои собрали все, что нашли: перевернутый горшок, деревянную ложку, вырезанную Дьюи, дорожную палку, немного рыболовных крючков и спичек – и пустились на север через горы куда глаза глядят. «Подальше отсюда, – сказала малышам Олли. – Подальше от Уайндинг-Стейр, туда, где охотники нас никогда не найдут».

Становится тихо, и мы сидим, замерев и глядя на противостояние ночи и светлячков, темноты и света. Я вспоминаю о скелетах в пещере и понимаю, что альтернатива Лесному приюту была куда хуже. Человек-дьявол из баек Мирны Уомблс существовал. И странствовал в этих местах во множестве обличий. Я представляю себе Чарли, одного во всем мире. Сердце обливается кровью.

– Они ушли далеко, – объясняет старуха. – Но пешком, без необходимых вещей это тяжело. В лесу жили тем, что удавалось найти. На фермах, в поселках просили милостыню. Чем дальше они уходили, тем оборваннее становились. И чем оборваннее они становились, тем меньше людей соглашались им помогать. Чем меньше людей соглашались им помогать, тем оборваннее они становились. Чем оборваннее они становились, тем холоднее им было, потому что погода начала меняться.

Рядом со мной Кертис сидит, положив локти на колени и наклонившись вперед. Покосившись на него, я вижу, что он уставился в землю. Мир, который мы покинули всего несколько часов назад, кажется таким далеким. Мне безумно хочется взять этих троих детей за руки и сказать: «Теперь вы в безопасности».

– Разве никогда не получается так, что жизнь может совершить полный оборот? – Старуха снова смотрит на меня, и мы встречаемся взглядами. – Что все вещи, все люди ходят по кругу, сами того не подозревая?

Выражение ее лица становится сочувственным, словно ей кажется необходимым извиниться за ту печаль, которую навевает на меня ее повествование. «Тише, – словно говорит она. – Слушай дальше».

– Той зимой 1909 года мисс Кейт Барнард получила сообщение о беспризорных детях, живущих в пустом дереве и выпрашивающих еду на ближайших фермах. Она решила увидеть все лично и обнаружила их спящими, прижавшись друг к другу, чтобы согреться холодным ноябрьским днем. Дети задрожали, когда она дотронулась до них, и так испугались, что мисс Кейт решила, будто они немые, когда спросила, кто они.

«Мальчика зовут Кои, – наконец отважилась ответить старшая из девочек. – Эта девочка – Несса Раск, а я… Я – Хейзел Раск».

– Значит, Олли продолжала использовать имя Хейзел? – Мое сознание снова обретает ясность.

Старуха сухо улыбается.

– Конечно, Несса знала, что это неправда. Что Олли – не Хейзел, но никогда бы об этом не сказала. Олли однажды спасла Нессу, а теперь Несса могла уберечь Олли от возвращения в тот плохой дом. Они, Олли и Несса, во всех отношениях стали сестрами. Взмолились, чтобы Кои воссоединили с его сестрами. Мисс Кейт была почтенной женщиной с добрым сердцем и в том, 1909-м году обладала большой властью. С помощью миссис Грубе Тулу и Пинти удалось отыскать. Вместе с Кои, Нессой и Олли девочек вместе с группой детей-сирот из племени чероки, которых мисс Кейт взяла под свое крыло, перевели в приют «Уитакер» в Прайоре. Там дети очертили круг нового племени. Миссис Грубе два раза в год приезжала на поезде из округа Пушматаха, чтобы убедиться, что о них хорошо заботятся.

Старуха тихо смеется, словно в этой части истории скрыто намного больше, чем она рассказала, но пока решила об этом умолчать.

– Временами они видели и мисс Кейт, которая появлялась, чтобы проверить учреждения или собрать информацию о детях и их правах на владение землей. Ее департамент благотворительных и исправительных учреждений начал преследовать дельцов и опекунов, а заодно адвокатов и судей по делам об опеке, которые им помогали. У некоторых оказалось больше сотни назначенных судом опекунств. Многие дети исчезли, были помещены в приюты, изгнаны в леса… убиты. Некоторых похищали, едва они достигали совершеннолетия, принуждали к браку или пичкали алкоголем и аптечными препаратами, держа в плену до тех пор, пока не вынуждали отписать все свое имущество.

Старуха умолкает, переводя дыхание, а я смотрю в сторону пещеры, где нашли кости. Чем же таким владели эти три маленькие девочки, что это стоило им жизни? Сначала я едва слышу продолжение ее рассказа. Мои мысли далеко за холмами.

– Участок, принадлежавший Хейзел, так же как и надел комиссии Дауэса, принадлежавший их с Нессой родителям, мисс Кейт удалось отсудить, – говорит старуха. – Земли, где нашли нефть, оказались потеряны безвозвратно. Мисс Кейт несколько лет вела упорную схватку, но слишком глубокий интерес к тому, что женщины из клубов называли индейским вопросом, в конце концов погубил ее. Нефтяные короли вышибли ее с должности. Неудача сломала ее, а мысли о том, скольким детям она не смогла помочь, мучили. Но она сумела изменить жизнь многим, включая Хейзел, Олли и Нессу.

– Кейт Барнард нашла Хейзел? – опередив меня, спрашивает Кертис. – Настоящую Хейзел Раск?

Губы старухи изгибаются в улыбке.

– Совсем наоборот. Хейзел отыскала Олли и меня. Моя сестра вернулась домой. – Впервые она указывает свое место в этой истории – она и есть Несса. – Но это было, уже когда я училась в колледже, а Олли вышла замуж. В свое время Хейзел сбежала, чтобы спасти себе жизнь. В возрасте всего тринадцати лет она забеременела от Найлза Локриджа, к которому обратилась за защитой от приставаний Теско Пила. Потом от стыда и страха решила уйти и в конце концов оказалась в странноприимном доме методистской церкви, где ее приняли. Достигнув нужного возраста, Хейзел приняла миссионерское служение, оставив позади муки прошлого. Прошло много лет, прежде чем она набралась мужества вернуться домой, чтобы отыскать меня. И даже тогда не смогла остаться. И когда она уехала, я последовала за ней миссионером за океан. Думаю, сначала Олли не понимала, почему я покинула ее ради сестры, которая когда‑то бросила меня. Тревожилась, что я люблю Хейзел сильнее, но дело в том, что сестру я просто тоже люблю.

Взяв Брейдена за руку, она нежно поглаживает его ладонь, словно подтверждая, что его бабушка Сорока дорога ей не меньше, чем родная сестра.

– С годами, спустя множество писем и возвращений домой из дальних уголков мира, думаю, Олли все поняла. Она поехала бы с нами, если бы не была очаровательной женщиной с политическими амбициями, замужем за красавцем, которого обожала, и владелицей ранчо, требовавшего управления. В наших душах навсегда остался этот лес, лето в глуши, мечта о создании собственного города – лучшего места, где мы все чувствовали бы себя в безопасности. Доходы с наших земель, плату за выпас скота на лугах и санитарные вырубки в лесах Сорока перечисляла нам с Хейзел, и мы использовали их, помогая детям, которых встречали во время работы.

В уголках ее глаз в неровном свете блестит влага. Кажется, крошечные огоньки горят и там.

– Видите, как получилось? Маленькая мечта, рожденная сиротами в этом лесу, не умерла, а выросла вместе с мечтателями. Ее ветви раскинулись широко, до ближних и дальних мест, до лесов и пустынь, через реки и океаны. Зло не смогло отравить ее. Люди не смогли вырубить. Наводнения не смыли. Она разрослась в дерево жизни – жизней.

В огне трещит полено. Глядя на искры, поднимающиеся все выше и выше, Несса улыбается, заканчивая рассказ о себе и об Олли.

– Многие жили под его ветвями… трудились, радовались, отдыхали, лежали, глядя на небо сквозь его прекрасные тень и свет. Тысячами глаз тысячи цветов мы видели свой Лесной приют.