Отчет показывает, что департамент вмешался в дела 137 детей-сирот. Из 232 индейских сирот в учреждениях штата 137 были ограблены собственными опекунами.

Мы с Тулой шепчемся и хихикаем на бегу, преодолевая расстояние от веранды дома миссис Полсон до прачечной за домом. Моросит мелкий дождь, и мы бежим, прижав белье к груди. Если что‑нибудь упадет в грязь, миссис Полсон вычтет из жалованья. Во всяком случае, так говорит Флэннери, горничная. Миссис Полсон кажется добрее, но мы редко ее видим с тех пор, как доктор прописал ей постельный режим после большого обеда женского клуба. Она на сносях и одного ребенка уже потеряла.

– Тишина и расторопность – вот за это вам здесь платят, – твердит нам Флэннери, толстая тетка с сильным ирландским выговором; подагра мешает ей заниматься стиркой, а в прачечной жарко, словно в чайнике. – От вас проку мало. Оборванки, вот вы кто.

По правде, мы с Тулой вдвоем обходимся дешевле, чем одна взрослая прачка, и Флэннери это знает. Выглядим прилично: я – в красном платье с передником, а Тула – в шляпке Нессы и платье с голубым поясом-лентой, которое я порвала в тот день, когда подстрелили Амоса. Мы с Тулой подрубили подол и зашили прорехи взятыми взаймы иголкой и нитками. Потом сделали краску из вываренной коры орешника и перекрасили платье в коричневый цвет, чтобы скрыть пятна. Выглядит оно неплохо, только Туле, маленькой и очень худой из-за того, что отдает свою еду Пинти и Кои, великовато.

Несса тоже подкармливала бы их, но я против.

– Несси, ты должна хорошо расти и присматривать за маленькими. Тебе нужна еда. – Потом я взяла ее за руки и напомнила, что она теперь – старшая девочка в лагере после того, как совет проголосовал, чтобы мы с Тулой работали в городе, а Дьюи приглядывал за Гейблом и водил пони и мула пастись в поле. Задача: приводить старика с мулом и Скиди домой до наступления темноты. Чтобы не получилось как в прошлый раз, когда Гейбл с моим пони ушел на три дня, а потом вернулся, распевая:

Разбиты в кровь и устали ноги;

Долог путь, и горы пусты;

Скрывает сумрак одинокий

Тропинку бедной сироты.

Зачем послали злые люди

Меня туда, где лес густой?

И только ангелы на небе

Следят за бедной сиротой.

Но ветер тих, и месяц полон,

И звезды светят вдалеке —

Господь явил свою заботу

И милость к бедной…

Песня привязалась. Я и сейчас ее пою, раскладывая белье в прачечной. Тула лягает меня босой ногой. Мы не смогли добыть ей только обувь, но летом многие дети бегают босиком.

– Ты чего пинаешься? – спрашиваю я, глядя, как она натирает на терке брусок дорогого магазинного мыла жилистыми руками.

– О где же ты был, Билли мой, Билли мой?.. – поет она, прекрасно попадая в мелодию.

Мы вместе учили слова и песни – на чокто и на английском. Туле все легко дается, а я, оказывается, помнила больше слов на чокто, которые слышала от старика Изома из конюшни и индейских детей из школы, чем мне казалось раньше.

– Где же ты был…

– …Милый Билли, – вступаю я, поняв, что Туле хочется исполнять более веселую песню, и мы продолжаем вместе: – Я искал себе невесту, чтобы жить в согласье вместе, но она еще юна и живет с мамой. О где…

– О где…

Тула притоптывает ногой по мокрому полу, не отрываясь от работы. В этом вся она – обожает музыку. Если не знает или не может придумать слова, просто мычит себе под нос или насвистывает. Мы успеваем спеть песенку про Билли от начала до конца три раза и выливаем воду из котла в большую ванну, после чего несем горячий медный котел к резервуару, чтобы снова залить в него воду и прокипятить все простыни, салфетки, одежду и белье для отбеливания перед стиркой.

– Из-за гор она приедет… – начинаю я, пока мы ковыляем по двору, таща вдвоем полный котел.

Думаю, хватит петь про Билли, ухаживания и жизнь домохозяйки. Тула с Амосом и так уже слишком неравнодушны друг к другу.

– Кейю! Нет! – протестует Тула, когда котел покачивается, словно толстяк, перебравший виски. – Полли ставит котелок, Полли ставит…

Выбор песни так сильно смешит меня, что я едва не роняю свою сторону котла, но уже собираюсь запрокинуть голову и присоединиться к ней, как из задней двери выходит Флэннери, чтобы скормить остатки завтрака птицам.

– Вам что, за песни платят? – злобно смотрит она на нас. – Поставьте котел на огонь побыстрее. Я пошлю вас за покупками в город, пока дождь немного утих. Хозяйка хочет на ужин персиковый пирог.

Ты с Тулой удивленно переглядываемся. Персиковый пирог означает, что в мусоре будут липкие сладкие консервные банки. Мы с Тулой получим настоящее лакомство из бака после того, как Флэннери уложит близнецов спать и займется пирогом.

– Да, мэм. – Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть, какие остатки завтрака отправляются за окружающую дом живую изгородь из вьющихся роз в человеческий рост.

«Похоже, тосты с джемом, с ветчиной и овсянка».

– И, пока будешь в городе, забери грязное белье у старого Полсона, – бросает Флэннери через плечо, возвращаясь в дом. – А эту оставь присматривать за прачечной. – Она никогда не называет Тулу по имени.

Едва мы успеваем поставить котел на место, как Флэннери звонит в колокольчик на заднем крыльце, извещая меня, что список покупок висит на черном железном зажиме, где разносчик оставляет счета за молоко, сливки, сыр и яйца.

– Я постараюсь побыстрее, – обещаю я, прежде чем оставить Тулу присматривать за кипятящимся бельем. – Ты ведь помнишь, как это делается, верно? Из котла – в воду для стирки, берешь валек и мешаешь им вверх – вниз – по кругу, вверх – вниз – по кругу. Вода, которая переливается, уходит через люк в задней стене и оттуда по водостоку сливается в розы миссис Полсон.

Тула останавливается и кладет ладонь на бедро. Мы уже третью неделю здесь стираем. Ей ничего не приходится объяснять дважды.

– Но сначала я подберу остатки от завтрака. Прикроешь меня, хорошо? Если появится Флэннери, свистни куропаткой.

Она становится так, чтобы ей через затянутое сеткой окно было видно дом.

Я спешу забрать список покупок, потом ныряю в заросли роз у задней калитки и запихиваю остатки еды в мешочек для муки, который достаю из кармана.

В зарослях жимолости через дорогу шуршит не то дикая кошка, не то бродячая собака, не то любопытная белка, которой не терпится подзакусить. Птичий свист Тулы вспугивает меня до того, как я успеваю все собрать, поэтому приходится, свернув мешок, бросить его через вьющиеся розы к задней стене прачечной; остатки станут добычей птиц или того животного, что затаилось в кустах.

Я, не снимая шляпки, бегу на рынок, уклоняясь от мужчин и лошадей, фургонов, бродящих по улицам кур и женщин чокто, несущих пашофу [13] на продажу пассажирам поезда. Четверка дрянных мальчишек, с которыми любит водить компанию Дьюи, сидит на корточках в тени, по-видимому рассчитывая что‑нибудь у кого‑нибудь стащить.

Минуя высокое здание из красного камня, в котором находится городская прачечная, я вижу в окне худое девичье лицо. Девочка одета в простую белую сорочку, у нее голые плечи и тонкие руки. Длинные рыжие волосы висят мокрыми веревками. Похоже, жара внутри адская, намного хуже, чем в прачечной миссис Полсон. Девочка следит за мной взглядом, но, когда я оборачиваюсь, не улыбается. Я машу ей рукой, и она прижимает ладонь к стеклу. Кожа на ее пальцах растрескалась и покраснела.

Я надеюсь, что мисс Кейт скоро приедет за девочкой, потому что даже после того, как женщины из клуба решили сами заниматься стиркой, прачечная закрываться и не собирается. Талиайна больше не тот сонный городок, куда мы с папой время от времени спускались с гор. Торговля индейскими землями идет бойко, и все больше людей на фургонах и со снаряжением приезжает в надежде на удачную сделку.

На каждую лошадь, способную тащить фургон или нести всадника, сразу находится десяток покупателей. К завтрашнему дню их станет одиннадцать, а еще через день – двенадцать.

Каждому мужчине непременно нужна жена. Объявления свах и торговцев землей висят рядом. Некоторые приезжие могут прямо на улице остановить девушку с распущенными волосами – верный признак, что не замужем, – и предложить ей себя в супруги, даже если она еще слишком юна.

Мне не терпится оказаться подальше от всей этой суеты: поскорее подняться в горы и заняться строительством нашего собственного города. Я рисую его в старой тетради из папиного рюкзака, продумывая планы. Но на покупку гвоздей, бечевки, муки, сахара и огородных семян нужны деньги. Поэтому мы с Тулой продолжаем стирать и часть заработанных средств помещаем в Банк Лесного приюта, который спрятали под корнями большого дерева возле ручья. До конца лета мы, вероятно, сумеем накопить даже на пару кур-несушек и петуха.

Ради этого стоит таскать котлы и рисковать вылазкой в город за продуктами и стиркой, если нужно.

Запыхавшись, я добираюсь до магазина, где покупает продукты миссис Полсон. Торопливо обойдя его, звоню в колокольчик у завешенной сеткой задней двери, передаю продавцу список и сообщаю ему, для кого все это. От предложения зайти отказываюсь.

Вскоре в переднюю дверь входит миссис Тинсли, поэтому я прижимаюсь к стене. Эта женщина умеет заболтать до смерти, постоянно сыплет вопросами. А когда нанимает на работу, всегда находит причины заплатить меньше, чем обещала. Эти ее черты я знаю по собственному опыту.

Продукты наконец собраны; какая удача уйти, не попавшись миссис Тинсли на глаза! Проходя по переулку, чтобы забрать грязное белье у свекра миссис Полсон, я заглядываю в коробку из магазина, чтобы посмотреть на консервированные персики. Мне не терпится взять веточку и с ее помощью добыть все, что останется в банке после того, как мы достанем ее из мусора. При мысли об этом у меня текут слюнки. Я стучу в заднюю дверь дома старого Полсона и кричу, что пришла забрать стирку.

– Халито! [14] – улыбается он, открыв дверь.

Положив сверток, завязанный в простыню, поверх коробки, спрашивает, точно ли я смогу все донести.

– Да, сэр, – отвечаю я.

Он с улыбкой опирается на трость, протягивает руку, чтобы проверить мои бицепсы, и удивляется.

– Крепкая, как лесоруб, – заявляю я. – Сама бы пошла валить деревья вместо стирки, но не хочу отнимать работу у мужчин.

Полсон запрокидывает голову и смеется. Потом достает из кармана рубашки коричневую карамельку и, положив ее поверх свертка со стиркой, подмигивает мне. Он – приветливый старый вдовец, во времена Индейской территории занимавший высокий пост в правительстве чокто и владевший гостиницей. Обожает рассказывать о людях, которые там останавливались. Мне нравится его слушать, но собирается дождь. Поэтому я говорю ему: «Якоке!», благодаря за угощение. Добавляю на ломаном чокто: «Мне лучше идти, пока не начался дождь», и он смеется. Погладив меня по голове, советует продолжать в том же духе и отпускает.

Я так тороплюсь, что едва успеваю заметить на своем пути другого человека. Подняв взгляд с пары босых ног в грязи по простой коричневой юбке и паре рук, держащей корзину со сложенной одеждой, я вижу лицо одной из девочек из прачечной. Мы обе замираем. Девочка светловолосая, с кожей белой, словно фарфоровая чашка. Вид у нее печальный и болезненный, как и у той, что я видела в окне.

– Все хорошо? – спрашиваю я, хотя мы всего лишь напугали друг друга.

– Работать, Эвелин!

Голос владельца прачечной раздается так близко, что я невольно отступаю. Обернувшись, выглядываю из-под полей шляпки и вижу его на задней лестнице в нескольких шагах от меня. Это высокий, худой, длиннорукий мужчина в рубашке с закатанными рукавами. Я не отваживаюсь посмотреть ему в лицо.

– Эвелин! – повторяет он еще резче и спускается с крыльца на сырую землю. – Доставь человеку стирку. Уверен, он тебя ждет не дождется. И постарайся не наследить на коврах, пока меняешь постельное белье. Это хороший клиент. – Девочка спешит по своим делам, и я слышу чавканье грязи под ее ногами, а мое собственное сердце начинает бешено стучать, и тут он обращается ко мне: – А это кто тут у нас?

Вцепившись покрепче в коробку, я отступаю на шаг, не поднимая головы.

– О, не стесняйся. – Он тихо и дружелюбно смеется. – Эвелин не хотела тебя напугать.

Его обутые в грубые кожаные ботинки длинные ноги шагают ко мне – раз, два, три, четыре. Останавливаются точно на том месте, где стояла Эвелин. Я открываю рот, но не могу проронить ни слова.

– Ну вот, ты невредима, – он присаживается на корточки, чтобы заглянуть мне под шляпку, и в его карманах звенят монеты. – Но мы ведь напугали тебя, верно?

Я качаю головой, оборачиваюсь и смотрю вдоль переулка в сторону задней двери мистера Полсона, надеясь, что он еще там. Но его нет.

Пальцы хозяина прачечной ложатся на мою руку, легкие, словно птицы, потом вдруг крепко хватают меня выше локтя.

– Успокойся. Заходи, присядь и приди в себя. Внутри сухо.

– М-мама ждет меня дома, – еле вдохнув, отвечаю я, но получается только шепот.

– Конечно, – отвечает он. – Но я не могу тебя так просто отпустить.

Он тянет меня за руку. Я упираюсь. Его взгляд встречается с моим. Глаза у него серо-голубые и холодные, словно зимнее небо.

– А я тебя знаю, – говорит он. – Я никогда не забываю милое личико.

Коробка с покупками наклоняется. Я прижимаю подбородком сверток с бельем и качаю головой.

– Нет, сэр.

– Будет по-моему. – Он наклоняется так близко, что между нами совсем не остается свободного пространства.

Он щелкает пальцами – раз, два, три. На третьем щелчке между большим и указательным пальцами словно по волшебству появляется серебряная монета в полдоллара. У меня перехватывает дыхание: «Я уже когда‑то видела такой фокус. Но где?»

– Или я ошибаюсь? – Монета исчезает, потом появляется и исчезает снова.

Я смотрю, стараясь не моргать. «Как у него это получается?»

Наконец монета оказывается у него в другой руке, и я понимаю, что он выпустил мою руку, чтобы фокус удался. Говорю себе: «Давай, беги!» Но просто стою на месте, завороженно глядя на серебряную монету. Потом монет становится две – по одной в каждой руке.

– Мне нужна девочка как раз твоего размера, – говорит он. – Нужно перешить несколько платьев. Плата – пятьдесят центов, и все, что от тебя требуется, это надеть платье и стоять неподвижно, пока я работаю. Справишься? Начнем завтра… скажем, в три часа? Если подойдешь, то перейдем к следующему платью.

Я сглатываю комок в горле и смотрю на монеты. На них можно купить все, что нам нужно. Запросто. Никакого больше кипячения белья в душной прачечной.

– Сколько?

– Платьев?

– Да, сэр. – Руки начинают болеть, и я поудобнее перехватываю коробку с покупками.

– Не меньше дюжины. Может, и больше.

«Шесть долларов!»

– Прекрасные шелковые нарядные платья, – говорит мужчина. – О, и нам не нужно будет говорить об этом твоей матери. Наш уговор… останется между нами.

«Ты наконец‑то почувствуешь, что такое шелковое платье, Олли, – говорю я себе. – И шесть долларов!»

– Платья предназначены для званого ужина. – Его губы улыбаются, а вот глаза – нет. – Ты когда‑нибудь бывала на таком?

Мысли вдруг возвращаются в реальность. Я отступаю в сторону, делая вид, что пытаюсь удержать равновесие под тяжестью коробок с покупками.

– Мама обещала, что следующие две недели я буду помогать одной вдове.

– В самом деле?

Над головой грохочет гром, и упавшая ниоткуда капля дождя шлепается на поля моей шляпки и стекает вниз.

– Да, сэр. И мне очень жаль. Мне лучше… поскорее вернуться домой.

Я отступаю достаточно далеко, чтобы он не мог до меня дотянуться, и разворачиваюсь, дрожа от страха.

– Олив…

Услышав это, я не сдерживаюсь и разворачиваюсь. Карамелька съезжает со свертка и падает в грязь. Я не смею ее подбирать.

Хозяин прачечной улыбается, демонстрируя все зубы.

– Первое платье… – он смотрит мне в лицо и кивает, словно ответил самому себе на какой‑то вопрос. – Оно оливково-зеленое. Как раз для тебя. Значит, увидимся через две недели?

– Да, сэр, – с трудом отвечаю я.

Поднимается холодный ветер, и градины стучат по жестяным крышам. Дзинь! Дзинь! Дзинь! Прижав подбородком сверток с бельем, я бегу со всех ног и не останавливаюсь, пока не миную ворота дома миссис Полсон.

Когда я взлетаю по ступенькам, Флэннери отрывается от развешивания веревок для сушки белья на крыльце и смотрит на меня.

– За тобой что, черти гонятся? – спрашивает она.

К глазам подступают слезы, но я понимаю, она имеет в виду погоду. Ставлю покупки на лавку возле двери, потом хватаю узелок с бельем старого Полсона и спешу в нашу прачечную без единого слова. Оказавшись внутри, я прижимаюсь спиной к стене, гляжу вверх на потолочные балки и хватаю ртом воздух. «Олив… Оно оливково-зеленое. Как раз для тебя. А я тебя знаю».

Действительно знает?

«Я никогда не забываю милое личико».

Где я раньше видела такой фокус с монетой?

Положив руку мне на плечо, Тула спрашивает, все ли хорошо. Потом я даже вспомнить не могу, на чокто или по-английски. Просто киваю в ответ. Не могу рассказать ей о хозяине прачечной. Никому не могу.

Сквозь шум в моей голове прорывается звук, исходящий из-под рабочего стола в углу. «Это хозяин прачечной! Он пришел за мной!» Но я понимаю, что это глупости. Он не видел, куда я побежала. Здесь ему меня не отыскать.

Шум повторяется. Я пересекаю прачечную в два размашистых шага и поднимаю скатерть, которой накрыт стол.

На меня смотрят огромные голубовато-зеленые глаза под копной черных волос, обычно вьющихся, но сейчас настолько безжизненных, что они торчат во все стороны. Этот ребенок не один, рядом примостился второй, поменьше, с прямыми волосами, наверное, чокто. Насчет зеленоглазого я не уверена, но мне кажется, это девочка, пусть она и одета в мальчишечий комбинезон, порванный ниже колена.

Тула начинает лопотать, мешая английский и чокто. Что‑то про дождь, мешок с едой и розы миссис Полсон.

«Должно быть, их я и слышала сегодня в кустах. Не белок или кошек. Двоих детей».

– Тула, что ты делаешь?! Зачем ты их сюда впустила?

– Омба чито, – она показывает пальцем в окно, где ветер яростно раскачивает ветви деревьев и молнии рассекают небо. – Сильный ливень.

– Если Флэннери нас увидит, то прогонит всех и насплетничает.

«Хозяин прачечной узнает, и мне придется идти работать на него».

– Скажи им, чтобы вылезли через люк в конце стола. Им нельзя здесь оставаться.

– Еще чуть-чуть, – шепчет девочка постарше.

Значит, говорить она умеет.

В ушах словно стучит молот. Мне хочется проснуться и понять, что весь этот день – просто кошмарный сон.

– Мы будем сидеть тихо-тихо, – шепчет девочка и тянется к скатерти, чтобы снова ее опустить.

С минуту мы тянем ее каждый на себя, словно две дворовые собаки, вцепившиеся в кость.

– Отпусти, – говорю я ей.

– Тише… – шепчет она.

– Ты не…

Небеса разверзаются. На этом все заканчивается. Придется ждать, пока не закончится ливень или пока мы не закончим всю дневную работу.

Я отпускаю скатерть и пытаюсь притвориться, что девочек здесь нет, но всю вторую половину дня, пока мы стираем, отжимаем и развешиваем белье на крыльце, стараюсь о них не думать. Когда я наконец стою у задней двери и получаю плату, Флэннери упирается кулаками в бедра.

– Как у тебя сегодня с везением, а? Я тут думала прибраться в прачечной, но решила, что мне не понравится тамошняя грязь. Ты меня поняла, девочка?

Я киваю и хватаю монеты, а потом ковыляю по ступенькам на нетвердых ногах. Трудно сказать, что именно видела Флэннери, но этих детей лучше держать отсюда подальше.

Так в Лесном приюте появляются Кора и Эффи, отпущенные на волю рабы чокто, как и Амос. К ним в дом пришел юрист и сказал, что их тетя и дядя не могут быть опекунами девочек после смерти родителей и суд выбрал опекуна, чтобы не допустить кражи принадлежащих им денег за землю и лес их собственными родственниками. Кора и Эффи глазом моргнуть не успели, как оказались в сиротском приюте. Сбежали: вылезли в окно и спустились по водосточной трубе. Теперь они не знают, где их семья, и есть ли она еще, и где их дом, и как туда добраться.

Так нас становится десять, включая старика Гейбла, или девять, пока он странствует на пару с мулом. Кора умеет ловко устраивать ямы-ловушки и силки на дичь, только она властная, упрямая и постоянно сквернословит. У нее нет подходящей одежды для работы в городе, но с таким поганым ртом ей все равно не найти работу.

Дьюи недоволен, потому что в голосовании теперь участвуют еще две девочки, и не проходит и недели, как он оставляет Гейбла в лесу и едет в город, причем на моей лошади. Уже почти совсем темно, когда он возвращается с распухшей губой и подбитым глазом, мятными леденцами в кармане и пригоршней монет, которые выиграл в пристенок и карты. Следом за Скиди идут двое мальчишек, которые спасли Дьюи шкуру, когда городские ребята решили задать ему трепку. Вид Финниса и Фергюса мне сразу не понравился. Они сбежали от фермера, одолжившего их из работного дома в Арканзасе, и старше и крупнее всех, кроме Амоса. Я уверена, что законники разыскивают беглецов, особенно когда речь идет об арендованных.

Но хуже всего то, что, уехав в город, Дьюи оставил Гейбла спящим под деревом, пока мул пасся поблизости. Даже глубокой ночью старик не вернулся. Мул пришел утром один. Мы искали Гейбла повсюду, но нашли только кожаную сумку, которую он носил на плече. В ней оказались маленькая военная флейта с латунными концами, выцветшая черная лента с детским серебряным кольцом на ней, складной свечной фонарик и маленькая книжка, зачитанная до такой степени, что страницы начали крошиться при прикосновении. «Эванджелина» Генри Уодсворта Лонгфелло. На первой странице – еле различимая от старости рукописная надпись: «Моему любимому. Читай и перечитывай эту книгу и думай о нас. Для сердца нет непреодолимого пути».

Под этой надписью бумага протерта насквозь, поэтому мы так и не узнаем, кто ее оставил. Вот и все, что нам осталось от Гейбла.

Дьюи говорит, что мул, скорее всего, сбежал, а Гейбл поехал куда‑нибудь на попутном фургоне. Но я надеюсь, что он наконец нашел тот источник, о котором иногда говорил… Тот волшебный источник, заглянув в который можно увидеть свою истинную любовь. Надеюсь, его старое тело обрело покой и он теперь вместе с Анджелиной.

После этого мы с Тулой начинаем ездить в город на Скиди и Молоке. Под каждым кустом, за каждым камнем мне мерещится хозяин прачечной. Верхом я чувствую себя увереннее, но понимаю, что по дороге вообще рискованно ездить. Джулай Джойнер со своей бандой где‑то затаился, когда за их головы объявили награду в четыре тысячи долларов. Одни говорят, что отправился на север, на бывшую территорию чероки. Другие утверждают, что укрылся в Уайндинг-Стейр. Путники по-прежнему передвигаются группами, а библиотечный фургон и вовсе перестал ездить. Я надеюсь, что банду скоро поймают.

Две недели до встречи с хозяином прачечной истекают, и я убеждаю себя, что он, возможно, уже нашел себе какую‑нибудь другую девочку моего размера и на самом деле вовсе не знает мое имя, а первое платье действительно оливково-зеленое. Но по ночам во сне он или Теско Пил гоняется за мной, я пытаюсь бежать, но ничего не получается. Потом просыпаюсь на своем лежаке в землянке вся в поту и хватаю ртом воздух. Свернувшись калачиком рядом с Нессой, думаю: «Нужно подниматься в горы. Уходить поскорее».

Беда в том, что теперь нам приходится кормить одиннадцать ртов, и монеты, которые можно получить за женский труд, копятся очень медленно, как и говорила мисс Кейт. Каждое утро отчаяние охватывает меня все сильнее. Тень нависает надо мной, и мне тревожно. «Сегодня должно случиться что‑то плохое».

Однажды днем заметив, что передняя дверь большой прачечной распахнута, я торопливо перехожу на другую сторону улицы. Все окна открыты, и внутри тихо, как в склепе. Из дверей выбегает бродячая собака.

Я заглядываю в газетную контору мистера Бразертона, и он говорит мне, что хозяин прачечной ускользнул посреди ночи и забрал девочек с собой. На следующий день в доме Полсонов Флэннери рассказывает, что горожане и несколько бывших легкоконных полицейских чокто схватили хозяина прачечной после того, как он попытался заманить двух маленьких девочек в свой фургон, думая, будто его никто не видит. Флэннери хватается за горло, изображая повешение, и вываливает язык. Потом улыбается и крестится.

– Мрачная кара за дьявольские поступки. Хорошо, что его душе не будет покоя.

Она говорит мне и Туле, что, как только в городе появится приличная прачечная, мы ей больше не понадобимся.

Но миссис Полсон не расстается с нами ни на следующей неделе, ни через неделю. Говорит, ей нравится возможность стирать белье дома. К тому же нужно еще мыть окна и поддерживать порядок во дворе, да и других работ, с которыми Флэннери трудно справляться, тоже хватает.

К середине июля в газете появляются объявления о найме мужчин и сильных мальчиков для сбора урожая, на сенокос и рубку дров на зиму с укладыванием их в поленницы. Пересчитав деньги в Банке Лесного приюта, я понимаю, что, если мы хотим к осени купить припасы в дорогу, мальчикам нужно ходить на охоту, рыбалку и в горы на поиски банды Джулая Джойнера в надежде разбогатеть за счет объявленной награды.

В субботу, закончив уборку после чаепития женского клуба, мы с Тулой сидим на задних ступенях церкви, ожидая, пока священник и любопытная миссис Тинсли приберутся в доме, чтобы покопаться в мусоре. Я провожу время за чтением объявлений о работе в газете, в которую одна из дам завернула булочки к чаю.

– Добрая Женщина? – Тула хочет узнать, нет ли в газете статьи миссис Грубе.

Мы регулярно читаем их вечером у костра. После чтения газеты Тула рассказывает старые сказки чокто, Дьюи – байки из шахтерской жизни, Финнис и Фергюс описывают работу на ферме, а Кора и Эффи ругают сиротский приют. Я пересказываю папины истории о затерянных золотых приисках и большой каменной голове, которую мы видели во время поисков сокровищ. Папа утверждал, что это был лесной великан, который провалился в яму и не сумел выбраться.

– Статью миссис Грубе поищем потом, – говорю я Туле. – Послушай вот что… – Я читаю вслух объявления о работе и повторяю: – «Мужчины и сильные мальчики». Так тут сказано.

Мне даже не нужно смотреть на Тулу, чтобы заметить, как скривились ее губы. Она понимает, на что я намекаю.

– Кейю! – она качает головой с такой силой, что шляпка сползает набок. – Работать город – только ты и я.

– Послушай! Деньги не…

– Пф-ф! – она машет на меня тыльной стороной ладони; костяшки пальцев у нее красные и опухшие, как у девочек из той прачечной. – Это ты меня послушай. Только мы.

Потом Тула говорит, что она председатель и это ее решение. На самом деле проблема в том, что Амос уже достаточно окреп, чтобы работать, и Тула боится: если он придет в город, его подстрелят или посадят в тюрьму.

Я топаю ногой, чтобы заставить ее замолчать, но тут же об этом жалею, потому что ноги у меня за лето сильно выросли и пальцы на них теперь скрючены и покрыты мозолями.

– Так вот, а я тебе говорю, что у нас теперь одиннадцать человек, которые уйдут в горы. Одиннадцать! Мы не можем зарабатывать деньги только вдвоем. – Я потираю пальцы на ногах прямо сквозь кожу ботинок. – И эти ботинки мне жмут, а у нас только у половины есть обувь. Без нее мы не переживем зиму в горах.

Я чувствую, как Тула начинает шевелить мозгами, и продолжаю, пока она не начала возражать.

– Нужно, чтобы и другие работали. Девочка без приличного платья работы не найдет, поэтому Кора не подходит. Несса, Пинти, Кои и Эффи слишком малы. А мальчикам на сенокосе приличная одежда без надобности. Да и обувь тоже. На фермах многие мальчишки ходят босиком.

Я заставила Тулу задуматься, теперь можно оставить ее в покое. После того как священник и миссис Тинсли выходят через переднюю дверь, я несусь к бочке для отходов и нахожу там недоеденные булочки, пару жестяных банок, моток джутовой бечевки, две почти догоревшие свечи, немного марли и две стеклянные банки с щербинами по краям.

Последние – самая важная находка, потому что я знаю, как найти им применение. Когда хочешь, чтобы голосование прошло по-твоему, нужно заранее «смазать колеса». Я узнала это из статей миссис Грубе о подвигах Кейт Барнард в законодательном собрании.

Тем вечером вместо сказок я отправляю всех детей ловить светлячков; мы запихиваем их в две жестянки, накрытые марлей. Когда набираем достаточно, я снимаю марлю, прикладываю горлышки банок к жестянкам, и светлячки поднимаются под стекло.

– Волшебные фонарики, – говорю я и завязываю бечевки поверх обоих конструкций, словно ленты на рождественском подарке, бантом, который служит ручкой.

– Ничего себе, – Финнис едва не тычется носом в банку. – Никогда такого не видел.

– Красиво… – Кора, как зачарованная, вертит головой так, что волосы разлетаются. – Можно подержать?

Мы передаем фонарики из рук в руки по кругу, освещая одно лицо за другим. Воздух наполняется смехом и радостными вскриками, а я рассказываю историю о банде Светлячков и дерзком ограблении поезда, которую сшиваю из папиных рассказов, словно лоскутное одеяло. Думаю, он бы не обиделся.

Воскресным утром Тула созывает нас на совет. Сев, она указывает пальцем на меня и объявляет, что Олли хочет что‑то сказать. Все поворачиваются ко мне.

– А чего это она будет говорить? – тут же начинает брюзжать Дьюи, пытаясь не дать мне выступить.

Но я встаю и рассказываю об объявлениях о работе и о мальчиках. Дьюи и его банде это не нравится. Финнис и Фергюс сбежали от фермера, который бил их бичом и ручкой от мотыги. А Дьюи хочет только лазать по лесу в поисках пещер с кладами, ради которых, по его убеждению, в эти места пришел Гейбл.

– Я бы поработал, – наконец говорит Финнис. – Но только не на того, кто дерется кнутом или делает другие дурные вещи.

У сидящего рядом с ним Фергюса глаза на мокром месте и дрожат руки, хотя ему двенадцать и он уже большой мальчик. Нервничает в последнее время. Амос говорит, что Дьюи, Финнис и Фергюс, пытаясь отыскать сокровища, наткнулись на что‑то плохое. У Фергюса начались кошмары, но мальчишки отказываются говорить, что видели.

– Мы станем наниматься только к хорошим людям. – Амос похлопывает Фергюса по плечу. – К тем, кто никого не бьет и ни в кого не стреляет.

– Мы с Тулой поспрашиваем в городе и узнаем, на кого работать безопасно, – говорю я, потому что чувствую, что чаша весов склоняется в мою пользу. – Если будем добывать деньги вшестером, накопим на припасы и нескольких кур с петухом. А потом уйдем в горы и построим там Город хранителей леса, – я впервые произношу эти слова вслух, кажется, выпускаю кусочек своей мечты в открытый мир. – Я решила дать ему такое имя.

– Красиво, Олли, – говорит Амос. – Город хранителей леса.

Я показываю им свои рисунки в папиной тетради, и все улыбаются, за исключением Дьюи.

– Нам, мальчикам, для работы на ферме в Талиайне понадобится мул, – он пристально смотрит мне в глаза.

– Мула вы не получите.

– Если будем наниматься с мулом, заработаем больше.

– Ты ничего не понимаешь в фермерстве, какую животину тебе ни дай, Дьюи. И наш мул уже слишком стар.

– Ты не главная в…

Тула стучит по полому бревну и говорит, что разговоров достаточно и пора голосовать. Прежде чем она объявляет, что пора поднимать руки, я успеваю сказать еще кое-что.

– Еще я считаю, что мы должны дать мулу новое имя вместо Молока. Думаю, лучше назвать его Светлячком в честь волшебных фонариков, которые я сделала для всех нас. Давайте начнем с этого?

Тула соглашается, а я смотрю на Дьюи, улыбаюсь и думаю: «Вот так бы мисс Кейт и смазывала колеса».